355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Луиджи Бертелли » Дневник Джанни Урагани » Текст книги (страница 1)
Дневник Джанни Урагани
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 20:15

Текст книги "Дневник Джанни Урагани"


Автор книги: Луиджи Бертелли



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Вамба
Дневник Джанни Урагани

Переводчик благодарит за русский вариант названия О. Гуревич и Г. Д. Муравьеву.

Любое использование текста и иллюстраций разрешено только с согласия издательства.

© Тименчик К. М., перевод, 2014

© Гуревич О., предисловие, 2014

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательский дом «Самокат», 2015

* * *

Предисловие

Вы никогда не задумывались, что произошло с Пиноккио, когда тот из деревянной куклы превратился в живого мальчика? Каким он стал мальчиком? Начал ли прилежно ходить в школу? Делать уроки? Стал ли утешением своего «бедного отца»? Не знаю, как было на самом деле. Но в пространстве итальянской литературной традиции есть мальчик, который очень похож на живого Пиноккио. Его зовут Джованни Стоппани, но гораздо чаще кличут Джанни Урагани. Джанни – потому что он ещё достаточно мал, Урагани – потому что производимые им разрушения очень велики.

У Джаннино есть не только папа (вполне обеспеченный и серьёзный человек, а не бедный плотник), но и мама, и ещё три сестры и служанка Катерина. У семьи Стоппани, в отличие от бедного плотника Джеппето, есть дом во Флоренции, они не страдают от голода и даже нередко едят разнообразные пирожные. А при этом мальчиком Джанни двигают те же импульсы, что и деревянным буратино Пиноккио: с одной стороны, желание стать «утешением для своего бедного папы», а с другой – скука. Любознательному Джаннино часто не с кем играть и не с кем поговорить. Потому он вверяет свои мысли страницам дневника и придумывает себе всё новые забавы и приключения, часто не рассчитывая их последствий.

Но есть и ещё важная причина его постоянных поисков и происков. Неудержимое стремление к правде. Решительное непонимание мира взрослых, которые относятся к правде так гибко, что порой предпочитают неправду, а говорящий правду оказывается в глупом положении или позорит семью. Как это произошло с Джаннино, который честно рассказал тёте Беттине, что связанное ею в подарок одной из его сестёр на свадьбу одеяло вовсе не понравилось новобрачным и лучше бы она забрала его домой, а вместо него привезла бриллианты. Стремление к правде неизбежно становится неудобным для мира, потому что порождает стремление к свободе и изобличает лицемерие. Джанни не может понять, почему Джиджино Балестру отправили в страшный пансион за то, что он накормил пирожными из отцовской лавки деревенских оборванцев, если отец Джиджино – социалист и вечно разглагольствует о социальной справедливости.

Весёлая книжка о проделках маленького мальчика становится печальной книжкой об абсурдном мире лжи и притворства. Недаром её автор написал её не под собственным именем. Луиджи Бертелли (1858–1920), журналист, основатель и главный редактор газеты «Воскресный журнальчик», творил под псевдонимом Вамба. Так звали шута Седрика Саксонского из «Айвенго». Шут рассказывает смешное, за которым скрывается правда. Наследник многовековой традиции, шут – юродивый, притворяется, что написал детскую книжку, а обращается ко взрослым. Развлекает читателя, заставляя смеяться, а на донышке этого смеха – горечь правды.

Вышедший сначала в газете в 1907–1908 годах, а затем в книге в 1920 году «Дневник Джанни Урагани» стал одной из самых любимых детских книг в Италии. Само его имя «Джанбурраска»[1]1
  Burrasca – буря на море (ит.).


[Закрыть]
стало нарицательным. Так в Италии называют непоседливых и изобретательных проказников. Теперь, благодаря замечательному переводу Ксении Тименчик, и у нас есть возможность познакомиться с Джанни Урагани, сопереживать его приключениям, вместе с ним смеяться и бояться, ужасаться и радоваться. К тому же это очень полезная книга для родителей – почитав её, вы сразу поймёте, почему с ребёнком надо побольше играть и разговаривать, придумывая ему всякие интересные и не слишком опасные занятия, и почему так важно быть с ним честным.

Ольга Гуревич

20 сентября

Готово. Я срисовал сюда листок календаря с сегодняшним числом – это день взятия Рима[2]2
  20 октября 1870 г. войска объединённой Италии после трёхчасового штурма вошли в Рим, через месяц прошёл референдум, Папская область присоединилась к Италии, в январе 1871 г. Рим стал столицей Итальянского королевства. – Здесь и далее примеч. пер. и ред. – конс.


[Закрыть]
и мой день рождения, я так и приписал внизу, чтобы люди, которые заходят в гости, не забывали про подарок.

А вот список подарков, которые я уже получил:

1. Шикарный пистолет, чтобы стрелять по мишеням, – от папы.

2. Клетчатый костюм – от сестры Ады, ну это скучно, с ним не поиграешь.

3. От сестры Вирджинии – чудесная удочка с леской и всем необходимым, которая складывается и превращается в тросточку. Вот это подарок что надо: обожаю ловить рыбу.

4. Шкатулка с принадлежностями для письма, с красивым красно-синим карандашом – от сестры Луизы.

5. Ну а лучше всего – вот этот дневник, от мамы.

О да! Моя добрая мамочка сделала мне замечательный подарок – я буду записывать свои мысли и всё, что со мной произошло за день. Дневник просто блеск: в зелёном матерчатом переплёте, с белоснежными страницами – вот только чем их заполнить?! Я так давно мечтал о собственном дневнике, как у Ады, Луизы и Вирджинии. Каждый вечер, переодевшись в ночные рубашки и распустив волосы, они усаживаются за свои дневники и часами строчат. Не понимаю, что эти девчонки там пишут?!


Мне вот уже и сказать нечего. И как я тогда испишу такую прорву бумаги, дорогой ты мой дневник?

А, знаю, меня спасут рисунки – это я запросто! Вот мой портрет в день, когда мне стукнуло девять.

Но в такой красивый дневник нужно ещё что-то добавить, какие-то размышления…

Идея! Что, если я перепишу сюда чуть-чуть из Адиного? Они с мамой как раз ушли наносить визиты.

…………………………………………………………………………………………………………………

Сказано – сделано: я поднялся в Адину комнату, открыл ящик стола, нашёл дневник и теперь спокойненько переписываю.

«Ах, вот бы этот гадкий старикашка Капитани больше не появлялся! Сегодня он опять приходил. Это невыносимо! Он мне не нравится и никогда не понравится, никогда… Мама говорит, он очень богатый и, если попросит моей руки, я должна согласиться. Разве это не жестокость? Бедное моё сердце, почему тебя подвергают таким мукам?! У Капитани такие огромные красные ручищи, и вечно он говорит с папой о вине, оливковом масле, полях, крестьянах да скоте, и хоть раз бы оделся по моде… Ох, только бы это кончилось! Только бы он больше не приходил! Иначе нет мне покоя… Вчера я провожала его до дверей, и, когда мы остались одни в прихожей, он хотел поцеловать мне ручку, но я удачно увернулась. Нет уж, дудки! Я люблю моего дорогого Альберто де Ренциса. Как жаль, что Альберто всего лишь мелкий служащий… Он без конца устраивает мне сцены, сил моих больше нет! Что за жизнь! Сплошное разочарование… Я так несчастна!!!»

Ну теперь довольно, я уже исписал целых две страницы.

* * *

Мой милый дневник, мне уже пора спать, но я опять открываю тебя: рассказать, как я сегодня вляпался.

Около восьми, как обычно, пришёл синьор Адольфо Капитани. Безобразный такой старик, толстый-претолстый и красный, как помидор… Не зря сёстры над ним смеются!

Сижу я, значит, в гостиной с дневником в руках, и тут он говорит своим скрипучим голосом:

– Что там читает наш Джаннино?

Ну я и протянул ему свой дневник, а он принялся читать вслух.

Поначалу мама с сёстрами покатывались со смеху. Но когда синьор Капитани дошёл до того куска, что я списал у Ады, она завизжала и попыталась вырвать у него дневник, но Капитани ни в какую – дочитал до конца, а потом очень серьёзно спросил:

– Зачем ты написал эту чушь?

Я сказал, что это вовсе не чушь: так написано в Адином дневнике. Она моя старшая сестра, значит, гораздо умнее и знает, что говорит.

Тут синьор Капитани почему-то встал, взял шляпу и ушёл, ни с кем не прощаясь.

Ну и манеры!

А мама вместо того, чтобы рассердиться на него, стала кричать на меня, а Ада, дура такая, давай реветь.

Вот и помогай после этого старшим сёстрам!

Ну всё, хватит! Лучше пойду спать. Кстати, я исписал целых три страницы моего чудесного дневника – неплохо!


21 сентября

Я просто рождён для несчастий!

Дома все на меня злятся! Только и разговоров, что из-за меня сорвался завидный брак, что такого жениха, как синьор Капитани, с доходом в 20 000 лир по нынешним временам ещё поискать, что Ада теперь обречена остаться старой девой, как тётя Беттина, и так без конца.

Ну что я такого сделал, а? Подумаешь, списал несколько строчек у сестры из дневника!

Отныне, клянусь, свой дневник – хорошо ли, плохо – я буду всегда писать сам, потому что эти девчачьи глупости действуют мне на нервы.

* * *

После вчерашнего все домашние вели себя так, будто случилось большое горе. Уже перевалило за полдень, а никто и не думал садиться за стол завтракать. Я уже изнывал от голода, так что прокрался в гостиную, взял с буфета три куска хлеба, большую гроздь винограда, горсть инжира и с удочкой под мышкой отправился на берег реки, чтобы там спокойно поесть. Позавтракав, я забросил удочку. Вдруг леска резко дёрнулась, я не удержался и – бултых в воду! Удивительно, но в ту секунду в голове пронеслось: «То-то родители и сёстры обрадуются, что я больше не буду мешаться под ногами. Уже не скажут, что я бич семьи. Не будут больше обзывать этим дурацким прозвищем Джанни Урагани!»

Я уходил всё дальше под воду, в голове помутилось, и вдруг чьи-то стальные руки вытащили меня из воды. Я вдохнул полной грудью свежий сентябрьский воздух, мгновенно пришёл в себя и спросил, додумался ли мой спаситель достать и мою бедную удочку?

Уж не знаю, чего мама так плакала, когда Джиджи принёс меня домой. «У меня всё отлично», – твердил я, но без толку, слёзы всё катились у неё по щекам.


А всё-таки здорово, что я свалился в реку и чуть не утонул! Иначе, конечно, никто бы не стал со мной так нянчиться! Луиза тут же уложила меня в кровать, Ада принесла чашку обжигающего бульона – в общем, все домашние суетились вокруг меня, пока не пришло время обеда. Тогда все ушли и оставили меня одного, укутав в одеяло по самые уши. Велели вести себя хорошо и не шевелиться.

Но разве может девятилетний ребёнок не шевелиться? Угадай, дорогой дневник, что я сделал, как только остался один? Встал, достал из шкафа свой новый клетчатый костюм, оделся, тихонько спустился по лестнице, чтоб меня никто не слышал, и спрятался за занавеской в гостиной. Вот бы мне влетело, если б они заметили!.. Но тут я заснул, сам не понимаю, как так вышло. То ли не выспался, то ли устал. Проснувшись, я увидел сквозь щёлку Луизу и доктора Коллальто: они сидели на кушетке и о чём-то вполголоса переговаривались. Вирджиния в углу бренчала на пианино. Ады не было: видимо, ушла спать, раз синьор Капитани всё равно не приходит.

– Ну год по крайней мере, – говорил Коллальто. – Ты же знаешь, доктор Бальди уже не молод и обещал взять меня в помощники. Ты ведь подождёшь немного, любовь моя?

– О да, а ты? – спросила Луиза, и оба засмеялись.


– Только никому ни слова, – продолжал он. – Прежде чем мы объявим о помолвке, я хочу добиться положения в обществе.

– Правда? Будет глупо, если…

Сестра замолчала на полуслове, резко вскочила и пересела в другой конец гостиной, подальше от Коллальто. В комнату вошли сёстры Маннелли.

И вот они расспрашивают, как там бедный Джаннино, и вдруг врывается бледная как полотно мама и кричит, что я исчез, что она повсюду меня искала и что меня нигде нет.

Чтоб она поскорее перестала беспокоиться, я, конечно, с криком выскакиваю из своего укрытия.

Как же все перепугались!

– Джаннино, Джаннино! – запричитала мама со слезами на глазах. – Ты сведёшь меня в могилу…

– Что? Ты всё это время был за занавеской? – воскликнула Луиза, заливаясь румянцем.

– Ну да. И, кстати, вы же сами меня учили говорить правду, почему вы тогда не хотите всем рассказать, что помолвлены? – обратился я к Луизе и доктору.

Сестра схватила меня за руку и поволокла вон из комнаты.

– Пусти меня, пусти! – кричал я. – Я сам пойду. Почему ты вскочила, когда позвонили в дверь? Коллальто…

Но я не смог договорить, потому что Луиза зажала мне рот рукой.

– Так и хочется тебя поколотить, – за дверью она расплакалась. – Коллальто этого не переживёт.

Она так ревела, бедняжка, будто потеряла самое дорогое в мире сокровище.

– Не плачь, сестричка, – сказал я. – Если бы я знал, что доктор такой пугливый, я бы не стал так страшно кричать.


Тут пришла мама и отвела меня в кровать, умоляя Катерину не отходить от меня ни на шаг, пока я не засну.

Но я же не могу спать, мой дорогой дневник, не поведав тебе все злоключения сегодняшнего дня! Катерина так зевает от усталости, и как у неё только голова ещё не отвалилась?

Прощай, дневник, на сегодня всё.

6 октября

Вот уже две недели я ни слова не писал в дневнике. А всё потому, что с того злосчастного дня, когда я сначала чуть не утонул, а потом весь потный вылез из кровати и бегал по дому, я совсем расхворался. Коллальто заглядывал ко мне по два раза на дню и был таким милым, что я почти пожалел, что напугал его в тот вечер. Когда же я наконец выздоровею?.. Сегодня утром я услышал, как Ада с Вирджинией о чём-то разговаривают в коридоре, и, само собой, стал подслушивать. Похоже, у нас дома намечается настоящий бал.

Вирджиния сказала, хорошо, что я лежу в постели, так ей спокойнее, есть надежда, что праздник не сорвётся. Она, мол, надеется, что мне придётся проваляться не меньше месяца. Не понимаю, почему старшие сёстры так не любят своих младших братишек… А я-то всегда так ей помогаю… То и дело бегаю на почту отправлять и забирать её письма (когда здоров, конечно). Сказать по правде, два-три письма я потерял, но Вирджиния-то об этом не знает, и не за что ей на меня дуться!


Сегодня мне стало лучше и даже захотелось встать. Около трёх я услышал на лестнице шаги Катерины, которая несла мне полдник. Я выскользнул из постели, закутался с головой в мамину чёрную шаль и притаился за дверью, а когда горничная шагнула в комнату, с лаем бросился на неё… И что же натворила эта гусыня?.. Со страху уронила поднос! Ужасно обидно: голубой фарфоровый кувшинчик вдребезги, кофе и молоко льются на новенький ковёр; да ещё эта бестолковая Катерина так громко вопила, что сбежались все: папа, мама, сёстры, кухарка и Джованни…

В жизни не видел большей дурёхи… А досталось, как обычно, мне… Вот выздоровею и сбегу из этого дома, да куда-нибудь подальше, тогда-то они научатся обращаться с детьми!..

7 октября

Сегодня я наконец встал с постели. Мне разрешили перебраться в кресло, но не могу же я весь день сидеть, укрыв ноги шерстяным пледом! Так и со скуки умереть недолго. И вот, как только Катерина вышла, я сорвал с себя плед и бросился в Луизину комнату посмотреть, что за фотокарточки она прячет в ящике стола (сёстры как раз были в гостиной со своей подругой синьориной Биче Росси). Когда Катерина принесла мне стакан подслащённой воды, она, конечно, попыталась меня найти, но не тут-то было… Я ведь уже сидел в сестринском шкафу.

А над фотографиями я так посмеялся! Под одним портретом было написано: «Форменный болван!»… Под другим: «Ах, милашка, право!»… Под третьим (этого синьора я знал!): «Он просил моей руки, нашёл дурочку!». И ещё: «Симпатяга!!!»… Или: «Ну и рот!»… И была ещё такая подпись: «Портрет осла!»…

Я отобрал с дюжину фотографий знакомых синьоров и плотно закрыл ящик, чтобы Луиза не заметила. Я придумал одну шутку, надо только дождаться, когда из дома смогу выходить.

Возвращаться в мою тесную неубранную комнатёнку, чтобы скучать дальше, желания не было. И вдруг меня осенило: «Оденусь-ка я барышней!»

Я нашёл Адин старый корсет, белую накрахмаленную нижнюю юбку со шлейфом, достал из шкафа Луизино розовое батистовое платье с кружевной отделкой и начал одеваться. Юбка немного жала в талии, и снизу пришлось подкалывать булавками. Я щедро намазал щёки какой-то розовой мазью из баночки и посмотрелся в зеркало… Господи! Да это не я… В какую прелестную барышню я превратился!

– Вот сёстры обзавидуются! – воскликнул я, очень довольный собой.

С этими словами я подошёл к лестнице, как раз когда синьорина Росси собиралась уходить. Ну и шум тут поднялся!

– Моё батистовое платье! – завопила Луиза, побледнев от злости.

Синьорина Росси схватила меня за локоть и развернула к свету:

– Как у тебя получились такие очаровательные красные щёчки, а, Джаннино? – насмешливо спросила она.

Луиза приложила палец к губам, но я сделал вид, что не заметил:

– Я нашёл баночку с какой-то мазью в ящике…

Девушка ехидно захихикала, будто я невесть что сказал.

Потом сестра объяснила, что Биче Росси – страшная сплетница и теперь всем разболтает, что Луиза пользуется румянами, но я-то могу поклясться, что это ерунда: этой мазью она красит цветочки из шёлка, которые втыкает в волосы.

Я уже собирался улизнуть в комнату, но наткнулся на Луизу, запутался в подоле и оборвал кружева… Ох, вот это было чересчур! Она превратилась в настоящую фурию и влепила мне звонкую пощёчину…

«Ах, синьорина! – сказал я про себя. – Знала бы ты, что я стащил портреты!»

Старшие сёстры думают, что щёки их братьев предназначены только для оплеух… Если бы они знали, какие мрачные и отчаянные мысли они в нас рождают! Сегодня я смолчал, но завтра…

8 октября

Смешно я всё-таки придумал с этими синьорами с фотографий!

Начал я с Карло Нелли, хозяина шикарной модной лавки на Дель Корсо, который всегда элегантно одет и ходит на цыпочках, потому что ботинки жмут. Завидев меня, он сказал:

– О, Джаннино, ты уже поправился?

Я терпеливо ответил на все его вопросы, он даже подарил мне за это роскошный ярко-красный галстук. Я сказал спасибо, и тут он принялся расспрашивать о сёстрах, ну и я решил, что самое время достать фотографию.

Внизу было приписано ручкой: «Старый хлыщ», уж не знаю, что это за слово такое. Ещё сёстры пририсовали ему усы и рот до ушей. Увидев всё это, он покраснел как рак и сказал:

– Это твоих рук дело, гадкий ты хулиган?

Тогда я рассказал, что нашёл разрисованный портрет в комнате сестёр, и убежал подобру-поздорову: дело принимало серьёзный оборот, да и времени на объяснения у меня не было – предстояло ещё раздать кипу портретов.

Теперь я отправился прямиком в аптеку Пьетрино Мази.

Какой же урод этот Пьетрино со своей рыжей шевелюрой и жёлтым рябым лицом! Но сам он, бедняга, даже не подозревает об этом…

– Здравствуй, Пьетро, – поздоровался я.

– А, Джаннино! – откликнулся он. – Что дома? Всё хорошо?

– Да, все вам кланяются.

Он достал с полки большую белую стеклянную банку и спросил:

– Ты же любишь мятные пастилки?


Не дожидаясь ответа, он протянул мне пригоршню разноцветных пастилок. Здорово быть братом хорошеньких старших сестёр – все юноши с тобой так любезны! Я взял пастилки, потом вытащил фотографию и, невинно хлопая глазами, сказал:

– Смотри, что я нашёл у нас дома.

– Дай-ка взглянуть!

Но я не дал, тогда он вырвал карточку силой и прочёл надпись голубым карандашом. «Он просил моей руки, нашёл дурочку!»

Пьетрино побледнел, и я решил, что он вот-вот хлопнется в обморок. Но он только сказал, скрежеща зубами:

– Стыд и срам так насмехаться над порядочными людьми, как твои сёстры, понятно тебе?

И хотя я и так всё прекрасно понял, он решил объяснить получше и уже занёс ногу, чтобы отвесить мне пинка, но я увернулся и выскочил на улицу, и даже ухитрился по дороге стащить ещё горсть мятных пастилок, которые рассыпались по прилавку.

Дальше я направился к Уго Беллини.


Уго Беллини – совсем юный адвокат лет двадцати с небольшим, он сидит в конторе своего отца, тоже адвоката, но уже заслуженного, на улице Короля Виктора Эммануила, 18. Уго строит из себя незнамо кого: ходит грудь колесом и задирает нос, да ещё говорит таким толстым голосом, будто из-под земли. Он и правда смешон, что и говорить; но я всё же немного трусил заходить в контору, ведь этот господин шуток вообще не понимает. Поэтому я только заглянул в дверь и сказал:

– Простите, старик Дон Сильва[3]3
  Старый испанский вельможа из оперы Джузеппе Верди «Эрнани», который хотел жениться на своей юной племяннице вопреки её воле, эту роль в опере должен исполнять бас.


[Закрыть]
здесь?

– Что там такое? – откликнулся Уго Беллини.

– Вам фотокарточка! – я протянул его портрет, под которым было написано: «Вылитый старик Дон Сильва! Как же он смешон!».


Он взял фотографию, а я тут же бросился наутёк! Видимо, она поразила его в самое сердце: уже на лестнице до меня донёсся его грозный бас:

– Грубиянки! Клеветницы! Невежи!

Ох! Но я не стану здесь описывать все утренние сцены, иначе мне никогда не лечь спать!

Как же вытягивались лица у этих юношей, когда я совал им под нос их портреты, да я чуть не лопнул от смеха, глядя на их гримасы!

Потешнее всех был Джино Виани. Бедняга! Когда я отдал ему его фотографию с подписью: «Портрет осла», его глаза наполнились слезами и он произнёс слабым голосом:

– Моё сердце разбито!

Что-то не верится: ведь если бы у него и правда разбилось сердце, он не смог бы метаться по комнате и бормотать какую-то ерунду.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю