Текст книги "Время и боги: рассказы"

Автор книги: Лорд Дансейни

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Возвращение песни
Перевод Е. Джагиновой

«Лебеди снова запели», – сказал один из богов другому. И взглянув вниз, поскольку мечты унесли меня в некую прекрасную и далекую Валгаллу, я увидел под собой радужный пузырь, немногим более звезды, искрящийся прекрасным, но слабым светом, и от него подымалась выше и выше, все увеличиваясь в размерах, несчетная стая белых лебедей, поющих и поющих и поющих, пока не начало казаться, что даже боги, как обезумевшие корабли, плывут посреди музыки.

«Что это?» – спросил я того, кто слыл самым скромным из богов.

«Всего лишь погиб мир, – ответил он мне, – и лебеди прилетают к богам, возвращая божественный дар пения».

«Весь мир погиб!» – сказал я.

«Погиб, – сказал тот, кто слыл самым скромным из богов. – Мирам не суждена вечность; только песня бессмертна».

«Смотри! Смотри! – сказал он. – Скоро возникнет новый мир». И я посмотрел и увидел жаворонков, отлетающих от богов.

Весна в городе
Перевод Л.Бурмистровой

На углу улицы сидела и играла с ветром унылая Зима.

У прохожих еще мерзли пальцы, еще вырывались облачка пара от их дыхания, они привычно втягивали подбородки в воротники пальто, когда за углом их встречал новый порыв ветра, освещенные окна все также вызывали мысль о домашнем уюте и тепле от горящего камина; все было, как прежде, однако трон Зимы шатался, и каждый легкий ветерок приносил вести о сдаче дальних крепостей на озерах и северных склонах холмов. Уж больше не царствовать Зиме на этих улицах, а ведь некогда город, искрившийся белизной, приветствовал ее как победительницу, и она вступила в него в венце из сверкающих сосулек, с величественной свитой гарцующих ветров, теперь же она сидела здесь, на углу улицы с маленьким ветром, подобно старой слепой нищенке с голодным псом. И когда к такой старой слепой нищенке приближается смерть, чуткое ухо незрячей еще издали слышит ее поступь, так и сейчас, из расположенного поблизости сада до Зимы внезапно донесся звук шагов Весны, идущей по расцветшим маргариткам. А приближающаяся Весна смотрела на съежившуюся жалкую Зиму.

– Убирайся отсюда, – сказала Весна.

– Тебе здесь нечего делать, – огрызнулась Зима. Однако она набросила на себя свою серую обветшавшую накидку, подозвала маленький злой ветер и зашагала прочь по ведущей на север улице.

Обрывки бумаги и тучи пыли следовали за ней до городских ворот. Здесь Зима обернулась и заявила Весне: «Ты ничего не сможешь сделать в этом городе», а потом направилась домой по равнинам и морю, слушая, как завывают старые ветры при ее появлении. Позади нее трескался лед и шел ко дну, подобно тонущим кораблям.

Слева и справа от нее летели стаи морских птиц, а далеко впереди, словно победный звук трубы, раздавался ликующий крик гусей. Продвигаясь на север, Зима становилась все выше ростом и приобретала все более царственный вид. По пути она захватывала все больше владений и шествовала к снежно-белым холодным землям, где ее выходили встречать волки, и наконец в серых облачных покровах она вступила в ворота своего неприступного дома, то были два массивных ледяных бруса, подвешенных на ледяных столбах, которым было неведомо, что такое солнце.

Так город достался Весне. Она осматривалась вокруг, прикидывая, что можно сделать. Вскоре она увидела трусящего по улице понурого пса, тогда она запела для него, и он весело запрыгал. Я видел на следующий день, как он прогуливался с важным видом. Она подходила к деревьям и разговаривала с ними шепотом, и они запевали свою песню, которая слышна только им, и зеленые почки незаметно, одна за другой, появлялись, как звезды в наступающих сумерках. Она пришла в сады и пробудила от сна теплую материнскую землю. На маленьких клочках земли, пустых и заброшенных, она призвала наверх золотые крокусы, похожие на язычки пламени, или их пурпурных собратьев, словно облаченных в императорскую мантию. Она разукрасила неприглядные задворки неопрятных домов где сорняками, а где маленькой травкой. Она повелела воздуху наполниться радостью.

Дети проведали, что в потаенных местах растут маргаритки. В петлицах у молодых людей стали появляться цветы. Весна выполнила свою работу.

Как враг пришел в Тлунрану
Перевод Н. Кротовской.

Издревле было предсказано и предречено, что враг придет в Тлунрану. Известны были и день ее погибели, и ворота, которыми тот войдет, но о самом враге пророчества молчали – говорилось лишь, что он послан богами, но живет среди людей. А между тем Тлунрана, эта тайная цитадель, верховный храм чернокнижников, наводила ужас на долину и все окрестные земли. Казалось, ее высокие стрельчатые окна, странно светящиеся по ночам, глядят на людей недобрым дьявольским взглядом, скрывая мрачную тайну. Никто не знал, кем были маги и помощники магов, и сам верховный маг загадочной обители, ибо их лица и фигуры скрывало черное облачение – длинные черные плащи и черные капюшоны.

Хотя час гибели Тлунраны неотвратимо близился, и этой ночью враг, о котором твердили пророчества, должен был войти через открытые южные ворота, названные Вратами Судьбы, ее темная каменная громада оставалась на удивление спокойной, неколебимой и внушающей трепет даже в грозном венце своего проклятья. И раньше немногие отваживались бродить близ Тлунраны ночью, когда из внутренних покоев, вспугивая нетопырей, еле слышно доносились стоны магов, взывающих к Неизвестному. Но в самую последнюю ночь к ее стенам пришел человек из хижины у пяти сосен с черной соломенной крышей: ему захотелось взглянуть на Тлунрану в последний раз, прежде чем нагрянет и уничтожит ее божественный враг, живущий среди людей. Человек вступил в долину, окутанную мраком, как храбрец, но на него навалились страхи, и под их тяжестью храбрости у него поубавилось. Он вошел через южные ворота, названные Вратами Судьбы. Проник в темный холл и поднялся по мраморным ступеням, чтоб увидеть конец Тлунраны. Отдернул черный бархатный занавес и оказался в задрапированной тяжелыми тканями комнате, где царил непроглядный мрак. Сквозь сводчатый проем он увидел другую темную комнату, в которой чернокнижники с зажженными свечами свершали магические обряды и шептали заклинания. Все крысы, жившие во дворце, с писком бежали вниз по мраморной лестнице. Человек из хижины с черной соломенной крышей пересек вторую комнату, но маги шептали заклинания и даже не взглянули на него. Тогда он откинул тяжелый занавес из черного бархата и очутился в черной мраморной комнате, где царила тишина.

В третьей комнате без окон горела одна свеча. На гладком полу у гладкой стены возвышался шелковый шатер с плотно задернутым входом – самое святое, самое тайное этого зловещего места. По обе стороны от входа застыли, скорчившись, две темные фигуры – то ли мужчины, то ли женщины, то ли накрытые тканью камни, то ли звери, приученные хранить молчание. Не в силах более выносить зловещее безмолвие тайны, человек из хижины с черной соломенной крышей приблизился к шелковому шатру, одним отважным и испуганным рывком отдернул занавес, увидел тайное тайных и рассмеялся. И исполнилось пророчество, и Тлунрана больше никогда не наводила ужас на долину, а маги покинули грозные стены и бежали в поля, стеная и бия себя в грудь, ибо врагом, погубившим Тлунрану и пришедшим через южные ворота (названные Вратами Судьбы), оказался смех, что послан богами, но живет среди людей.

Проигранная игра
Перевод Г. Шульги

Как-то в таверне Человек – лицом к черепу – столкнулся со Смертью. Человек весело поздоровался, но Смерть не ответила на приветствие – подперев челюсть, мрачно сидела над зловещим вином.

– Ну, ну, – сказал Человек. – Мы так долго были противниками, что если бы я проиграл, я бы так не злился.

Но Смерть оставалась враждебной – уткнулась в чашу с вином и не сказала ни слова в ответ.

Тогда Человек заботливо придвинулся к ней и все так же ласково сказал:

– Ну, ну, не стоит так сердиться из-за проигрыша.

Смерть, все так же угрюмо кривясь, отхлебнула своего отвратительного пойла, даже не взглянув на него.

Но Человек ненавидел мрачность даже в зверях и богах; ему неприятно было видеть противника несчастным, особенно если причиной был он сам; и он снова попытался развеселить Смерть.

– Не ты ли погубила дейнотериев?* – сказал он. – Не ты ли погасила Луну? Так ты меня еще настигнешь!

Смерть ничего не сказала, только взрыднула сухо и лающе. И тогда Человек встал и ушел в чрезвычайном удивлении. Ибо не знал он, что если Смерть заплачет – от жалости ли к противнику, или оттого, что больше такой забавы у нее не будет, раз игра закончена и Человек ушел, или еще по каким-то причинам – ей никогда уже не удастся повторить на Земле свою победу над Ауной.

На Пикадилли
Перевод Г. Шульги

Гуляя по Пикадилли и, если память мне не изменяет, приближаясь к Гровенор-Плейс, я увидел рабочих с ломиками в руках. Кажется, они были без пальто, в вельветовых штанах, перехваченных под коленом кожаным ремешком, который почему-то называется «Йорк-Лондон».

Они трудились с таким увлечением, что я остановился и спросил, чем они заняты.

– Разбираем мостовую, – ответил один.

– В это время года? – удивился я. – Обычно это делается в июне.

– Мы – не те, кем кажемся, – сказал он.

– Понятно: вы так шутите.

– Ну, не вполне.

– Значит, на пари?

– Не совсем.

Тут я заглянул под уже поднятые ими плиты и увидел тьму, густо усеянную южными звездами, хотя над моей головой светило солнце.

– Здесь так шумно и плохо, что нам это надоело, – сказал тот, что в вельветовых штанах. – Мы ведь не те, кем кажемся.

Они действительно разбирали Пикадилли.

На пепелище
Перевод Е. Джагиновой

Когда произошло то, чему было суждено, и мир столкнулся с черной, неведомой астрономам звездой, огромные твари из какого-то иного мира явились порыскать среди пепелищ, разыскивая что-нибудь, что стоило бы запомнить. Они рассуждали о величайших явлениях погибшего мира и упомянули мамонта. И в этот момент они узрели святилища, построенные людьми, – безмолвные, с темными окнами, похожими на пустые глазницы черепа.

– Здесь, в этих огромных домах было что-то великое, – произнес один.

– Это и был мамонт, – сказал другой.

– Нет, что-то большее, – сказал третий.

А потом они поняли, что величайшим явлением в мире были мечты человека.

Город
Перевод Л.Бурмистровой

Фантазия уносит меня далеко во времени и пространстве. Однажды она завела меня на край невысокого красноватого утеса, что возвышался над пустынной местностью, невдалеке виднелся город. Был вечер, я уселся и стал смотреть на город.

Вскоре я заметил, что из городских ворот украдкой выходят люди по трое, четверо, всего их было человек двадцать. В вечерней тишине до меня доносились голоса.

– Хорошо, что они ушли, – говорили жители. – Просто замечательно. Теперь можно заняться прибыльным делом. Очень хорошо, что они убрались прочь.

А люди, покинувшие город, быстро шли по песку и вскоре исчезли в сумерках.

– Кто они? – спросил я у той, что завела меня сюда.

– Поэты, – ответила моя фантазия. – Поэты и художники.

– Отчего они покинули город? – недоумевал я. – И почему жители радуются, что они ушли?

– Должно быть, город обречен на гибель, что-то подсказало им это, вот они и скрылись. А жители ничего не подозревают.

Я слушал звучащие над городом оживленные голоса, радующиеся открывшимся перспективам. А потом я тоже ушел, поскольку небо угрожающе мрачнело.

Лишь через тысячу лет я снова оказался в тех местах, но от города не осталось и следа, ничего, кроме бурьяна.

Пища смерти
Перевод В. Кулагиной-Ярцевой

Смерть была больна. Но ей принесли хлеба, отбеленного квасцами, какой теперь пекут булочники, и мясных консервов из Чикаго со щепоткой теперешнего заменителя соли. Ее вкатили в столовую большого отеля (там, в затхлой атмосфере Смерти сразу стало легче дышать) и напоили дешевым индийским чаем. Принесли ей бутылку вина, которое именовалось шампанским. Смерть выпила его. Купили газету с рекламой патентованных лекарств и накормили едой, какую газета рекомендовала инвалидам, и дали легкое лекарство, разрекламированное газетой. Дали молока с содой, точно так, как дают в Англии детям.

И Смерть встала, сильная, голодная, как волк, и снова принялась шагать по городам.

Забытый идол
Перевод Л.Бурмистровой

От друга мне достался древний диковинный камень – маленький идол, которому давно никто не молился, с лицом, похожим на свиное рыльце.

И когда я заметил, с каким унылым видом он сидел, поджав под себя скрещенные ноги, ожидая поклонения и сжимая батожок, который укоротили годы (а никто не обращал внимания на его батог, не возносил молитв, не приносил в дар кровавой жертвы, а ведь он – божество), то испытал жалость к этому маленькому, всеми забытому истукану, и помолился ему, как, быть может, молились в давние времена, до прибытия странных чужеземных кораблей, преисполнился смирения и сказал:

– О идол, изваянный из твердого блеклого камня, грозный судья, которого не смогли победить годы, выслушай меня, я к тебе обращаюсь.

О бледно-зеленый божок, совершивший долгое странствие, знай, что здесь, в Европе, и других близлежащих странах слишком быстро уходят от нас радости жизни, угасает сила молодости и удаль. Слишком быстро увядают щеки любимых женщин, покрываются сединой их волосы, и они умирают. Слишком непрочна красота, хрупка и преходяща слава. Слишком быстро настигает нас старость. Листья, осыпающиеся листья, они – повсюду; люди знают – подошла осень, пора увядания, время жатвы. Это – приближение конца, сопротивление, умирание, оплакивание; не остается и следа былой красоты, она исчезает, как великолепие занимающейся над водой зари.

Наша память переполнена звуками давно смолкнувших голосов, дорогих нам голосов, которые больше не коснутся нашего слуха; увядают восхитительные сады нашего детства, и с течением времени затуманивается наш взор.

Ты не должен быть другом Времени, ибо тверда его неслышная и стремительная поступь, и это непреложная истина; я словно слышу скулеж лет, бегущих за ним, как свора гончих; еще немного – и они растерзают нас.

Оно безжалостно уничтожает все прекрасное, как взрослый человек, равнодушно вминающий в землю маргаритки, ему нет до них дела. Насколько же лучше маленькие дети. Всё в мире настигает осень, и звезды плачут, видя это.

Ты не можешь оставаться другом Времени, которое обрекает нас на исчезновение, не можешь питать к нему добрых чувств; будь милостив к нам, позволь существовать всему тому, что нам дорого, ради наших слез.

Так молился я ветреным днем, пожалев большеносого идола, пред которым никто больше не преклонял колени.

Сфинкс в Фивах (Массачусетс)
Перевод В. Кулагиной-Ярцевой

В городе с высокими зданиями жила женщина, у которой было все, что можно купить за деньги, у нее было золото, и дивиденды, и поезда, и дома, у нее были домашние животные, с которыми она играла, ей не хватало только сфинкс.

И она попросила найти ей живую сфинкс; но ни в бродячих зверинцах, ни в лесах, ни в пустынях не было сфинкс.

Возможно, эта женщина удовольствовалась бы львенком, но львенок уже был у одной ее знакомой; поэтому поиски по всему миру продолжались.

А сфинкс все не попадалась.

Но люди, которые занимались поисками, были не из тех, кто опускает руки, в конце концов, они обнаружили сфинкс в пустыне. Она созерцала на закате руины храма, боги которого были съедены ею сотни лет назад, когда она проголодалась. На сфинкс набросили цепи – она перенесла это с обманчивой кротостью – и повезли ее на запад, и доставили домой.

Так сфинкс появилась в городе с высокими зданиями.

Женщина очень обрадовалась, что у нее теперь есть сфинкс, но однажды сфинкс пристально поглядела ей в глаза и тихим голосом загадала ей загадку.

Женщина не сумела ответить, и ей пришлось умереть.

А сфинкс снова замолчала, и неизвестно, что она еще захочет сделать.

Возмездие
Перевод В. Гришечкина

Во сне человеческая душа уносится дальше, чем днем. Однажды ночью и я, отправившись в странствие, покинул пределы индустриального городка и достиг границ Ада.

Все здесь было завалено шлаком и мусором; из земли торчали наполовину засыпанные предметы неопределенной формы и с зазубренными краями, и огромный ангел с молотом в руках сооружал что-то из стали и гипса. Мне стало любопытно, что он делает в этом ужасном месте. Немного поколебавшись, я спросил, что это он строит.

– Мы расширяем Ад, – ответил ангел. – Приходится идти в ногу со временем.

– Прошу вас, не будьте так суровы, – сказал я, потому что только что явился из века компромиссов, из страны упадка.

Но ангел ничего не ответил.

– Надеюсь, – сказал я, – эта пристройка не будет такой ужасной, как прежний Ад?

– Она будет еще хуже, – сказал ангел.

– Но как увязать столь тяжкое наказание с вашей природой, – сказал я, – ведь вы – Служитель Добра! – (Так выражались в городе, откуда я прибыл, и мне нелегко было справиться с давней привычкой.)

– Люди изобрели новые, дешевые дрожжи, – объяснил ангел.

Я взглянул на рекламу на стенах ада, которые возводил ангел; она была начертана огненными буквами и каждые пятнадцать секунд меняла цвет. «Дрожжи, великолепные новые дрожжи, которые укрепляют тело, мозг и кое-что другое», – прочел я.

– Им суждено смотреть на это до скончания веков, – сказал ангел.

– Но ведь они занимались совершенно законным бизнесом, – возразил я, – и не совершили никакого преступления.

Но ангел продолжал забивать в землю огромные стальные опоры.

– Вы очень мстительны, – сказал я. – Неужели вы никогда не отдыхаете от своей страшной работы?

– Однажды в Рождество я отдыхал, – ответил ангел, – но, взглянув на Землю, увидел детей, которые умирали от рака. Нет, я должен продолжать, пока адский огонь еще горит.

– Трудно доказать, – сказал я, – что новые дрожжи действительно так плохи, как вам кажется.

– В конце концов, – сказал я, – люди как-то должны жить.

Но ангел ничего не ответил и продолжал строить свой ад.

Беда на улице Зеленых Листьев
Перевод В. Гришечкина

Однажды она пошла в лавку идолов на Кротовую Горку, где торгует беззубый старик, и сказала:

– Мне нужен бог, чтобы поклоняться ему в сырую погоду.

Старик напомнил ей о тяжких карах, которые, как справедливо утверждают, ожидают всякого, кто поклоняется идолам, и когда он перечислил их все, она, как и следовало ожидать, повторила:

– Дайте мне бога, которому можно было бы поклоняться в дождливый день.

И старик ушел в глубину лавки, и долго там копался, и наконец показал ей бога. Упомянутый бог был вырезан из серого камня; выражение его лица было довольно благожелательным, а звали его, как, шамкая, объяснил старик, Бог Радости в Дождь.

Возможно, долгое сидение в четырех стенах действительно скверно влияет на печень, а возможно, подобные вещи идут из души, но в один дождливый день ее настроение так упало, что она почти узрела Ад; тогда, выкурив без толку несколько сигарет, она вспомнила о беззубом торговце с Кротовой Горки.

И он снова вынес ей серого идола и что-то прошамкал о гарантиях, однако никакого обязательства не написал; и не сходя с места она уплатила ему непомерно высокую цену и забрала покупку с собой.

И в следующий же дождливый день она помолилась идолу из серого камня, помолилась Богу Радости в Дождь (кто знает, что за обряд она совершила или не совершила), и тем самым навлекла на себя, – а жила она на улице Зеленых Листьев, в нелепом домике на углу, – такую судьбу, о которой говорят теперь все мужчины.

Туман
Перевод В. Гришечкина

Сказал сам себе туман:

– Давай поднимемся в Холмы[3]3
  В оригинале: Лаунс (Downs) – невысокие меловые холмы в южной Англии. – Прим. перевод.


[Закрыть]. – И, стеная, стал подниматься. Он затянул вершины и заполнил низины.

И древесные рощи вдали стояли в дымке, как призраки.

Но я отправился к прорицателю, – к тому, который любил Холмы, – и спросил:

– Почему туман плачет в Холмах, когда заволакивает склоны и собирается в долинах?

И прорицатель ответил:

– Туман – это души множества людей, которые никогда не видели Холмов, а теперь мертвы. Поэтому-то они и плачут в Холмах – те, кто умер и никогда их не видел.

Пахарь
Перевод В. Гришечкина

Он был полностью одет в черное, его друг – в коричневое, и оба принадлежали к двум почтенным семействам.

– Вы по-прежнему строите дома старым, испытанным способом? – спросил черный.

– Разумеется, – отозвался коричневый. – А как насчет вас?

– Мы не меняемся, – сказал его приятель.

Тут вдалеке проехал на велосипеде какой-то человек.

– А вот он постоянно меняется, – сказал тот, что был в черном. – В последнее время он меняется почти каждое столетие. Он не знает покоя. Сплошные перемены!

– Он теперь строит дома по-другому? – поинтересовался коричневый.

– Так утверждают мои родичи, – ответил черный. – Говорят, в последнее время Человек сильно изменился.

– Я слышал, он полюбил города, – заметил черный.

– Мой кузен, который живет на колокольнях, говорит, что да, – кивнул черный. – Он утверждает, в города теперь перебрались многие.

– И там люди худеют?

– Да, там они становятся совсем худыми, прямо-таки тощими.

– А это правда? – уточнил коричневый.

– Ка-рр! – сказал черный.

– А верно, что человек не может жить несколько столетий?

– Нет, нет, – быстро отозвался черный, – пахарь никогда не вымрет. Мы не можем себе позволить его потерять. В последнее время он наделал много глупостей, он играл с дымом и заболел. Машины и механизмы ослабили Человека, а его города – это само зло. Да, он очень болен. Но через несколько столетий он забудет свои глупые причуды, и мы не потеряем нашего пахаря. С незапамятных времен он прокладывал свои борозды, а мои родичи добывали себе пишу из разрытой земли. Нет, он не вымрет!

– Но ведь говорят же, – возразил коричневый, – что в городах чересчур шумно, что человек там становится болезненным и слабым и что он долго не протянет, ибо с ним происходит то же, что и с нами, когда нас становится слишком много; в дождливое лето трава горька, так и наша молодежь хиреет и умирает.

– Кто это говорит? – уточнил черный.

– Голубь, – сказал коричневый. – Он побывал в городе и вернулся грязным с головы до ног. И Заяц как-то раз тоже бегал к границам городов. Он утверждает то же самое. Он сказал, что Человек чересчур ослаб, чтобы гоняться за ним. Заяц думает, что он скоро вымрет, и вместе с ним исчезнет его страшный друг Пес. Пес тоже вымрет. Этот негодный, отвратительный Пес… Он тоже перестанет существовать, это мерзкое отродье.

– Голубь и Заяц!.. – пробормотал черный. – Нет, мы не потеряем нашего пахаря.

– Но кто вам сказал, что он не исчезнет? – удивился его коричневый приятель.

– Кто мне сказал?! – воскликнул черный. – Мои родичи и Человек знают Друг друга испокон века. И нам, и ему хорошо известно, что может погубить другого, а что мы в состоянии пережить, поэтому я и говорю – пахарь никогда не исчезнет.

– Он вымрет, – сказал коричневый.

– Кар! – возразил черный.

А Человек думал: «Еще только одно изобретение! Вот придумаю что-нибудь с этим бензином, а потом брошу все и вернусь в лес…»