Текст книги "Соблазн быть счастливым"

Автор книги: Лоренцо Мароне

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Мозговой центр

Каждый раз, когда я стучу к Марино, мне приходится по десять минут ждать, пока он откроет мне дверь. Теперь ему трудно даже просто встать со своего проклятого кресла – он тащится, как улитка, к входной двери, где в результате ему приходится сражаться с замком, закрытым на два оборота. Потому что у Марино, ко всему прочему, еще и мания по поводу воров, которые могут забраться в дом. Что там у него воровать, непонятно. Вот только никаких аргументов упрямый старик слушать не желает, и поэтому мне нужно еще дожидаться, чтобы ключ провернулся в замке до упора и дверь наконец смогла открыться. Еще несколько драгоценных секунд, потраченных из-за чьих-то навязчивых идей. Неплохо бы как-нибудь на днях попытаться объяснить ему, что пребывание в постоянном страхе перед гипотетической опасностью не поможет ее избежать, но поможет лишь угробить очередной день своей жизни. Но полагаю, что, увы, это будет пустая трата времени и сил.

– Марино, ты не можешь продолжать отсиживаться тут взаперти, будто ты решил, что живешь в банковском хранилище. – По выражению его лица я догадываюсь, что шутки он не понял. Но с другой стороны, в определенном возрасте уже не стоит привередничать – ты должен удовольствоваться и теми немногими людьми, что остались рядом.

Я первым захожу в гостиную и устраиваюсь на диване. Марино идет следом за мной, волоча ноги, и кулем падает в кресло; при виде этой сцены мне невольно представляется потревоженная улитка, прячущаяся в своем домике.

– Ну что? – спрашивает он. – Как дела? Что нового?

Я никак не могу выбросить из головы образ невероятных размеров улитки, которая вдруг заговорила и стала задавать мне вопросы. Чтобы отогнать видение, мне приходится зажмуриться и снова открыть глаза.

– Много чего, – отвечаю я наконец, – я познакомился с Эммой.

– Да, знаю.

– Знаешь?

– Элеонора держит меня в курсе.

– Кошатница?

– Кошатница.

– Старая шпионка, – недовольно ворчу я.

Он весело ухмыляется. У Марино состояние организма значительно отличается от состояния его разума. Да, он, конечно, глуховат, но с головой у него по-прежнему порядок. Так часто бывает, что тело не повторяет путь, пройденный мозгом, так что, оказавшись в один прекрасный день перед зеркалом, человек просто себя не узнает.

– Что она тебе сказала?

– Что нужно что-то сделать для этой девушки и что ты – обидчивый старик и даже слушать ничего не пожелал.

– Она прямо так и сказала? Что я – обидчивый старик?

– Так и сказала, дословно, – подтверждает он. – А что произошло?

Неизвестно, что именно доставляет ему большее удовольствие – то, что Элеонора назвала меня обидчивым, или то, что назвала стариком. Я скорее склоняюсь ко второму – неприятная правда не так страшна, если она касается не тебя одного.

– Разногласия с Эммой – дело прошлое. Вчера она ночевала у меня.

Марино вытаращивает на меня глаза и, вцепившись изо всех сил в подлокотники, привстает с кресла.

– Что ты такого вообразил?

– Нет, это ты мне скажи.

Даже не знаю, разозлиться ли мне на него из-за грязной мыслишки, пронесшейся у него в мозгу, или возгордиться из-за того, что он считает, будто я по-прежнему способен соблазнить тридцатилетнюю красотку.

– Она пришла ко мне и выложила все начистоту. Сказала, что этот мерзавец бьет ее уже три года, но у нее не хватает духу сбежать. Здесь в городе у нее никого нет. Муж не должен был ночевать дома, и поэтому она попросила разрешения остаться у меня. Этой женщине нужно внимание и немного человеческого тепла.

Марино оставляет в покое подлокотники, в которые он все это время что есть мочи вцепился, и снова тяжелым кулем обрушивается на подушки кресла.

– А ты что ей сказал?

– Ну что я ей сказал? Что если она не заявит на него в полицию, то я сам об этом позабочусь. Но она умоляла меня этого не делать.

– Так что теперь? Мы не будем писать это письмо с угрозами?

Мне приятно, что Марино ощущает себя действующим лицом в этой истории с расследованием; проблема в том, что мне самому все это уже не кажется столь увлекательным, как поначалу. Когда ты слишком близко соприкасаешься с чужим горем, ты и сам начинаешь чувствовать боль.

– Напишем, конечно. Хоть оно и не поможет ее спасти, но во всяком случае мы не будем сидеть сложа руки. Может статься, что этот подлец в следующей раз хорошенько подумает, прежде чем поднять на нее руку.

– Ну, тогда я должен тебе кое-что показать. – С его лица не сходит этакая хитрая усмешечка. Я дожидаюсь, пока он выберется из своего улиткиного домика, и иду вслед за ним в маленькую соседнюю комнатку, где нас ждет компьютер.

– Ты поговорил с Орацио? Он придет нам помочь?

– Нам помочь? Нам не нужна никакая помощь! Лучше молчи и смотри сюда, Фома неверующий!

И с этими словами он подходит к компьютеру и хоть и медленным, но уверенным жестом включает его. Потом усаживается перед монитором и ждет. И после того, как компьютер готов к работе, я наблюдаю, как он в течение нескольких секунд щелкает мышкой – и вдруг как по волшебству перед нами появляется белый лист, ожидающий, пока мы начнем пачкать его нашими жалкими угрозами.

– Круто, но как это у тебя получилось?

– Я целых полдня тренировался с внуком, как это делать, – с гордостью произносит он.

– Молодчина! – восхищаюсь я и хлопаю его по плечу.

– Ай-ай, Чезаре, потише!

Иногда я забываю, что мне приходится якшаться с теми, кто уже стоит одной ногой в могиле. Но я им горжусь: ему захотелось внести свой, пусть и небольшой, вклад в наше дело, и он не поленился потратить несколько часов ради женщины, даже ему не знакомой. Скромный поступок, о котором никто никогда не узнает, и который поэтому приобретает еще большую ценность.

– Ну так что, – прерывает он молчание, – диктуй, я готов!

– Ты будешь писать? – спрашиваю я с сомнением.

– А что, ты хочешь сам?

– Да нет, просто, по правде говоря, я еще не придумал, что надо сказать.

– Ведь это ты наш мозг, – спешит ввернуть Марино, сваливая на меня всю ответственность за операцию.

– Ну тогда… пиши…

Старикан уже занес руки над клавиатурой – что твой пианист за мгновение до того, как начать игру, – когда в дверь вдруг звонят. Застыв на месте, мы обмениваемся встревоженными взглядами.

– Нас вычислили! – шепчет он наконец.

– Ты что, свихнулся? Мы же даже еще не начали!

– Но тогда кто это? – выдыхает он еле слышно.

– Да откуда мне знать, пойди да открой: это же твой дом!

Марино подчиняется и, терзаемый опасениями, уходит по направлению к двери. Хорошо еще, что во время войны он был мальчишкой и ему не пришлось идти на фронт – как солдат он бы представлял собой жалкое зрелище. Я буквально вижу его одним из штурмтруппеновских героев[6]6
  Штурмтруппен (Sturmtruppen) – популярный итальянский сатирический комикс, созданный художником Франко Бонвичини и выходивший во многих периодических изданиях с 1968 по 1995 год. Героями комикса выступают солдаты и офицеры нацистской армии, попадающие в нелепые и смешные, часто абсурдные ситуации (прим. перев.).


[Закрыть].

Едва он отпирает входную дверь, как до меня явственно доносится голос синьоры Витальяно. Пару секунд спустя в комнатку проникает и характерное зловоние. Ведь эта кошатница как будто все время таскает с собой в карманах пальто десяток-другой дохлых кошек. Я слышу, как они о чем-то переговариваются с Марино, идя вместе по коридору.

– Элеонора пришла проверить, как у нас идут дела, – сообщает Марино, заходя в комнату.

Просто замечательно: теперь мы и в самом деле составляем чудную компанию убогих. Старикан берет стул и усаживает на него гостью, затем возвращается к компьютеру.

– Так, значит… – пытаюсь я вернуться к предмету нашего разговора, – пиши: «Мы хо-те-ли бы пре-ду-пре-дить вас, что нам из-вест-но о факте вашего плохого о-бра-ще-ни-я с женой. Если ис-тя-за-ни-я будут про-дол-жаться, то мы будем вы-нужде-ны, хотим мы э-того или нет, о-повестить компе-тент-ны-е ор-га-ны».

Потратив четверть часа и литр пота, мы наконец ставим последнюю точку. Я не знаю, что еще можно сказать, но полагаю, этого будет достаточно.

– И это все? – вопит Элеонора.

– Ну… да, думаю, что да, – неуверенно отвечаю я.

– Нет, так не пойдет! – энергично восклицает она.

– Почему не пойдет?

– Слишком вяло, бесхарактерно, надо совсем по-другому! Марино, пиши вот как: «Слушай, мудак, мы знаем, что ты бьешь свою жену. Если это случится еще хоть один раз, мы придем и переломаем тебе обе ноги. Мы тебя предупредили!»

Я с сомнением гляжу на кошатницу. Зато Марино хихикает в усы, допечатывая нашу угрозу.

– Дорогие мои синьоры, его нужно серьезно напугать. Этот подлец должен в штаны наложить от страха, так что тут не до компетентных органов!

Марино смотрит на меня: я мотаю головой в ответ в знак того, что он должен не молчать, а сказать то, что думает.

– Вообще-то, мне кажется, что Элеонора права.

Обернувшись, я в упор разглядываю старушенцию, которая между тем устроилась подбородком на тыльной стороне кистей рук, крепко сжимающих ее верную клюку. Годы превратили ее в настоящую ведьму – но в ведьму, однако, хорошо знающую свое дело. Она мне нравится. Как Россана, как и все те женщины, которые не сгибаются перед жизнью.

– Окей, вас большинство. Оставим текст как есть.

– А теперь? – спрашивает Марино. – Что будем делать?

– Распечатывай, и потом я брошу письмо в почтовый ящик, а там посмотрим, что произойдет.

Марино смотрит на меня в растерянности.

– Что такое?

– Я не догадался спросить, как это делается…

– Делается что?

– Как нужно распечатывать.

У меня вырывается нецензурное ругательство, и вслед за тем я соображаю, что рядом с нами находится синьора. Но к счастью, старушонка глуха как пень и ни хрена не слышит, продолжая таращиться на нас с дурацкой улыбкой.

– Ты знаешь, как это делать?

– Нет, мои отношения с техникой ограничиваются пультом от телевизора.

– Ну тогда нам ничего не остается, кроме как подождать моего внука Орацио. Вечером я ему позвоню и попрошу зайти еще раз.

Я вздыхаю. Мы потратим не один день, чтобы написать и доставить это несчастное письмо, а между тем ситуация у Эммы может ухудшиться в любой момент. Попрощавшись с шайкой заговорщиков, я поднимаюсь к себе на этаж. На ручке моей двери висит пакет. Открываю его: внутри лежит скатерть. Захожу домой и читаю приложенную к подарку записку. Она от Эммы: «Теперь в следующий раз ты сможешь слушать то, что я стану тебе рассказывать, вместо того, чтобы искать скатерть! P.S. Спасибо».

Я кручу записку в руках и внезапно ощущаю, что я растроган. Как всегда, стоит появиться женщине – и я попался.

Там, где Талиб

Мне кажется, что когда я последний раз приглашал кого-то на свидание, у меня еще были права и я ездил на машине. Вот уже два дня, как я напрасно пытаюсь найти подходящую отмазку, но тот факт, что я стал слишком искренним, мне только мешает: даже не представляю себе достоверной причины, которая бы выдержала разочарование в голосе моей любовницы. Да и потом, не думаю, что обманывать Россану – очень умная мысль: если она решит, что не желает меня больше видеть, я же и останусь в дураках, и мне придется искать другую любовницу, которая при этом, однако, не будет вести себя как любовница и не позволит мне засыпать у нее под боком или не будет жарить мне яичницу у себя на кухне. И я вовсе не уверен, что найти такую окажется так уж просто.

Сейчас я стою у ее дома, ожидая, пока она выйдет – совсем как школьник на первом свидании. Хотя полагаю, что школьник чувствовал бы себя гораздо более уверенно. Моя проблема в том, что я никогда не виделся с Россаной за рамками наших сладострастных встреч и не знаю, как она обычно одевается: носит ли она каблуки, ходит ли в шляпке и шубке, насколько обильный она накладывает макияж. Вдруг она появится передо мной в спортивном костюме или в леопардовой юбке и чулках в сеточку? Если такое случится, мне придется притвориться, что мы не знакомы, и исчезнуть в первом же темном переулке.

Мне не нужно было ее приглашать: наши отношения вот уже два года устраивали нас обоих, а теперь я сам все усложняю. Правда в том, что я знаю как свои пять пальцев каждую клеточку ее тела, но ничего не знаю о ее характере. Или, по крайней мере, знаю только одну его версию. И боюсь обнаружить, что другие варианты меня не устраивают.

Что ж, в попытке хоть как-нибудь отвлечься я начинаю разглядывать пустынную улицу, взбирающуюся на холм. Затем вздыхаю и закуриваю сигарету. Вот еще момент, о котором я успел забыть: когда ты встречаешься с женщиной, тебе предстоит ожидание. Однако в числе стольких моих достоинств не оказалось терпения. Ненавижу ждать – я начинаю нервничать, курю без остановки, у меня начинают болеть ноги. С Катериной у нас это был один из многочисленных поводов для ссоры. Я уже был готов, тогда как она еще только собиралась надеть юбку, так что я выходил покурить на улицу, и одна сигарета превращалась в две или даже три – в зависимости от времени ожидания. К тому моменту, когда она наконец появлялась, от хорошего настроения у меня не оставалось и следа, и при первом же удобном случае я находил предлог, чтобы к ней прицепиться. Часто она мне даже не отвечала, но когда она с непробиваемым упрямством принималась мне возражать, мы начинали ссориться, и вечер был отравлен. Сколько таких вечерних выходов я испортил своей жене! Но если хорошенько подумать, то и самому себе я их испортил немало. Как-то – это было за год до того, как она умерла, – она попросила меня сводить ее к Старита, в его знаменитую пиццерию в районе Матерде́и[7]7
  Старита – одна из известнейших в Неаполе пиццерий, открытая в 1901 году Альфонсо Старита в историческом районе Матерде2и (сейчас пиццерией управляют его потомки); за свою более чем столетнюю историю пиццерия Старита снискала признание ресторанных критиков и любовь горожан (прим. перев.).


[Закрыть]. Но проблема в том, что, когда мы пришли, там уже было несколько десятков человек, болтавших у входа в ожидании своей очереди, и чтобы войти, требовалось стоять не меньше сорока пяти минут: это было выше моих сил. Поэтому я сказал, что ни за что на свете не соглашусь остаться, и, раздосадованный, пошел прочь. Она последовала за мной, не произнеся ни звука, но с вытянувшимся лицом, и за весь оставшийся вечер (проведенный в какой-то жалкой забегаловке неподалеку, где нам подали не менее жалкую пиццу) не удостоила меня даже словом.

Я бросаю взгляд на часы: я здесь у дома уже пятнадцать минут, и мой гнев начинает постепенно выходить из-под контроля.

Ничего не поделаешь: мне редко удается выходить победителем в борьбе с самим собой, чтобы стать хоть чуть-чуть менее раздражительным. Я почти уверен, что при появлении Россаны мне не удастся скрыть ярость и вечер будет испорчен. Но она уже выходит из дома и выглядит потрясающе, если не сказать безупречно: в длинном пальто, закрывающем ноги, и в туфлях на не слишком высоких каблуках. Я ошеломленно смотрю на нее, и мне чудится, будто я вижу ее впервые. Это другая Россана – совсем не такая, какую я знаю и к какой привык. Растерянно улыбаясь, я шагаю ей навстречу и замечаю, что не один я испытываю смущение. Хотя, вообще-то, мы давно взрослые люди и нам следовало бы чувствовать себя более непринужденно. Дело в том, что мы с ней сделали все наоборот: сначала легли в постель, а потом отправились ужинать – а в нашем возрасте трудно принять, когда что-то следует не своим порядком. К тому же – не знаю, почему – обычно я не думаю о работе Россаны, однако сегодня вечером, как мне кажется, я не смогу выкинуть это из головы.

– Как ты? – спрашивает она.

– Все хорошо, спасибо. Возьмем такси?

– А это далеко?

– Двадцать минут пешком.

– Тогда давай прогуляемся, так ты сможешь рассказать мне что-нибудь о себе.

Новая роль не заставила ее отказаться от привычной прямоты. Очко ей в плюс.

– А что, ты еще недостаточно меня знаешь? Вообще-то тебе обо мне известно больше, чем моим детям.

Явно довольная, она берет меня под руку. Теперь мы похожи на самую настоящую пожилую семейную пару, решившую куда-нибудь сходить, чтобы встряхнуться и слегка освежить свою заплесневелую семейную жизнь.

– Ты ведь тоже тот, кто знает меня лучше всех остальных.

– Твой лучший клиент, – замечаю я полушутя.

Она становится серьезной.

– Нет, с клиентами на ужин я не хожу, – возражает она.

Тогда кто же я? Я хотел бы спросить ее об этом, но боюсь услышать ответ.

– Мне удалось узнать имя начальника моего сына и адрес магазина, – немного помолчав, сообщает она.

– Молодец, потом напишешь мне и то, и другое: так можно будет пойти потолковать с этим так называемым «господином».

Ее лицо озаряет счастливая улыбка. Она очень довольна и совсем этого не скрывает. Хорошо бы, если бы было достаточно пригласить женщину на ужин, чтобы чувствовать себя так глубоко справедливым. И однако же ей меня не обмануть – она может даже улыбаться, шутить, у нее может быть безупречная речь, и наш вечер может завершиться блестящим образом, но из глаз ее так и не исчезнет чувство неполноценности, которое всегда при ней. Россана – одна из тех многочисленных людей, кто просит прощения за то, что живет на свете, как если бы ее существование могло причинить кому-нибудь беспокойство.

Мы идем не спеша, и время от времени она бросает украдкой взгляд на витрины закрытых магазинов. Я же думаю, что лучше было бы, если бы мы поймали такси – в том числе и потому, что внезапно у нас за спиной раздается резкий сигнал мотороллера. Я непроизвольно оборачиваюсь и вижу перед собой двух пареньков: на голове ирокез, в зубах сигарета, шея покрыта татуировками. Они смотрят на меня с крайне суровым выражением, контрастирующим с полудетскими лицами, которые поневоле всегда при них. Они бы хотели, чтобы им освободили место для проезда по тротуару. Проблема в том, что у меня нет ни малейшего желания удовлетворять их просьбу, и поэтому я не двигаюсь с места. Тогда один из парочки заявляет:

– Дед, дай проехать! Освободите дорогу!

Россана крепко сжимает мне руку, напрасно пытаясь помешать мне высказать все, что я думаю.

– Не считая того, что я – не твой дед, если ты не заметил, то это – тротуар!

Но они даже не считают нужным мне отвечать и протискивают морду своего мотоконя в единственный небольшой свободный просвет между мной и моей подругой. И пару секунд спустя они уже исчезают в запутанном лабиринте Испанских кварталов у нас за спиной. Какая жалость, а я-то уже предвкушал, как они разинут рты, глядя на мое представление. На этот раз я бы прикинулся карабинером.

– Тебе так хочется, чтобы тебе врезали? – спрашивает Россана.

– Они бы не стали этого делать. И потом, я просто не в состоянии молчать.

– В этом городе не стоит геройствовать, ты еще этого не понял?

– А я считаю, что стоит. Именно здесь и нужны герои, а вовсе не в Милане или в Турине.

Она горько улыбается и возражает:

– Тем не менее эти ребята плевать на тебя хотели.

– Это правда, но если бы я должен был открывать рот лишь в том случае, когда я уверен, что меня послушают, то мне пришлось бы молчать до конца моих дней.

Россана прыскает от смеха и снова берет меня под руку.

– Как все прошло на выставке твоего сына? – спрашивает она, желая вернуться к нашему свиданию.

– Замечательно, он был очень доволен.

– А ты? Ты получил удовольствие?

– Ну, тарталетки там были вкусные.

– Дурак, я имела в виду, удалось ли тебе побыть немного с твоими детьми?

– Только со Звевой, Данте был занят тем, что расшаркивался перед своими драгоценными коллекционерами.

– Ну не надо так говорить.

– Это чистая правда.

– А как твоя дочь? – интересуется она.

– Очень нервная.

Она останавливается и смотрит мне в глаза.

– Чезаре, ты вообще способен сказать что-нибудь хорошее о своей семье?

Что ж, мне и в самом деле это совсем непросто. Обычно родители не видят у своих детей недостатков – я же, наоборот, только их и замечаю.

– По правде говоря, она просто выводит меня из себя. Это несчастная женщина, но она не хочет даже на секунду задуматься, чтобы это понять.

– Вообще-то это не так легко. Может быть, ей просто нужна помощь.

– Это уж точно! Как и моей соседке по дому, которая терпит побои от своего мужа.

Россана смотрит на меня глазами, которые кажутся просто огромными благодаря превосходной туши для ресниц, а затем спрашивает:

– Ты-то откуда знаешь?

– Я слышу их через стенку, и потом, мы с ней познакомились. Причем я ей сказал, что хочу ей помочь, но она отказалась.

– Прости, но какое это отношение имеет к Звеве?

– Такое. Нельзя спасти того, кто этого не хочет. А Звева не хочет.

Россана вздыхает.

– Ты слишком много времени проводишь в одиночестве, – помолчав, произносит она.

– Почему, с чего ты взяла?

– Ты чересчур упрямый, если тебе что-то втемяшилось в голову, ты этого уже не оставишь.

Смешно, Катерина говорила примерно то же самое.

– Лучше смотри: здесь работает моя дочь, – и я показываю на вход в контору Звевы.

Внимательно осмотрев здание, Россана заявляет:

– Должно быть, она – успешный адвокат, раз может себе позволить контору в самом центре. Тебе стоило бы ею гордиться.

– Я и горжусь, – и в то же время уголком глаза отмечаю одну деталь, которая привлекает мое внимание, – но не столько из-за работы, сколько потому, что она умеет заставить себя уважать. В чем-то она на меня похожа.

– Ну, тогда у нее ужасный характер, – шутит Россана, но я ее даже не слушаю, по-прежнему поглощенный только что замеченной деталью.

Я даже подумываю, не следует ли нам вернуться назад, но потом решаю не портить вечер моей подруге и меняю тему:

– Слушай, а почему ты сейчас здесь со мной?

– В каком смысле?

– Что ты на самом деле обо мне думаешь? Ты никогда мне этого не говорила, – продолжаю я настаивать.

Россана выдерживает паузу, а затем отвечает:

– Я думаю, что ты – хороший человек, который делает все, чтобы казаться плохим.

Вот почему я назначил свидание Россане, веду ее на ужин и провожу с ней времени больше, чем с моим внуком: она всегда готова без лишних колебаний выпалить мне правду в лицо.

– Ну, можно сказать, что те, кому я дорог, предпочитают смотреть на это так.

– И кто же это тебе сказал, что ты мне дорог? – спрашивает она меня ироническим тоном.

– Это и так понятно, иначе бы ты не легла со мной в постель, – бормочу я, – ведь красавцем меня точно не назовешь!

Она смеется, а я думаю, что хоть я и стараюсь изо всех сил, но мне никак не удается выбросить из головы ту деталь, что я заметил у конторы Звевы.

– Слушай, – восклицаю я в конце концов, – мне нужно вернуться назад кое-что проверить, ты не возражаешь? Мы потратим всего пять минут.

– Что именно? – интересуется она.

– Да ничего, один пустяк. Но если я не вернусь посмотреть, то меня так и будет грызть сомнение.

Россана без всяких сопротивлений позволяет отвести ее обратно. Мы снова оказываемся рядом с конторой моей дочери, и деталь по-прежнему находится там.

– Ты видишь эту машину? – обращаюсь я к Россане, указывая на внедорожник прямо передо мной.

– Какую?

– Вон ту большую, темную, которая припаркована у входа в контору Звевы.

– Да, – неуверенно откликается она.

– Я боюсь ошибиться, но мне кажется, что это та самая машина, в которой несколько дней назад я засек ее в компании одного мужика.

Россана какое-то время пристально всматривается мне в лицо – мое же внимание все посвящено внедорожнику, и я, как насторожившийся кот, не отрываю от него взгляда, вытянув шею и навострив уши настолько, насколько они вообще в состоянии двигаться. Мне всегда было любопытно, каким образом животным удается сохранять концентрацию за нескончаемые минуты ожидания какого-нибудь крошечного, чуть заметного шевеления. А вот чтобы привлечь внимание человека, наоборот, порой даже оплеухи, отвешенной со всего размаху, бывает недостаточно.

– И посмотри туда: видишь, горит свет? Это кабинет Звевы.

– И что это значит? – спрашивает она после паузы, показавшейся мне бесконечной.

– А то, что это может быть та самая машина, и этот тип может быть наверху вместе с ней.

Россана смеется. Мне же это предположение вовсе не кажется забавным.

– Вот с этой стороны я тебя не знала. Да ты параноик.

Знаешь, сколько у меня еще других сторон, с которыми ты пока не познакомилась? Недостатки, которые проявляются у человека под одеялом, – самые незначительные из всех.

– Я предпочел бы сказать, что я проницательный. Моя дочь крутит роман с кем-то на стороне!

– И все потому, что она сидела в машине с каким-то типом?

– Не просто сидела, а этот непонятный тип погладил ее по бедру, когда с ней прощался. Мне не кажется, что любой человек, который подвозит коллегу или просто приятельницу, может трогать ее за ляжки в качестве компенсации. Иначе весь город был бы забит озабоченными, горящими желанием подвезти какую-нибудь женщину.

Россана снова хихикает – кажется, мои слова поднимают ей настроение. Ну а я настроен очень серьезно, мне не до шуток: я достаю телефон и звоню Звеве.

– И что ты делаешь?

Я не отвечаю – в том числе и потому, что слышу, как в трубке уже пошли гудки.

– Папа!

– Привет, Звева, как дела?

– Все хорошо, а что это ты вдруг?

Мне кажется, что она слегка запыхалась. Россана придвигается ближе к моему уху, чтобы тоже слушать.

– Да так, просто хотел узнать, все ли в порядке…

В трубке ненадолго повисает молчание, а затем не очень твердым голосом Звева произносит:

– Конечно, все в порядке.

– Ты какая-то странная, как будто взволнованная.

– Что за ерунда? Я просто не привыкла к тому, что ты звонишь и без конца устраиваешь допросы, как все последние дни.

Вообще-то, я и правда веду себя как старый маразматик, у которого уже нет собственной жизни и который пытается наверстать упущенное за счет жизни своих детей.

– Мне просто хотелось тебя услышать. Ты где, дома?

– Что? Да, дома.

В ее голосе слышится неуверенность. Я знаю свою дочь и знаю, что так просто она не позволит себя преодолеть, но если уж это произошло, то потом она уже не способна защищаться и сдается на милость врага, как беззащитный звереныш, признающий власть вожака стаи. Но я не поддаюсь чувству жалости и решаю идти до конца:

– Позови Федерико, я хочу его услышать.

Снова молчание.

– Пап, сейчас не самое лучшее время, ему пора умываться и ложиться спать. Я лучше завтра тебе перезвоню, прости, – и отключается прежде, чем я успеваю ей что-нибудь ответить.

Я поворачиваюсь к Россане, которая с любопытством смотрит на меня.

– Моя дочь вешает мне кучу лапши на уши, – заявляю я и сую телефон в карман куртки.

– Это нормально, так делают все дети, – пытается смягчить она удар.

– Я уверен, что она там наверху с любовником.

– А даже если и так? Что ты тут можешь сделать? Это ее жизнь.

Это то, что мог сказать бы и я сам своему другу – тому же Марино, например, – имеющему отвратительную привычку совать нос в жизнь своей дочери. Так, как делаю сейчас я.

Свет в кабинете наверху гаснет. Я хватаю Россану, все еще намеренную раздавать советы, которых я не слушаю, и тащу ее в укрытие, прячась за микроавтобусом. Она смотрит на меня как на сумасшедшего. Я не сумасшедший, дорогая моя Россана, я – трансформист, я тебе уже говорил. Сейчас я играю роль детектива.

– Чезаре, я не хочу в этом участвовать, шпионить за твоей дочерью мне кажется просто неприличным!

Если бы ты знала, сколько других неприличных вещей я делаю каждый день, дорогая моя Россана. Даже то, что я продолжаю оставлять тебе деньги на тумбочке, мне тоже кажется несколько неприличным для нас обоих, однако в этом случае ты ничего не говоришь.

– Всего минуту, и мы уйдем. – Я боюсь оторвать взгляд от входа в здание.

– Уже и так поздно… – пытается возразить она.

Электрическое жужжание входной двери возвещает о появлении Звевы. Я смотрю во все глаза: рядом с ней – элегантный мужчина лет шестидесяти с седыми волосами и выпирающим из-под сорочки брюшком. Парочка подозрительно озирается по сторонам, а затем усаживается во внедорожник, открывшийся после короткого «бип-бип». Я слышу, как у меня над ухом Россана шепчет:

– Ты был прав…

Машина сдает назад и трогается с места. Внезапно мне становится совершенно наплевать на ужин, на Россану, на любовные утехи – я не желаю больше заниматься любовью до конца моих дней! – и, схватив мою подругу за руку, я мчусь в конец улицы, где находится стоянка такси.

– Ну что ты делаешь? – вопит она, сжимая в руках сумочку.

– Мы должны поехать за ними!

– Ты сумасшедший!

Да, я сумасшедший, но ты должна была заметить это раньше. У тебя было два года, чтобы это понять, милая моя, а теперь уже слишком поздно, и если ты не пошевелишь булками, то мы упустим внедорожник, и можно будет попрощаться с желанием проследить за ними.

Я отчаянно торможу такси и командую водителю ехать вслед за автомобилем. Я сильно запыхался и с трудом могу говорить, но, несмотря на это, мне следует извиниться перед Россаной:

– Мне жаль портить тебе вечер, но я должен понять, что происходит с моей дочерью.

Она не отвечает, и тогда я обращаюсь к водителю, требуя ехать побыстрее. Тот бубнит что-то себе под нос и слегка прибавляет скорость; до слежки ему явно нет никакого дела. Однако когда на одном из светофоров загорается красный, он тормозит секундой раньше, чем внедорожник, который успевает проскочить. Тогда я наклоняюсь вперед и возмущаюсь:

– Что вы делаете? Давайте езжайте!

Он оборачивается и крайне нелюбезно заявляет:

– Слушайте, мне до ваших заморочек нет никакого дела, я не хочу схлопотать штраф!

В этот момент я чувствую, что придется прибегнуть к моему обычному способу – трансформации.

– Возможно, вы меня не узнали: я начальник городской полиции и преследую автомобиль с преступником. Я приказываю вам ехать на красный, иначе завтра вашей лицензией вы сможете только подтереться!

Он бледнеет, стягивает фуражку и отвечает:

– Простите, начальник, я вас не узнал.

Потом поворачивается к рулю, врубает первую передачу и трогается с места так, что визжат шины. Несколько мгновений – и мы уже прямо за целью нашего преследования. На лице Россаны наконец появляется улыбка, и я улыбаюсь ей в ответ. Я с ней не ошибся – она зарабатывает, торгуя своим телом, но она единственная, кто получает удовольствие от всех моих выходок. А в моем возрасте нужна женщина, благодаря которой ты веришь, что еще можешь доставлять удовольствие, и что ты еще не старик, чей удел – вечно торчать в кресле перед телевизором.

Внедорожник останавливается в нескольких кварталах от дома Звевы. Парочка в машине переговаривается, целуется, и в конце концов моя дочь выходит и удаляется по направлению к дому. Я размышляю о том, как через несколько минут она встретится с Диего и Федерико и что она будет делать, чтобы не обнаружить свою измену. Я всегда в этом смысле считал себя мастером, но, может быть, это было и не так – может быть, дети обладают какими-то сверхъестественными способностями, и маска, которую мы надеваем, когда приходим домой, растворяется под их взглядом. Так что мы считаем, что ограждены от вопрошающих глаз, а на самом деле мы голы и беззащитны. В Звеве я вижу отражение себя самого. Я изменял ее матери, она – своему мужу.

Таксист смотрит на меня: полагаю, он хочет узнать, что ему делать дальше, но я – начальник полиции, и он испытывает слишком большой трепет перед моей должностью, чтобы задавать вопросы.

– Следуйте за машиной, – говорю я наконец сухим тоном, как полагается тому, кто привык отдавать распоряжения.