Текст книги "Место под солнцем"

Автор книги: Лиза Марклунд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Что за черт?!

До парня наконец дошло, что с ним случилось, и он стал неистово вырываться, отбиваясь от полицейских руками и ногами, но это мало ему помогло.

– Козлы! – кричал он по-испански. – Идиоты! Отпустите меня! Мать вашу!

Через несколько секунд его затолкали на заднее сиденье полицейского автомобиля, вместе с ним сели трое полицейских – двое по бокам, один впереди.

Автомобиль, взревев, тронулся с места и исчез.

Рядом с Анникой появился Никлас Линде.

– Ты говорил, что шведа уже задержали, – сказала Анника.

Полицейский рассмеялся.

– Это он и есть, – сказал он, наклонился к Аннике и поцеловал ее.

Никлас целовался просто фантастически.

– Как его зовут? – шепнула она прямо ему в губы.

– Хокке Зарко Мартинес. Поедем к тебе или ко мне?

Она высвободилась из его объятий и посмотрела на фотоаппарат.

– Через несколько часов я лечу домой.

– За несколько часов можно очень многое успеть.

Она покачала головой и подняла на него взгляд:

– Нет.

На мгновение он наклонил голову, потом поднял ее и рассмеялся.

– Пошли, – сказал он. – Я отвезу тебя в отель.

Он ни разу не прикоснулся к ней, пока они шли к машине.

Они молча сели в БМВ, молча поехали.

До отеля они добрались очень скоро, и Никлас, резко затормозив, остановил машину.

– Мне надо было меньше болтать, – сказал он, глядя прямо перед собой.

Она посмотрела на него.

– Дело не в том, что я не хочу.

Он искоса взглянул на нее.

– А в чем тогда дело?

Она решила сказать правду.

– Я не осмеливаюсь, – сказала она. – У меня так давно этого не было, что я уже забыла, как это делается.

Он засмеялся и ласково погладил ее по щеке.

– Этому невозможно разучиться, как езде на велосипеде.

– Ты долго еще пробудешь здесь? – спросила она.

– Не знаю. Я иногда езжу домой. А что?

Она хотела спросить его, не собирается ли он в Швецию, где его дом, ждет ли его там кто-нибудь. Будет ли он еще здесь, когда она по заданию Патрика приедет сюда писать статьи о «Кокаиновом Береге».

Но она ни о чем не спросила, а взяла сумку, открыла дверцу и вышла из машины.

Когда габаритные огни БМВ исчезли за «Английским двором», Анника прикусила губу, чтобы не расплакаться.

Она написала текст о задержании шведа, загрузила фотографии, отправила все это в Стокгольм и поспала два часа. Потом встала, упаковала одежду и компьютер, спустилась вниз и своей личной картой оплатила пребывание в гостинице свое и Лениты Сёдерстрём. Лените она оставила записку, в которой извещала о том, что возвращается в Стокгольм. На всякий случай приписала внизу номер своего мобильного телефона.

Она выехала на пустое в этот час шоссе, проехала мимо торгового центра «Ла-Каньяда» и выехала на платную дорогу.

Недалеко от Торремолинос она задержалась из-за дорожной аварии. На дороге перевернулся автофургон с французскими номерами. На дорожном полотне кучами лежали ящики. Аннике пришлось едва ли не ползком пробираться мимо них по обочине. В зеркало заднего вида Анника увидела, как какая-то мусульманская женщина в голос рыдает возле фургона, ритмично ударяя себя по коленям. Потом женщина скрылась за большегрузным автомобилем.

В аэропорт она приехала за два с половиной часа до вылета.

Час с четвертью потратила на улаживание формальностей с возвратом машины. К стойке регистрации она примчалась в мыле. На контроле служба безопасности перерыла всю ее сумку, наткнувшись на предметы, о которых она сама напрочь забыла, включая недоеденное яблоко и нож для вскрытия конвертов с рекламой «Квельспрессен» – «Лучше, чем кажется». Этот нож и блеск для губ ее заставили положить в прозрачный пакет.

– Вы это серьезно? – спросила Анника и скептически посмотрела на сотрудника службы безопасности, когда он протянул ей лиловый пакет. – Вы думаете, что я не взорву самолет, если блеск для губ будет лежать в этом мешке?

– Не понимаю, – по-испански ответил сотрудник.

– Совершенно верно, – сказала Анника, забрала свой смертоносный блеск и засунула его в сумку. – Вы тут действительно ничего не понимаете.

Самолет взлетел точно по расписанию, и Анника сразу уснула.

Она проснулась уже в Арланде, когда колеса шасси коснулись посадочной полосы. Книжка Харлана Кобена упала на пол, а вода, которую она купила в зале вылета, пролилась в карман переднего кресла.

Совершенно сбитая с толку и сонная, нетвердо держась на ногах, Анника вышла из самолета в кишку, ведущую в здание аэровокзала. Затем она прошла по коридору мимо безлюдного паспортного контроля в секцию выдачи багажа. Сумку ей пришлось ждать около часа. На улице начало темнеть, когда она наконец протиснулась сквозь толпу в зале прилета. В воздухе плясали снежинки, не зная, то ли им падать, то ли подниматься вверх. Шофер такси из какой-то вольной компании едва не оторвал ручки у сумки. Анника зашипела на него и нашла другого шофера из «Стокгольмского такси». Много лет она пыталась быть свободомыслящей и либеральной и при первой возможности ездила на машинах маленьких таксомоторных компаний, но после того, как ее несколько раз обругали и едва не выбросили из машины за то, что она хотела расплатиться картой или не могла показать дорогу, Анника сдалась.

Стокгольмский таксист взял у нее сумку, аккуратно уложил в багажник и открыл ей дверцу, не сказав при этом ни слова. Отлично.

Сидя на заднем сиденье, она попыталась почитать газету, но, почувствовав недомогание, оставила эту попытку.

В пять часов вечера Анника наконец открыла дверь своей необжитой квартиры. Комнаты показались ей большими и темными, откуда-то тянуло сквозняком.

Она поставила на пол сумки и зажгла свет во всех комнатах. Во всех окнах видела свое отражение – женщина с глубоко посаженными глазами и нестрижеными волосами, с короткими руками.

Она отвернулась от этого неаппетитного изображения и взялась за телефон. Набрала прямой номер шефа и тяжело вздохнула, когда Патрик снял трубку.

– Я думала, что сегодня работает Шелландер, – сказала Анника. – Ты разве не выходной?

– Надо разгрести авгиевы конюшни и подмести остатки, – объяснил Патрик. – Что ты привезла?

Анника закрыла глаза и потерла ладонью лоб.

– Я провела почти весь день в самолете и три минуты назад вошла в дом. Как ты думаешь, что я могу тебе ответить?

– Насчет поисков Сюзетты: ты не в курсе, что там все-таки произошло? Нет ли чего-то нового о смерти грабителей? Есть ли фотография матери, сидящей на кровати пропавшей дочки с ее любимым игрушечным мишкой?

Усталость превратилась в гнев. Анника встала возле кровати, держа в одной руке трубку, а в другой – телефон.

– В четыре часа утра я отправила тебе текст и фотографии о том, как во время полицейской операции в Сан-Педро был задержан гражданин Швеции. Думаю, что я заслужила сегодня выходной день. Если ты полагаешь, что твоя новая работа заключается в том, что ты можешь помыкать мной, как девятнадцатилетним стажером, то ты ошибаешься.

В трубке повисла тишина.

– Алло? – раздраженно произнесла Анника.

– Просто для того, чтобы ты знала, – с торжеством в голосе произнес Патрик, – я разговариваю сейчас по громкой связи.

– Замечательно, – сказала Анника. – Значит, твои приятели тоже услышат, что я пахала почти целую неделю по двадцать часов в сутки. Я приду в понедельник и напишу отчет о расходах.

– Что еще за расходы? Разве билеты не были оплачены?

– Пошел к черту, – сказала Анника и положила трубку.

Она села на кровать, подняла с пола газету и откинулась на подушки, чтобы почитать.

Ее статья о задержании была где-то в середине номера. Соседство с репортажем со склада древесины было не вполне уместным, но по договоренности с Никласом Линде это не играло никакой роли.

Она присмотрелась к фотографиям. Они получились очень драматичными.

Оба полицейских в форме оказались на первом плане, их мундиры светились, как молнии. Швед отбивался руками и ногами, все его тело выражало яростный протест, но лица как раз было не видно. Никлас Линде стоял спиной к объективу, и опознать его по снимку было невозможно.

Текст был коротким и простым. Испанская полиция пресекла деятельность банды наркоторговцев в Ла-Кампане, было изъято семьсот килограммов кокаина, спрятанных в грузе дынь из Бразилии. Ночное задержание было последним. Теперь последуют арест и суд.

Анника положила газету на колени и задумалась, как оценить этот выверенный, как часы, текст.

Собственно, ничего особенного в нем не было, подумала она. В журналистских текстах всегда есть что-то выгодное. Единственная разница в этот раз заключалась в том, что она сама согласилась на манипуляцию, которую никогда не допустила бы со стороны редакционного руководства.

Она перелистала газету до конца. Вертолет ООН потерпел крушение в Непале. В Сконе открыли первый отель для нудистов. Певица с пластиковой грудью отказалась быть темной лошадкой на музыкальном фестивале, в связи с чем на шведском телевидении было созвано экстренное ночное совещание.

Она бросила газету на пол и взяла в руки издание конкурентов.

Первое, что бросилось ей в глаза, когда она посмотрела на первую полосу, были две фотографии – ее и Джимми Халениуса. Между ними был помещен снимок, сделанный возле ресторана. Подпись гласила: «В руках власти».

Весь текст был исполнен возмущением высшей пробы и полон таких провокационных вопросов, как: «Как много они выпили?», «Имеют ли политики и чиновники право на личную жизнь?» и «Пренебрегает ли Халениус своими обязанностями?».

Анника взяла в руки телефон и набрала прямой номер главного редактора.

– Ты видел передовую статью конкурентов? – спросила она, не потрудившись представиться.

– Я говорил с их главным редактором, – ответил Андерс Шюман. – Если они не прекратят этим заниматься, мы осадим все рестораны вокруг их редакции, ославим всех репортеров и выявим их источники. Завтра я доложу об этом руководству. Мы никогда не станем раскрывать наши источники, мы никогда не будем рыться в ресторанных счетах и никогда не будем выяснять, о чем вы говорите с ними.

– Отлично, – сказала Анника.

– Кстати, о чем вы говорили? Как много вы выпили? И кто, черт возьми, за это платил?

Анника свернулась в кровати калачиком.

– Ладно, – сказала она. – Отвечаю по порядку: первое тебя не касается; второе: я пила воду; третье: платил Халениус. Расплачивался своими, а не министерскими.

– Откуда ты его знаешь?

Анника помедлила одно мгновение.

– Я с детства знакома с его двоюродным братом.

– Я слышал сегодня, как ты разговаривала по громкой связи. Научись следить за своей речью.

Он повесил трубку.

Анника сидела на кровати, стараясь побороть желание пожалеть себя.

Она изо всех сил работала для газеты и что получила взамен? Ничего, кроме нелепых требований, критики и оскорбительной ругани за невинную вечернюю встречу.

Полминуты она поплакала, больше от усталости, потом встала и пошла в холл за сумкой. В ванной стояли стиральная машина и сушилка. Анника вытряхнула содержимое сумки в машину и запустила короткую программу. Компьютер она отнесла в кухню, вставила модем в телефонную розетку и стала ждать подключения к Интернету.

Наконец оно произошло.

Анника села на стул и погрузилась в киберпространство.

Вести о катастрофах, политических неурядицах и прочих неприятностях, словно в мире не происходило ничего другого.

Она вошла на свою страницу в Фейсбуке.

Ей пришло одиннадцать новых сообщений.

Одно от Аманды Андерссон, одно от Сандры Хольгерссон, два от Клары Эвертссон-Хедберг и семь от Полли Сандман.

Значит, ей ответили все четыре лучшие подруги Сюзетты Сёдерстрём. У Анники участился пульс, когда она открыла последнее сообщение от Аманды.

«Я думаю, что ты просто скандальный репортер, наживающийся на чилавеческих нещастьях», – прочитала Анника.

– Научись сначала грамоте, – вслух произнесла она и открыла сообщение от Сандры.

«Ты и правда работаешь в газете? Ты можешь достать билеты на «Идола»?»

Сначала она хотела ответить, но потом передумала и решила проигнорировать это сообщение.

Клара была личностью, мыслившей экономическими категориями. Она предложила дать интервью за десять тысяч крон. Правда, в следующем сообщении снизила цену до пятисот.

На это сообщение Анника тоже не ответила.

Полли, видимо, очень любила писать, о чем говорило количество сообщений. Анника поняла это, даже не открыв их. В письмах были стихи, размышления и рассуждения о Сюзетте, о мальчиках, о школе и о жизни вообще. Анника прочитала все и сформулировала ответ.

«Привет, Полли, какие прекрасные стихи ты написала, какие глубокие у тебя суждения. Спасибо, что дала мне возможность их прочесть. Если ты чувствуешь потребность писать, то могу сказать тебе, что моя газета сейчас устраивает конкурс на лучшую новеллу среди авторов в возрасте до восемнадцати лет. Как я понимаю, о судьбе Сюзетты тебе ничего не известно. Если ты что-то узнаешь, то дай знать об этом».

Анника подписалась именем и фамилией, чтобы подчеркнуть серьезность своего отношения к девочке. Писать номер своего мобильного телефона она остереглась, она не хотела выслушивать этические упреки и просьбы о билетах на «Идола».

Не успела Анника отойти от компьютера, как зазвонил мобильный телефон. Номер был скрыт и на дисплее не высветился.

– Анника? Привет, это Нина Хофман.

Анника вскочила так стремительно, что ударилась головой о настенный кухонный светильник.

– Привет, – сказала она и потерла макушку. – Привет, Нина.

– Несколько дней назад ты оставила мне сообщение. Судя по голосу, ты хотела сказать что-то важное. Что случилось?

Анника остановила качавшуюся лампу и вспомнила трескучий голос, по-испански отвечавший с Нининого автоответчика.

– Да, я несколько раз пыталась до тебя дозвониться. Ты недавно была в Испании?

– Да, я была в недельном отпуске, ездила на Тенерифе, а что?

– Я навестила Юлию и Александра, – сказала Анника и принялась расхаживать по спальне. – Мы заговорили о тебе, и Юлия сообщила мне то, чего я раньше не знала.

Нина помолчала, прежде чем ответить.

– Вот как? И что же именно?

Анника села на кровать.

– Что Филипп Андерссон – твой брат, – сказала Анника, чувствуя, как бьется ее сердце. – Почему ты мне ничего не сказала?

– Не сказала что?

– Что и Ивонна Нордин – твоя сестра. Почему ты ничего не сказала?

– По-твоему, я должна делиться с тобой сведениями о моих родственниках?

Анника попыталась собраться. Она явственно представила себе Нину в полицейской форме, ее каштановые волосы, собранные в конский хвост, прямые плечи, вспомнилась сдерживаемая вспыльчивость, хладнокровие, проявленное в ту ночь, когда они стучались в квартиру на Санкт-Паульсгатан, где произошло убийство. Анника, уходи, семидесятому: нужно подкрепление. Здесь может оказаться два, нет, поправка, три трупа…

– Мы так много говорили о том, что происходило в ту ночь, – сказала Анника. – Я болтала о Филиппе Андерссоне, об убийстве, о том, что считаю его невиновным, о том, каким образом он был связан с Давидом Линдхольмом. Ты выслушивала мои рассуждения о женщинах Давида – среди прочего об Ивонне Нордин, ты помогла мне добыть ее фотографию, но так и не сказала, что эти два человека – твои брат и сестра. Неужели ты не понимаешь, что это кажется мне странным?

Нина долго молчала.

– То есть ты стала бы рассказывать вещи, касающиеся твоих сестер и братьев?

– Конечно.

– Если бы среди твоих близких родственников были преступники или ты сама была бы преступницей, то ты должна была бы рассказать об этом мне?

– Да, должна.

– Допустим, ты убила человека. Почему бы тебе не рассказать об этом?

Теперь настала очередь Анники помолчать.

– Это не одно и то же, – проговорила она наконец.

– Нет, это то же самое, ведь речь идет о том, что мои брат и сестра – преступники.

Снова наступило неловкое молчание.

– Но это же меняет дело, – возразила наконец Анника. – Получилось так, что ты меня все время обманывала.

– Этого я не делала, – сказала Нина. – Я никогда тебе не лгала.

– Например, ты должна была знать, что Давид и Филипп были знакомы. Давно ли они знали друг друга?

В трубке послышался тяжелый бесконечный вздох.

– Они вместе росли – Давид, Филипп, Ивонна и маленькая Вероника. Они были близки друг другу больше, чем просто братья и сестры. Я не была им так близка.

Анника зажмурилась от боли – так сильно она прикусила себе губу.

Давид Линдхольм, самый известный полицейский Швеции, женился на уроженке Сёрмлана Юлии Хенсен, которая росла вместе с соседской девочкой Ниной Хофман. Сам Давид в детстве дружил с Филиппом Андерссоном, у которого было две сестры – безумная убийца Ивонна Нордин и полицейская Нина Хофман, чья лучшая подруга Юлия стала женой Давида, несмотря на то что у него в это время был роман с Ивонной Нордин, которая от него забеременела…

– Сколько времени ты была знакома с Давидом Линдхольмом? – спросила она.

– Впервые я увидела Давида, когда он читал нам лекции в высшей школе полиции.

– Значит, в детстве ты его не знала?

– Наверное, я знала его, когда была совсем маленькой, но нельзя сказать, что мы были знакомы. Мы с мамой уехали на Тенерифе, когда мне было три года, Филипп и Ивонна тогда были уже большими. В Валлу мы перебрались, когда мне было уже девять, и там я познакомилась с Юлией.

– Однажды ты рассказала мне, – тихо произнесла Анника, – что Давид подошел к тебе и Юлии после того, как прочел вам лекцию. Он знал тогда, кто ты?

– Конечно, знал. Думаю, ему было любопытно, что стало со мной.

– Но он притворился, что интересует его Юлия?

– Ему не было нужды притворяться, ведь он на ней женился.

В голосе Нины проскользнула едва заметная горечь, но Анника ее уловила.

Она задумчиво поерошила себе волосы.

– Убийство на Санкт-Паульсгатан произошло почти пять лет назад. Когда ты поняла, что в нем замешаны Филипп и Ивонна?

– Когда арестовали Филиппа. Это был самый тяжелый момент моей жизни.

– А Ивонна? Убийство совершила она. Когда ты это поняла?

– Когда Филипп рассказал об этом после ее смерти. Но я не разговаривала с Ивонной, я перестала общаться с ней после аборта. Она стала чуждаться людей, вообще стала какой-то странной.

– После аборта? – спросила Анника и потерла лоб. – Ты имеешь в виду аборт, который она сделала, чтобы избавиться от ребенка Давида?

– В то время, когда Юлия тоже ждала от него ребенка, – уточнила Нина и замолчала. – Все совсем не так, как ты думаешь, – наконец снова заговорила она. – У меня не было намерения ничего скрывать, но моя семья и мое детство для меня – до сих пор открытая рана.

Анника не знала, что сказать. В трубке снова повисло молчание.

Первой заговорила Нина – тихим и надломленным голосом:

– Я очень любила маму, но она была едва способна позаботиться даже о самой себе. Филипп и Ивонна совсем отбились от рук, и она ничего не могла с ними поделать. Мне повезло, я нашла семью Юлии. Я все время чувствовала… груз ответственности. Мне всегда казалось, что именно я должна как-то исправить положение.

«Именно поэтому ты пошла в полицию?» – мысленно спросила ее Анника, но ничего не сказала вслух.

– Я верю в то, что каждый человек сам по себе добр, – продолжила Нина, и голос ее окреп. – Я верю, что каждый может измениться, если мы дадим ему шанс. Мама попыталась, и у нее получилось, но она была слишком слаба, и надолго ее не хватило.

– Твоя мама умерла? – осторожно спросила Анника.

– Ее нет уже девять лет. Она умерла на следующий день после свадьбы Юлии и Давида. Теперь нет и остальных, всех, за исключением Филиппа.

Анника изо всех сил сосредоточилась, чтобы не потерять нить.

– Ты сказала, что их было четверо, четверо близких друг другу людей, – заговорила она. – Давид, Филипп, Ивонна и. кто был четвертым?

– Малышка Вероника. Вероника Паульсон. Но она тоже умерла.

– Ты ее знала?

Нина тяжело вздохнула:

– Я была мало с ней знакома. Она и ее мама несколько раз приезжали к нам на Тенерифе, но по-настоящему мы познакомились, когда я вернулась в Швецию.

– Она же была совсем не старая. От чего она умерла?

В ответе Нины прозвучало искреннее удивление.

– Но ты же сама писала о ней статьи. Она была убита несколько дней назад.

Аннике показалось, что в комнате наступила мертвая тишина, а время остановилось.

– О чем ты говоришь? – спросила Анника, едва переводя дух.

– Ты писала о том, что она вышла замуж за хоккеиста, – сказала Нина, – за Себастиана Сёдерстрёма.

Часть вторая

После Пасхи

Девочка-тролль с серными спичками

Ее привезли в Гудагорден босую и в рваном платье. Тетя из детской сиротской комиссии вытолкала ее из машины; острая щебенка больно колола ее босые ноги.

– Сделай книксен своим приемным родителям, – сказала тетя и толкнула ее к стоявшим перед ней людям.

Девочка смотрела в землю, а люди смотрели на нее.

– Она похожа на тролля, – сказала приемная мать.

Тетя ударила ее под коленки и заставила наклонить голову. Девочка быстро, как хорек, обернулась, укусила тете руку и бросилась бежать прочь по щебню, коловшему пятки.

Приемный отец притащил ее с сеновала, когда наступила ночь. Пока он волок ее, она больно ударилась ногой о каменную стену.

– Теперь надо выбить из тебя беса, – сказал он и взмахнул плеткой.

Он бил ее долго, исполосовав кожу на бедрах и ягодицах, а потом бросил в сено и ушел, заперев дверь. Она уснула в сене, и ей снилось, что она лежит в муравейнике. Насекомые ползали по ней и грызли ее ноги и зад, прокладывали туннели в коже, строили в ней кладовки со стенками и шкафами, оборудовали детские комнатки и все, что им еще было нужно, в точности как рассказывала Зигрид о чудесной жизни муравьев.

Проснулась она уже днем. Сено прилипло к кровавым корочкам на ногах, и девочка решила, что ей надо искупаться.

В задней стенке сеновала она нашла отбитую доску. Щель была узкой. Самым трудным было просунуть в нее голову, а тело проскользнуло легко, как червяк.

По дороге, из окна машины, она видела озеро. Должно быть, оно находится где-то неподалеку.

Она обошла усадьбу. Людей не было видно.

Потом увидела усыпанный белым песком берег. Возле воды рос большой дуб. Купалась она в платье и штанишках. Ноги горели огнем.

Мальчик с косыми глазами увидел ее, когда она возвращалась в усадьбу. Он позвал приемного отца, который тут же явился, громко топая огромными сапожищами. Он шел быстро, а она едва шевелилась от голода и боли.

Он задрал на ней платье и осмотрел кожу на спине.

– Ты никогда, слышишь, никогда не будешь убегать со двора! – прокричал приемный отец ей в ухо. – Если ты это сделаешь, я забью тебя до смерти.

Но она убегала, а он бил, она убегала, а он бил.

В конце концов он устал ее бить, а она перестала убегать.

Ей отвели комнатку на чердаке с ласточками и осиным гнездом. Ласточки – папа и мама – летали взад и вперед, носили еду для своих птенчиков. Они носили еду в клювах и в желудках, потом отрыгивали ее и кормили малышей. Зигрид рассказывала ей о фантастически интересной жизни птиц.

Зигрид рассказывала и сказки. Например, она рассказала сказку о девочке, которой было трудно так же, как им, о девочке с серными спичками.

«Так и шла маленькая девочка, и ее крошечные босые ножки посинели и покраснели от холода. В стареньком передничке ее было много-много серных спичек, и еще одну котомочку с ними она несла в руке. За целый день никто не купил у нее ни одной спички, никто не дал ей ни одной монетки. Голодная и замерзшая, шла она по улице и выглядела, бедняжка, жалкой и несчастной! Снежинки кружились и падали на ее золотистые локоны, спадавшие ей на плечи, но она не думала о своих локонах…»

У нее самой не было светлых локонов. Волосы у нее были черные и жесткие, да к тому же в приюте их состригли почти до основания, как будто их и не было вовсе.

Но она была не Золушкой, она была Троллем. Девочка знала это, потому что так сказала приемная мать. Она была Девочкой-троллем с серными спичками, хотя, собственно, ей никогда не приходилось продавать спички, а продавала она нелегальный спирт, и все было хорошо, очень хорошо, пока мать не заперли в тюрьму, а ее саму не привезли в приют.

Ночами, сквозь щель в крыше, она видела небо, а один раз увидела даже падающую звезду.

Девочка со спичками из сказки тоже видела звездопад.

«Старенькая бабушка, единственная, кто был добр к ней, умерла. Она говорила ей: «Когда видишь падающую звезду, знай, это еще одна душа возносится к Богу…»

Ей было интересно, кто вознесся к Богу в тот раз, но она сложила руки и взмолилась: «Отец наш небесный, сделай так, чтобы в следующий раз это был приемный отец, а потом Косоглазый».

И она думала, что когда-нибудь она сама станет бабушкой и будет доброй к Девочкам-троллям, до которых никому-никому не было никакого дела.

Но когда наступало время и приходила ночь, когда на чердаке становилось темно и холодно, когда наступало время уборки урожая и спина, казалось, вот-вот отвалится, молитвы девочки становились иными: «Господи, сделай так, чтобы в следующий раз это была я».

Так молилась она до того дня, когда в Гудагордене появилась Принцесса.

О, это был фантастический день. Девочка-тролль никогда в жизни не видела ничего красивее.

У Принцессы были белокурые локоны, спадавшие до пояса, на ней было голубое платье, развевавшееся вокруг ног, и у нее в руках была кукла, похожая на эльфа.

Но приемный отец, который видел бесов и козни дьявола во всех, кто был чист, красив и полон любви, сорвал с Принцессы платье, пальто, отнял у нее куклу, облил все это керосином и поджег. Огонь и дым поднимались к осеннему небу, а приемный отец кричал, что грешники должны гореть в аду.

Девочка-тролль стояла поодаль и удивленно смотрела на отчаяние Принцессы. Она упала и расплакалась так, что все ее тело сотрясалось от рыданий. Она каталась по голой земле в одном нижнем белье, пачкая о траву свои золотистые волосы, пока не пришли Косоглазый и приемная мать и не затолкали ее в дом.

На чердаке поставили еще одну кровать.

Принцесса была испугана. Она посмотрела на Девочку-тролля и что-то сказала приемной матери на языке, которого девочка не знала, и приемная мать отвечала Принцессе на том же языке.

Потом приемная мать посмотрела на Девочку-тролля своим каменным взглядом и сказала:

– Ты ведь не станешь ей мешать, верно? Головка у тебя слабенькая, да и говорить ты толком не умеешь.

Но уже в первую ночь Девочка-тролль прокралась в постель Принцессы, согрела ее своим теплом и стала рассказывать сказки, слышанные от Зигрид, – о гадком утенке, Дюймовочке и о девочке со спичками. Принцесса внимательно слушала, широко открыв глаза. Так она научилась говорить по-шведски.

ПОСТАНОВЛЕНИЕ ВЕРХОВНОГО СУДА

Дело номер О 3490-11

дано в Стокгольме 26 апреля

ЗАЯВИТЕЛИ И ИСТЦЫ

Филипп Андерссон

Представитель: адвокат Свен-Ёран Олин

ОТВЕТЧИК

Прокуратура

ПРЕДМЕТ РАССМОТРЕНИЯ

Опротестование дела об убийстве

РЕШЕНИЕ ВЕРХОВНОГО СУДА

Верховный суд утверждает постановление о пересмотре дела О 9487В01 апелляционным судом провинции Свеа и предписывает возвратить дело в принявший решение суд.

Решение Верховного суда о пересмотре дела прилагается.

Вторник. 26 апреля

Дождь стучал в оконное стекло.

Анника стояла на кухне и размешивала в кастрюле молочный шоколад. В духовке пеклись два ломтя формового хлеба с помидором и сыром. На одном лежал еще и кусок ветчины. Сыр угрожающе зашипел. Анника вылила в кастрюлю молоко из керамического кувшина и открыла духовку.

Еще тридцать секунд.

Она очистила два мандарина, открыла две упаковки йогурта с кокосовым вкусом. Потом извлекла из духовки бутерброды, положила их в два блюдца и украсила мандаринами и йогуртом. Поставила блюдца на стол и налила молочный шоколад в две кружки – красную и синюю, и после этого через темную гостиную прошла в детскую.

Во сне Эллен до сих пор сосала большой палец. Томас очень волновался по этому поводу, говорил, что потом девочке придется исправлять прикус, но Анника нисколько не тревожилась. Настоящие трудности начнутся, когда Эллен станет подростком, а вставить в рот скобки – это не катастрофа.

Она забралась в кроватку Эллен, взяла ее за ручки и шумно засопела ей в затылок.

– Малышка, – прошептала она. – Пора просыпаться, новый день уже наступил.

Ребенок сладко, как котенок, потянулся, достав ножками до спинки кроватки, шумно вздохнул и свернулся в комок, прижавшись к маме.

– Я уже приготовила завтрак, – сказала Анника и отбросила прядку волос с лобика Эллен.

– Мм, – сонно протянула девочка, – с кокосом?

– С кокосом и с печеным сыром, – сказала Анника. – И с теплым молочным шоколадом. Не спи, а то все остынет.

– Угу, – сказала Эллен и снова сунула пальчик в рот.

Анника с тихим хлопком вытащила его изо рта дочки.

– Ты же знаешь, что говорит папа о твоих зубках.

– Папа здесь не живет, – заявила Эллен и повернулась на бок, завернувшись в простынку.

Анника встала и пошла к Калле.

– Здорово, старичок, – сказала она. – Как настроение – веселое или грустное?

– Грустное, – ответил мальчик и тяжело вздохнул.

– На кухне тебя ждет горячий бутерброд, – сказала Анника и обняла сына.

Мальчик прижался к матери – от него пахло теплом и потом.

– А ветчина есть? – спросил он.

– Только для тебя.

– Классно!

Она принялась целовать его в лоб, в волосы, в глаза, а он притворно отбивался. Потом Анника вернулась к Эллен, которая снова успела уснуть.

– Вставай, детка! – воскликнула Анника и потормошила дочку. – Твой молочный шоколад стынет.

– Отнеси меня, – проворковала Эллен и протянула Аннике ручки.

Она подняла маленькое тельце, покружила Эллен и, громко топая, побежала на кухню. Девочка, запрокинув голову, так смеялась, что чуть не подавилась. Анника посадила ее на один из четырех стоявших вокруг кухонного стола стульев. В кухню, спотыкаясь, вошел сонный, не разбирающий дороги Калле в большой, не по размеру, пижаме. Анника подвела сына к его месту, выдвинула стул, усадила мальчика и задвинула стул обратно.

Эти утренние ритуалы были отражением тревоги Анники за детей, за их уязвимость. Она хотела надеть им розовые очки, чтобы мир виделся им более милосердным. Любовью и доверием в первые часы дня она защищала их, делала менее восприимчивыми к злу и гадостям мира.

Вот они, как голубки, сидят за столом в своих пижамках, едят бутерброды, слизывают с ложек йогурт и откусывают ломтики мандаринов. Сама Анника ограничилась кружкой кофе. Было так невыносимо видеть их, сидящих за столом и не сознающих собственного несчастья, что Анника не выдержала и отвернулась так резко, что ей стало больно в груди.

– Папа скоро уедет, – сказал Калле и отодвинул в сторону пустую баночку из-под йогурта. – Он поедет в Малагу, а мы останемся с Софией.

Анника продолжала тупо смотреть в стену.

– Да, – глухо сказала она, – я знаю.

– Почему мы не можем побыть это время с тобой, мама? Я не хочу жить с ней, я хочу быть здесь.

Она погладила мальчика по голове. Он иснтинктивно отклонился назад. Какой он уже большой, подумала Анника.