Текст книги "В долине горячих источников"
Автор книги: Лора Вальден
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
Даргавиль, июль 1893
Стоял теплый зимний день. Пайка Градич, как ее теперь звали после того, как мать девочки официально вышла замуж за Золтана Градича, быстро-быстро бежала домой из маленькой школы в Даргавиле. Она всегда первой после уроков собирала вещи, стараясь убежать от насмешек остальных. В первый год у нее даже была подруга среди учениц, Люсия, дочь одного из друзей отчима. Но с тех пор как в классе стал командовать Дарко, коренастый парень, старше остальных, Пайка осталась одна. И ничего не менял тот факт, что она была лучше всех в классе и, кроме того, явной любимицей учителя. Наоборот, это еще больше распаляло гнев Дарко и его друзей – они ужасно мучились с английским языком, в то время как Пайке он давался без всякого труда. Из одной только зависти к ее школьным успехам одноклассники не упускали даже малейшей возможности нагнать Пайку по дороге домой и обидеть из-за цвета кожи. По правде говоря, у некоторых ребят-далматов кожа была еще темнее, чем у нее, но это не мешало им кричать ей вслед: «Маори! Маори!»
Поначалу Пайка винила в этих неприятностях только мать.
– Почему у тебя такая темная кожа? – упрекала она ее. Мать с ангельским терпением объясняла ей, что быть маори не стыдно. Но это не приносило Пайке успокоения. Сама она не так бросалась бы в глаза среди белых детей, но все знали ее темнокожую мать Мере.
В отчаянии Пайка как-то сказала Дарко, что она дочь отчима, а не Мере. Некоторое время все шло хорошо, пока Дарко не рассказал об этом своей матери, а та не передала Мере. Последняя прилюдно уличила Пайку во лжи. Впервые в жизни Пайка увидела, как ее обычно кроткая мать дрожит от ярости.
– Это такая же правда, как и то, что я здесь стою: ты моя, плоть от плоти и кровь от крови! – кричала Мере так громко, что слышали все вокруг.
Пайка до сих пор не простила ей того, что она разоблачила ее перед всеми детьми, поскольку после этого девочку стали дразнить еще больше, постоянно напоминая о ее маорийских корнях.
«И почему я – единственный ребенок-маори в этом гнезде?» – снова и снова спрашивала себя Пайка, подбегая с опущенной головой к маленькому деревянному домику, в котором они жили с матерью и отчимом.
Он ничем не отличался от других местных домов. Все они были простыми, построенными из прочной древесины каури. В Даргавиле жили сотни мигрантов из Далмации, решивших разбогатеть на добыче смолы каури. Но богатели не простые диггеры, которые в ужасных условиях выкапывали янтарную смолу из земли, а только торговцы, продававшие драгоценный материал для лаков и полировки мебели, линолеумов и книжных переплетов. По железной дороге, проложенной через лес, а затем на кораблях они переправляли свой товар по реке Ваироа в Окленд и даже в Европу.
Пайка на цыпочках прокралась в душную спальню без окон, где вот уже не первый день лежала мать, мучаясь от болезни. При виде ее Пайка испугалась. Выглядела Мере ужасно. Казалось, она постарела на много лет. Пайка даже немного боялась ее – настолько чужой она вдруг стала ей казаться. Девочке пришлось буквально заставить себя погладить ее шершавую руку. «И куда подевался отчим?» – в отчаянии задавалась вопросом Пайка, но сама прекрасно знала ответ на свой вопрос. Сидит, наверное, в одном из салунов. В лесу каури он не был уже несколько дней. Инструменты стояли без дела в углу.
Пайка вздохнула. Несмотря на то что он вот уже два года был ее отчимом и ни разу не поднял на нее руку, она не испытывала к нему ни капли уважения. Этот непредсказуемый человек часто кричал на мать, если ему не нравилась приготовленная еда, бил ее, если бывал пьян, а Мере едва осмеливалась сказать хоть слово. Однако сейчас Пайке хотелось, чтобы он поскорее пришел домой, потому что матери становилось хуже с каждым часом.
Тело Мере сотрясалось от приступов кашля, женщину непрерывно тошнило, она с трудом дышала, и Пайка чувствовала себя ужасно потерянной. Ей было невыносимо видеть, как страдает мать. Кожа Мере пожелтела, глаза закатились.
– Ведро! – прохрипела Мере, и Пайка бросилась прочь. Едва она успела принести ведро, как изо рта матери извергся фонтан желтоватой рвоты.
Пайке стало дурно. Раздираемая сочувствием и отвращением, она крикнула:
– Я пойду, надо привести отца.
Но мать лишь махнула рукой.
– Нет! Он этого не выносит, – слабо прошептала она.
Пайка старалась дышать глубже. Она тоже едва выносила все это, но выбора у девочки не было. Она должна сидеть у постели матери, хочется ей того или нет.
Ее тоже никто не спрашивал, хочет ли она уехать из Тауранга и переехать в Даргавиль. Она с самого начала не понимала, почему мать бросила родную деревню ради этого грубого мужчины, который почти не говорил по-английски, а маори не знал и подавно. Она еще смутно помнила, что за день до отъезда, накануне ночью, между ее матерью и старейшинами племени произошел спор. И уже на следующий день они ранним утром ушли с белым мужчиной.
– Пожалуйста, останься! – слабым голосом попросила мать, глядя на дочь грустными карими глазами, и негромко добавила: – Дитя мое, я чувствую, что предки забирают меня к себе. И они приказывают мне рассказать тебе правду о том дне, когда разгневался Руо Моко.
– Руо Моко? – испуганно переспросила Пайка. Слова матери привели ее в ужас.
– Руо Моко, бог землетрясений. Однажды он пришел в ярость, потому что пакеха нарушили покой наших предков и навлекли на людей большую беду! – Она умолкла и захрипела.
– Тебе нельзя так много разговаривать! – принялась умолять ее Пайка.
– Я должна. Этого требуют от меня предки! Я ведь ушла из Тауранга только потому, что они потребовали от меня сказать правду, – из последних сил прошептала Мере. Она хотела поднять руку, но у нее не получилось. – Пакеха! – угасающим голосом прошептала она. И снова: – Пакеха!
И она замолчала, взгляд ее стал застывшим, глаза – невидящими.
– Нет, мама, пожалуйста, не оставляй меня! – умоляла парализованная ужасом Пайка.
Ей потребовалось некоторое время, чтобы понять, что произошло. Осознав, что любимая мать ушла навеки, она всхлипнула и принялась трясти умершую. Когда Мере не пошевелилась, девочка закричала и выбежала из дома.
– Ублюдок маори! Ублюдок маори! – крикнул кто-то ей вслед, но впервые в жизни ей не было дела до обидных слов Дарко и его прихлебателей. Была боль – больше всего остального.
Не колеблясь, Пайка вошла в салун. Ее отчим сидел за столом с несколькими мужчинами, они пили и играли в карты.
– Мама! – пролепетала она. – Мама!
Все, что было потом, происходило как в тумане. Золтан поднялся, молча взял ее за руку и потащил к двери. По дороге они встретили Дарко и его приятелей, но те лишь молча смотрели на Пайку и ее отчима.
У постели жены Золтан самым жалким образом разрыдался. Пайка никогда прежде не видела, чтобы он плакал. Громко причитая, он упал на женщину и покрыл ее лицо поцелуями. Раньше Пайке ни разу не довелось видеть, чтобы отчим обнимал и целовал мать.
Взяв себя в руки, Золтан послал падчерицу к католическому священнику, жившему в конце улицы.
– Но мама хотела вернуться к предкам, – осмелилась возразить Пайка, однако отчим лишь бросил ей:
– Делай, что я говорю!
И Пайка, всхлипывая, отправилась в путь.
Через несколько дней после погребения Мере отец Томислав нанес оставшимся членам семьи неожиданный визит. Священник очень тревожился о судьбе сироты, как он не уставал повторять, и предложил Золтану Градичу отдать Пайку в приют. В хороший приют, где она сможет многому научиться. Но Золтан отказался, пообещав заботиться о девочке, как о родной дочери.
– А ты чего хочешь, дитя мое? – спросил священник у Пайки.
– Вернуться в Тауранга, к своему племени, – не колеблясь, ответила она.
Такого ответа отец Томислав не ожидал и решил, что в сложившейся ситуации уж лучше пусть девочка остается с отчимом, чем вернется одна к дикарям, как он про себя называл маори.
После смерти матери дразнить Пайку перестали. Даже Дарко вел себя по отношению к ней порядочно. Однако все это не помогало девочке пережить тяжкую утрату, лишь облегчало повседневную жизнь, которая после столь печального события стала очень тяжелой: она должна была убирать дом и готовить для отчима, характер которого постепенно становился невыносимым. Все домашние тяготы легли ей на плечи.
Отчим был очень требователен в отношении чистоты и порядка, еды и питья, но денег приносил домой все меньше, поскольку редко выходил на работу в лесах каури, а все больше времени проводил в салуне. В какой-то момент ей перестали давать в долг в магазине колониальных товаров. Когда на столе стал появляться только сладкий картофель, отчим начал ругать ее. При этом сама Пайка зачастую ничего не ела и сильно похудела.
Некоторое время мастера из далматов и старые друзья с родины ее отчима еще могли прикрывать его, но однажды он был настолько пьян, что упал под ноги одному из людей Гамильтона. На следующий же день ему объявили, что он может больше не приходить в лес каури. В свои двенадцать лет Пайка прекрасно понимала, что это означает. Втайне она надеялась, что он наконец-то пошлет ее к иви бабушки. Иногда она сама подумывала о том, чтобы просто сбежать и добраться туда самостоятельно. И только жалость к отчиму, от которого осталась лишь тень прежнего человека, останавливала ее. Казалось, для него было важно, чтобы она находилась рядом, поскольку в моменты трезвости он приносил домой еду и заставлял ее все съесть, потому что она совсем отощала, как с тревогой отмечал он. Однако эта нежность уже на следующий день могла смениться безумной яростью, если она не подавала на стол ужин.
И, несмотря на все это, Пайка никак не могла решиться бросить Золтана, потому что, как бы там ни было, он помешал отдать ее в приют. Это его решение девочка ценила очень высоко, хотя повседневная жизнь с ним была далеко не простой. Он почти перестал разговаривать, только размышлял – даже если был трезв. Он совершенно запустил себя и перестал мыться. Пайке всякий раз становилось стыдно, когда приходилось выйти с ним на улицу. Она все больше и больше погружалась в собственный мир, много читала, вернее, читала все, что мог достать ей учитель. А отчим ее не трогал.
И так было вплоть до той кошмарной ночи. Пайка тщетно прождала отчима к ужину – у одного из соседей ей удалось выпросить пару сладких картофелин, – а потом, не дождавшись, легла в постель и стала читать при свете свечи. Когда отчим вернулся домой, громко стуча башмаками, она подумала, что он, как обычно, побредет к себе в комнату, но тут почувствовала его тяжелое дыхание.
– Пойдем! – едва ворочая языком, произнес он, выхватил книгу у нее из рук, швырнул в угол и вытащил девочку за руку из постели.
Пайка дрожала от страха, но пошла за ним в спальню. Не успела она сообразить, что к чему, как он толкнул ее и она упала на его постель, больно ударившись. Испуганно поднялась, но он уже преградил ей дорогу и крепко схватил за плечи.
– Ты останешься здесь. Ложись обратно! – накинулся он на нее.
Пайке стало дурно от его запаха. Чего хочет от нее этот пьяный человек? Каждой клеточкой своего тела она чувствовала, что оказалась в опасности.
– Пожалуйста, отпусти меня! – стала умолять девочка. – Я хочу вернуться к себе в постель!
Ответом ей была звонкая пощечина. Голова гудела от сильного удара, Пайка задрожала всем телом.
– Это твоя постель. Теперь ты – моя женщина, – заплетающимся языком пробормотал он, снова швырнул ее на подушки и грубо рванул ночную сорочку.
Пайка замерла от страха, но стоило ему запустить руку под рубашку, как она принялась отбиваться. Она быстро подтянула ноги к груди и изо всех сил ударила его ногами в живот.
Он обмяк и громко захныкал.
Пайка вскочила и побежала к двери. Там она еще раз обернулась, потому что теперь он принялся причитать во все горло:
– Да простит меня Господь! – Выглядел он жалко, но у Пайки была лишь одна цель: как можно скорее убраться в безопасное место.
Она выбежала из комнаты. Быстро окинула взглядом гостиную. «Где он не найдет меня?» – гулко стучало у нее в голове. Отчаянно посмотрела на шкаф, в котором мать хранила белье. Одним прыжком она вскочила внутрь, забилась в угол в надежде стать незаметной. Она прислушивалась, замирая от страха, сердце билось в груди как сумасшедшее. В какой-то момент послышались приближающиеся к ней шаги, но в конце концов они стихли. Хлопнула дверь.
Пайка перевела дух. Ее отчим ушел из дома. Однако она все равно не осмеливалась вылезти из укрытия. Она сидела в шкафу и не заметила, как уснула от усталости и переживаний. И приснился ей сон, который мучил девочку уже не раз. В ночной тиши она звала мать, а та не слышала ее.
Проснулась Пайка от бормотания.
– Мы должны сказать ребенку об этом как можно осторожнее, – встревоженно шептал отец Томислав.
– Но куда подевалась девочка? – звучным басом поинтересовался отец Дарко.
Пайка толкнула дверь шкафа и вылезла из него. Ей показалось или оба мужчины смотрели на нее с сочувствием?
– О чем вы хотели сказать мне как можно осторожнее?
Отец Томислав откашлялся.
– Дитя мое, собирай вещи! Я отвезу тебя в Окленд!
Пайка пристально поглядела на священника.
– Ты поедешь со мной в Окленд, – произнес он тоном, не терпящим возражений.
– Где мой отчим?
– Он… – Отец Томислав откашлялся, а затем негромко произнес: – Он… Что ж, его нашли в лесу каури.
– Повесился на дереве, – поспешно добавил отец Дарко.
Пайке потребовалось мгновение, чтобы понять, что произошло.
– Мне можно будет наконец-то вернуться к племени моей матери? – негромко поинтересовалась она. Горевать об отчиме, который так сильно напугал ее ночью, она не могла.
– Нет! – строго ответил отец Томислав, а затем добавил, уже мягче: – Я отвезу тебя в сиротский приют. Там тебе будет хорошо.
Роторуа, 31 декабря 1899
Аннабель кокетливо вертелась перед зеркалом в своем новом синем платье с белым стоячим воротничком. Она не стала надевать корсет и теперь довольным взглядом окидывала свою талию. На протяжении последних недель было столько работы, что она сильно похудела, причем в особенно ненавистных местах.
Гордон восхищенно присвистнул.
– Ты выглядишь совершенно очаровательно! – произнес он, целуя ее в шею. Рассматривая его в зеркале, Аннабель вынуждена была признать, что он тоже выглядит прекрасно в своем черном костюме, который Гордон заказал для себя в Окленде.
– Ты еще составишь конкуренцию красавцу Алану, – довольно рассмеялась Аннабель.
– Как хорошо, что ты снова смеешься! – произнес Гордон и в шутку добавил: – Но насчет того, чтобы составить конкуренцию свояку, я – пас. Я только что видел его, и мне далеко до жилета из кружев на сине-зеленом атласном фоне.
– Скажи уже, что он вырядился, словно павлин!
– Ну, я бы сказал, что он подстраивается под свою супругу. Твоя сестра тоже не поскупилась на украшения для своей особы: на ней лиловое платье с ярким узором и просто гигантская шляпа.
– Думаешь, мне тоже стоит надеть шляпу? – неуверенно поинтересовалась Аннабель.
Гордон энергично покачал головой.
– Нет, в этом случае слишком плохо видны твои светло-русые локоны. Они так же восхитительны, как и при первой нашей встрече. – Он рассмеялся, и Аннабель тоже не сдержала улыбки. Его звучный смех был слишком заразителен.
Всякий раз, вспоминая о том, как тяжелый шиньон соскользнул у нее с головы, они просто тряслись от смеха.
– Идемте же, милостивая госпожа! – Гордон предложил ей руку, и они величаво прошлись по спальне. Он весело добавил: – Да, я все хотел тебе сказать, что ты, кажется, забыла пригласить Патрика и мне пришлось взять это на себя. Он будет музицировать для нас.
Аннабель резко вырвала у мужа руку и возмущенно уставилась на него.
– Что ты сделал? Ты пригласил Патрика О’Доннела? – Голос ее стал пронзительно-резким.
Теперь настал его черед удивляться.
– Да. А что, не надо было? Ты ведь сама этого хотела, верно?
– Я передумала, – мрачно ответила она.
– Почему? Что он тебе сделал?
Аннабель вздохнула. Нет смысла скрывать что-либо от Гордона. Нужно объяснить ему, почему она намеренно «забыла» пригласить учителя.
– Это не из-за меня. Просто они с Абигайль когда-то любили друг друга.
Гордон удивленно уставился на нее.
– Ну и что? Может быть, они обрадуются, встретившись после стольких лет.
– Но я не хочу, чтобы они встретились в нашем доме, и не хочу, чтобы эта встреча имела продолжение, – упрямо заявила Аннабель.
Гордон закряхтел, упал на кровать и скептически посмотрел на жену.
– Аннабель, не глупи! Они взрослые люди и рано или поздно встретятся. Я очень удивлен, что они до сих пор нигде не столкнулись.
– Мне удавалось не допускать этого!
– Но, Аннабель, если хочешь знать мое мнение, тебя это не касается.
– А я не хочу. Мы все надеемся, что Патрик женится на Гвендолин и будет с ней счастлив. Не время ему сейчас видеться со своей бывшей любовью.
– Сердце мое, ты заходишь слишком далеко. Я прекрасно знаю, что ты любишь играть в судьбу, но ты ничего не сможешь сделать, если эти двое все еще любят друг друга. Могу тебе лишь посоветовать: не лезь в это дело! Они уже давно не дети!
– Ах, да что ты в этом понимаешь! – воскликнула Аннабель. – Абигайль всегда вела себя по-детски. И ей так хочется великой любви, что, возможно, она не будет обращать достаточно внимания на Гвен.
– Ну и что? Может быть, это взаимно. Что плохого, если они все же будут счастливы? Разве она мало лет потратила впустую в роли любовницы… – Гордон умолк.
– Откуда ты знаешь?
Гордон вздохнул.
– Ты же помнишь, как я прогнал этого шантажиста. И Абигайль непременно захотела рассказать мне, чем он ее шантажировал. Я, конечно, затыкал уши, но, к сожалению, все равно услышал про женатого парня. Так что не лезь ты в это дело!
– Гордон, прошу, поверь мне, я хочу как лучше! И не желаю, чтобы снова случилось несчастье!
Еще секунду назад муж смотрел на нее строго, но теперь взгляд его смягчился.
– Аннабель, я знаю, что ты хочешь как лучше. И я верю, что тебе хочется помочь, но думаю, что нам всем следует предоставить Абигайль и Патрика О’Доннела судьбе. Мне он, кстати, очень понравился бы в роли свояка.
– Прекрати, Гордон! Лично я не могу представить Абигайль в роли заботливой матери, а ведь маленькая дочь Патрика с того трагического дня не произнесла ни слова! – раздраженно заявила Аннабель.
Гордон понял, что ничего не сможет сделать с ее упрямством. Поэтому он просто встал и снова протянул ей руку.
– Ну что, вы идете, милостивая госпожа?
– Ты невыносим! – проворчала Аннабель и взяла его под руку.
На веранде и в гостиной все было пышно украшено. Празднично накрыли большой стол, и Руиа с довольным видом оглядывала свое творение. Ей едва удалось убедить Аннабель предоставить ей приготовление ужина. И только после того, как маори пригрозила, что будет праздновать со своей родней в Охинемуту, если Аннабель немедленно не уберется из кухни, та оставила поле боя за своей кухаркой.
Единственное, что тревожило маори, так это то, что она вот уже несколько часов не видела Пайку. И это несмотря на то, что девушка обещала помочь ей и вообще была очень ответственной и исполнительной. Куда же она подевалась?
– Вы не видели Пайку? – вдруг спросил ее Дункан. В его голосе звучала неподдельная тревога.
– К сожалению, нет! Она уже давно должна была помогать мне на кухне, – ответила Руиа, тревога которой все возрастала.
– Она поссорилась с моей матерью и сестрой, – мрачно произнес молодой человек.
«Кажется, парень очень расстроен», – с сожалением отметила Руиа. Она с удовольствием помогла бы ему, но понятия не имела, куда подевалась Пайка. Хотя… Что там говорила девушка недавно? «Если я не знаю, что делать, или тоскую по родной деревне, я всегда хожу к Похуту». «Может быть, она у гейзера», – подумала кухарка. И только она собралась посоветовать молодому человеку, как к ним подошла его мать. Руиа не очень любила Оливию и предпочла промолчать в ее присутствии.
– Уже есть что-нибудь приличное из выпивки? – поинтересовалась Оливия.
– Перед ужином будет шампанское, – уклончиво ответила Руиа.
– Так чего же вы ждете? Принесите мне бокал! – велела Оливия и с осуждающим видом обернулась к сыну: – Хорошо, что я нашла тебя до ужина. Может быть, ты расскажешь мне, что все это значит? Ты позоришь меня и сестру перед бесстыжей служанкой! Она же лгала, каждое ее слово было ложью. Моя мать никогда не потерпела бы рядом присутствие маори!
– Лучше спроси у бабушки, дорогая мама! Пайка ухаживает за ней! И, кроме того, хочу попросить тебя не говорить об этой девушке таким тоном! – Голос Дункана звучал довольно резко.
– Твоя бабушка спит. Но маори в роли медсестры? Это же неслыханно!
– Мама, а что ты вообще имеешь против маори? Ты говоришь с таким презрением, поскольку так поступает отец, или ты думаешь, что мы – ты и я – чем-то лучше только потому, что в наших жилах не течет кровь маори?
Оливия внезапно покраснела. Она залпом выпила бокал шампанского, который молча протянула ей Руиа.
– Еще один! – велела Оливия.
– Мама, я задал тебе вопрос. Представь себе, что я влюблюсь в маори. И тогда твои внуки будут наполовину маори. Ты что, будешь меньше любить их от этого?
Оливия резко втянула в себя воздух.
– Замолчи! – прошипела она. – И не смей говорить, что полюбишь маори!
– Слишком поздно! Я уже влюбился в девушку, нравится тебе это или нет! – заявил в ответ Дункан.
В это мгновение к ним подошел Алан, ведя под руку Хелен.
– Что, мой милый сын, ты извиняешься за недостойное поведение по отношению к матери и сестре? – настороженно поинтересовался он.
– Откуда ты знаешь? – удивилась Оливия. На лице ее все еще читался ужас, вызванный тем, что она услышала от Дункана.
– Я рассказала отцу. – Хелен усмехнулась.
Дункан смерил сестру презрительным взглядом. При этом он скорее испытывал к ней жалость, нежели гнев. Хелен не упускала ни единой возможности очернить его перед отцом, потому что он был любимчиком Алана и она ревновала к нему.
Алан доверительно накрыл руку сына ладонью.
– Скорее всего, это ужасное недоразумение, что ты вступился за маори, не так ли, сын мой?
Хелен тут же перестала улыбаться.
«Судя по всему, она надеялась, что отец поставит меня на место, – подумал Дункан. – Но вряд ли дождется этого». Он решил подойти к делу осторожнее, не настраивая против себя отца. Молодой человек откашлялся.
– Отец, мы не имеем права вести себя, как неотесанные золотоискатели. Какое впечатление сложится о нас, если мама и Хелен будут шипеть на прислугу?
– Ты совершенно прав, мальчик мой, в этом нет необходимости, – подтвердил Алан, бросая осуждающий взгляд на обеих женщин.
Но Оливия, казалось, не заметила его. Она погрузилась в размышления. При этом лицо у нее было такое, словно она увидела призрака. В голове стучали слова Дункана: «Тогда твои внуки будут наполовину маори!»
Однако Хелен не отступала.
– Отец, он влюблен в ту девушку. Поэтому он нас так грубо одернул.
Вместо того чтобы отнестись к словам дочери со всей серьезностью, Алан Гамильтон расхохотался.
– Хелен, ты шутишь. Твой брат не влюбится в маори, ведь в Окленде за него готовы выйти замуж дочери из лучших семейств. К тому же он знает, что мы с матерью никогда не потерпим темнокожую невестку. Не так ли, мой мальчик? – произнося эти слова, он покровительственно похлопал сына по плечу.
Однако Дункан уже не слушал его. Руиа подала ему незаметный знак. Очевидно, она хотела сказать ему что-то, но только наедине.
Оливия, побелевшая как стена и выпившая залпом уже второй бокал шампанского, пробормотала:
– Я посмотрю, как там мама!
Марианна как раз проснулась, когда Оливия ворвалась в комнату, даже не поздоровавшись.
– Дитя мое, ты плохо выглядишь! – вырвалось у пожилой женщины, когда она увидела дочь.
Оливия со стоном рухнула на стул.
– Ты права, мама, у меня тяжесть на душе. Я хочу, чтобы ты немедленно уволила эту молодую служанку.
– Какую служанку?
– Ну, эту маори, которая утверждает, что ухаживает за тобой.
Марианна нахмурилась.
– Она не просто утверждает. Это правда. Она моя жемчужина, и я ни за какие деньги не расстанусь с ней.
– Но, мама, неужели ты совсем из ума выжила? Маори, которая ухаживает за тобой? Это неслыханно!
– Дитя мое, но что же мне делать? Пайка добра ко мне. Она красивая девушка с поразительно светлой кожей и, что гораздо важнее, с добрым сердцем. Я сразу поняла, что она особенная. Как бы странно это ни прозвучало, но мне сразу показалось, что мы давно знакомы. Мне нравится, как она поет. К тому же она рассказывает мне разные истории. У нее восхитительный голос. Он напоминает мне голос Абигайль… – Марианна не договорила и быстро добавила: – Кроме того, она лишь наполовину маори. Ее отцом был белый.
– Мама, прошу, выстави ее!
– Нет! Я не сделаю этого! – упрямо заявила Марианна.
– А если я скажу тебе, что мой сын влюбился в эту девушку и что случится несчастье, если об этом узнает его отец? – Голос Оливии дрожал от волнения.
– Да успокойся же! Я серьезно поговорю и с Дунканом, и с девушкой. Объясню им, что так не пойдет. Уже хотя бы из-за детей, которые могут родиться от подобной связи. Дети-метисы не будут благословенны. Даже подумать страшно, чтобы внуки Алана Гамильтона могли быть темнокожими.
Оливия с ужасом глядела на мать.
– Темнокожими? Неужели такое возможно, чтобы у детей проявилась кровь маори, если метис сочетается с белым? Я… я хочу сказать, что у него ведь все равно три белых предка? – пролепетала Оливия.
– Думаю, да, потому что темный цвет зачастую все же берет верх. Ты только посмотри на наши волосы! И только у Абигайль светло-русый цвет волос, как у отца, возобладал, – спокойно заявила Марианна, а потом добавила, уже мягче: – Но ты не переживай, молодые люди будут вести себя разумно. Но в одном ты можешь быть уверена: если бы в Пайке не текла кровь маори, я была бы рада принять ее в нашу семью… – Она умолкла на полуслове и встревоженно посмотрела на дочь. – Деточка, деточка, ты действительно плохо выглядишь.
– Меня опять замучили головные боли. Я скоро еще раз зайду к тебе, – пробормотала Оливия, поднялась со стула и, пошатываясь, вышла из комнаты.
Оказавшись в коридоре, она прислонилась к стене. Колени дрожали. В голове молотом стучали слова матери: «Думаю, да, потому что темный цвет зачастую все же берет верх».
Сердце гулко стучало. Это все меняет! Нужно встать на сторону Дункана, если она не хочет, чтобы раскрылась ложь всей ее жизни, иначе случится беда. Почему в течение многих лет она не думала об этом? Если у Дункана будут дети от белой женщины, его ребенок может раскрыть ее тайну… Ее сын должен жениться на маори, хочет она того или нет. Это вполне объяснит появление темнокожего ребенка! Как она могла забыть об этой опасности, дамокловым мечом висевшей над ней с самого рождения Дункана? Женщина была исполнена твердой решимости толкнуть своего сына в объятия маленькой маори. В конце концов, эта девушка действительно очень красива!
На праздник Абигайль надела свое старое розовое платье, потому что оно снова стало ей не тесно. Вообще-то, она больше не собиралась никогда надевать его, но в нем она чувствовала себя уютно. Казалось, вместе с ним возвращается тот самый день, когда она еще верила в настоящую любовь. Бросив взгляд на старинные напольные часы, стоявшие у нее в комнате, она поняла, что, если не хочет опоздать к ужину, придется поторопиться.
Войдя в прихожую, она замерла. Перед ней стоял не кто иной, как Патрик О’Доннел. «Он совершенно не изменился!» – подумала она. Хотела поздороваться, но не смогла выдавить из себя ни слова.
Судя по всему, с ним происходило то же самое: он словно окаменел.
Они смотрели друг на друга и молчали. Абигайль бросало то в жар, то в холод. Чувства были настолько сильными, что у нее закружилась голова.
И только резкий женский голос вернул ее к действительности:
– Должно быть, ты Абигайль! Ты меня помнишь? Мы вместе ходили в школу.
Абигайль вздрогнула и только теперь заметила стоявшую рядом с Патриком женщину. Высокая, худощавая, с темными волосами и узкими губами, она улыбалась ей, но зеленые кошачьи глаза сверкали почти угрожающе. Абигайль сразу же ощутила исходившую от этой женщины опасность. Ей смутно вспомнилось, что она не любила Гвендолин еще в школьные годы.
Та по-хозяйски положила руку на плечо Патрика и настороженно поинтересовалась:
– Ты что, дара речи лишился?
– Нет, милая Гвен, просто немного удивлен, что так внезапно оказался лицом к лицу с мисс Абигайль. Одиннадцать лет – долгий срок, – сдержанно произнес он и вежливо протянул Абигайль руку. – В городке говорили, что ты вернулась в долину гейзеров. Рад тебя видеть.
– Я тоже рада, – спокойно ответила Абигайль, пожимая мужчине руку и глядя ему прямо в глаза. Ей буквально пришлось заставить себя снова выпустить его руку и обернуться к его спутнице.
– Добрый день, Гвендолин, – произнесла она, протягивая руку и ей. Рукопожатие у той оказалось крепким. Слишком крепким, по мнению Абигайль.
– Так давайте же веселиться, – прощебетала Гвендолин, уводя Патрика за собой.
Абигайль несколько раз глубоко вздохнула. Она всегда знала, что любовь к нему так и не угасла окончательно, но что при виде своего бывшего возлюбленного у нее задрожат колени, а сердце пустится в пляс, она и не предполагала. И если чутье не обманывало ее, он, похоже, чувствовал то же самое. И что теперь делать? В таком состоянии она не может участвовать в празднике и делать вид, будто ничего не произошло. С другой стороны, не пойти она тоже не может, ведь Аннабель и Гордон так старались все подготовить.
Абигайль решила немного остыть у озера, а затем приступить к исполнению своих обязанностей. Она обещала Гордону, что споет пару песен.
Вид озера и в самом деле подействовал на Абигайль успокаивающе. Какая она актриса, в конце-то концов, если не может скрыть свои чувства?
– Аби! – донесся до нее голос. Его голос.
И прежде чем Абигайль успела собраться с мыслями, Патрик обнял ее и поцеловал.
– Патрик! – прошептала она, когда через целую вечность они наконец отстранились друг от друга. – Я никогда больше не оставлю тебя!
Ей показалось или его взгляд омрачился?
– Сегодня я попросил Гвендолин стать моей женой, – бесцветным голосом произнес он.
Абигайль недоуменно поглядела на него, а затем молча повернулась и побежала обратно к дому. «Этого не может быть!» – стучало у нее в голове.
Прежде чем войти в гостиную, Абигайль вытерла слезы и поправила прическу. На пороге она едва не столкнулась с Гвендолин, которая бросила на нее злобный взгляд и сердито прошипела:
– Руки прочь от моего жениха! Я не такая, как моя сестра! Я буду бороться за него. Ты не сможешь отнять его у меня.
