Текст книги "Один маленький грех"
Автор книги: Лиз Карлайл
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
– А утки там есть? – спросила Эсме с шутливой строгостью. – Наш деспот должен получить своих уточек.
– Да, конечно. А обычно и лебеди.
– Сорча всех их называет уточками.
Маклахлан взглянул на ребенка и рассмеялся, отчего вокруг глаз собрались морщинки.
– Тогда уточки точно будут.
Внезапно Эсме осознала, как замечательно и естественно она чувствует себя, идя вот так рядом с ним. Может быть, ей не следовало так поступать, но кто ее видит? Кому есть до этого дело? Здесь, в Англии, она одна. У нее никого нет. Кроме Сорчи и – как ни странно – самого Маклахлана.
Может быть, это просто наваждение, но он не выходил у нее из головы. Как бы она ни сердилась на него, она не могла не думать о нем; о нем, каким он был сейчас и в тот день, когда играл с Сорчей в классной комнате. Не могло забыться и восхитительное ощущение, которое пронзало ее, когда их губы соприкасались.
А иногда – нет, часто – она мечтала о нем. Просыпалась в горячке, отчаянно желая снова оказаться в его объятиях, прижатой к его телу. Так недалеко и до безумия, не говоря уже о грехопадении и страданиях. Но существовала гораздо более убедительная причина, чтобы позволить ему сопровождать их сегодня, причина, которую назвал он сам. Он был отцом Сорчи. И он старался быть хорошим отцом.
Она еще раз искоса взглянула на его чеканный профиль и вдруг осознала, что в этот момент она чувствует себя почти счастливой. Это поразило и обескуражило ее.
Вскоре они дошли до Гайд-парка. До этого Эсме приходилось лишь издали видеть его юго-западный угол.
Маклахлан показал на огромный дом герцога Веллингтона.
– Он утверждает, что потратил шестьдесят тысяч фунтов на его восстановление, – рассказывал Маклахлан, когда они проходили мимо, – и любит жаловаться на это всем, кто соглашается слушать.
– Конечно, выбросить на ветер столько денег, – заметила Эсме. – Только подумать, какую прибыль можно было бы получить при пяти процентах!
– Слова истинной дочери Каледонии, – произнес Маклахлан, когда они входили в зеленые просторы парка. Он выбрал скамью над узким, причудливо изгибающимся озером, которое он назвал Серпантином.
Эсме расстелила одеяло, чтобы защитить ребенка от простуды. Сорча, конечно же, не пожелала садиться на него, а ходила туда-сюда по густой осенней траве, рвала одуванчики и клевер и складывала на одеяле беспорядочными пучками. Теперь сквозь облака стало проглядывать солнце. Устроившись на скамейке рядом с Эсме, Маклахлан, сощурившись, смотрел на него.
– Недавно я просил у вас прощения, мисс Гамильтон, – произнес он ровным голосом. – Я хотел бы покончить с этим. Дважды я повел себя ужасно по отношению к вам. У меня нет объяснения, никакого оправдания своим поступкам я не нахожу, но это больше не повторится.
Эсме чувствовала его раскаяние еще тогда, когда выходила из кабинета. И ее удивило, что он снова извиняется перед ней.
– Не только вы сожалеете о своих поступках, – сказала она. – Я вела себя еще хуже.
– Зачем только я позволил вам остаться. – Его голос сделался низким и угрюмым. – Но будь я проклят, Эсме, если знаю, что с этим можно сделать теперь.
– Я хотела быть с Сорчей. – Ее голос неожиданно дрогнул. – Вы дали мне эту возможность.
– И вы не жалеете об этом? – спросил он, – Вы не желаете, чтобы я провалился ко всем чертям?
Она снова стала теребить жемчужное ожерелье. Затем отдернула пальцы и сцепила кисти рук на коленях.
– Возможно, я не так непорочна, как вы считаете, – шепнула она. – Может быть, я такая же, как моя мать. Глупая. Романтичная. Магнит для красивых негодяев…
Он резко повернулся к ней.
– Эсме, еще не поздно, – сказал он. – Моя бабушка живет в Аргайллшире, вдали от общества, но у меня есть друзья, живущие в более подходящих местах.
Эсме не знала, что и думать.
– О чем это вы?
– О том, что вы заслуживаете чего-то лучшего, чем жизнь, полная тяжелого труда.
– Растить Сорчу – не тяжелый труд, – возразила она. – Если вы считаете меня неспособной к этому, тогда скажите прямо.
Он порывисто накрыл ее руку своей и крепко сжал.
– Я только хотел сказать, что вы заслуживаете жить своей жизнью, – настаивал он. – Может быть, найдется кто-нибудь, кто мог бы опекать вас. Может быть, мать Девеллина, герцогиня Грейвнел? Можно найти кого-нибудь.
Она посмотрела на него с недоверием.
– И что они будут делать? – спросила она. – Оденут меня в белый атлас и представят ко двору? Будут «вывозить» и брать с собой в «Олмак»?
Он пожал плечами.
– Вам это не понравилось бы? – О да, когда-то нравилось, – сказала она язвительно.
Конечно, всего несколько месяцев назад она подпрыгнула бы от радости, представься ей такая возможность. Но все изменилось. Не только из-за смерти матери. Не только из-за Сорчи. Все сразу. Появился он. И вот он хочет избавиться от нее, а она не хочет уходить. Это потрясло ее.
– Вы молоды, Эсме, – сказал он непонятно зачем. Что ему было до ее возраста? – Вам не следует жить под одной крышей с таким прохвостом, как я, не говоря уже… не говоря уже обо всем остальном.
Подошла Сорча и, разжав пальчики, высыпала на колено Маклахлана кучку измятых цветков клевера.
– Видишь? – пролепетала она. – Класиво, видишь? Он, казалось, был рад уйти от продолжения разговора.
– Я вижу самый красивый цветочек на свете! – воскликнул он, подхватывая девочку и высоко поднимая ее. – И я нашел его в этой травке!
Сорча завизжала от восторга и позволила усадить себя на колено. Они смотрели на лошадей, рысью пробегающих мимо.
– Чена лошадка, – сказала Сорча.
– Черная, – поправил он. – А вот бежит трудная лошадка. Крапчато-серая.
– Клапачо-селая, – сказала Сорча, показывая пальчиком. Эсме смотрела на них, поражаясь той перемене, которая происходила с Маклахланом в присутствии Сорчи. Его взгляд становился ласковым, жесткие линии лица тотчас смягчались. Губы, обычно искривленные саркастической полуусмешкой, складывались в хорошую, чистую улыбку, от которой Маклахлан будто молодел, а из взгляда его исчезала всегдашняя мрачность.
В тяжелые минуты Эсме недоумевала, что она нашла в этом закоренелом негодяе. Внезапно она поняла: именно эту перемену, которая происходила с ним в такие светлые, безоблачные минуты. И сама Эсме – неизвестно, к худу или к добру, – тоже менялась.
Почти полчаса Сорча просидела, радостно пытаясь называть все, что видела вокруг. Когда ей это надоело, девочка повернулась к отцу и стала играть с пуговицами на его жилете, ухитрившись расстегнуть две из них. Маклахлан благосклонно поглядывал на нее сверху вниз. Через какое-то время Сорча заерзала, явно собираясь спуститься по ноге вниз, и Маклахлан поставил ее на землю.
Сорча прошла немного вниз по холму и снова принялась рвать цветы. Маклахлан проследил взглядом за очередным проехавшим мимо всадником.
– Скоро здесь соберется все светское общество, – наконец пробормотал он. – Мне лучше уйти.
От этих слов сердце Эсме упало. Ее палец сам собой оказался под ожерельем из жемчуга. И – вот беда! – что-то треснуло.
– О нет! – вскрикнула она, когда жемчужины посыпались вниз. – Мамино ожерелье!
– Проклятие! – вырвалось у Аласдэра, увидевшего, как жемчужины запрыгали по скамейке и попадали в траву.
Эсме начала искать жемчуг в складках своей юбки.
– Не двигайтесь, – потребовал Маклахлан. Он уже был на коленях и выискивал жемчужины среди травы. – Не дайте упасть тем, что остались на нитке. Вот еще, у вас есть карман?
– Да, спасибо! – Эсме одной рукой прижала нить к груди, а другой взяла протянутую ей горстку бусин. – Это мамино ожерелье, доставшееся ей по наследству. Она отдала его мне в день семнадцатилетия. Какая я идиотка!
– Мы сможем собрать почти все, – утешал он ее. – Я знаю ювелира, который починит его.
Но через долю секунды ожерелье было забыто. Эсме подняла глаза и вскрикнула.
Аласдэр не помнил, как вскочил на ноги. Как ринулся вниз по холму. Время изменило свое течение – он бежал, стараясь опередить приближающийся фаэтон. Сидевшие в нем весело болтали, подставляя лица проглянувшему солнцу. Они совсем не смотрели на дорогу. Никто не видел ребенка, бегущего к воде с раскинутыми руками.
– Сорча! – Крик вырвался из его легких и затерялся в звуке цокающих копыт.
Но Сорча не знала страха. Все произошло очень быстро. В последний момент лошадь шарахнулась к озеру. Фаэтон дернулся вправо, едва не опрокинувшись. Вокруг стоял крик. Кричала Эсме. Кричала Сорча. Он сам кричал. Заржала лошадь. Копыта придвинулись ближе, и Сорча упала. Он увидел неумолимо приближающееся вращающееся колесо. Как-то ему удалось схватить Сорчу, и карета проехала мимо, оборвав клочки желтого муслина и кружева. У него на руках лежал ребенок, неподвижный и окровавленный.
С бьющимся сердцем он положил девочку на землю. Эсме все еще повторяла: «Сорча, Сорча». Стоя в траве на коленях, Аласдэр обхватил руками голову девочки.
– Сорча! – хрипло сказал он. – Сорча, открой глазки!
– Боже мой! Боже мой! – Эсме упала рядом с ним на колени. – О, Сорча!
Аласдэр чувствовал, что лишается сил. Мужчины, жестоко пострадавшие в кулачном бою, и едва оставшиеся в живых дуэлянты – ничто по сравнению с этим. Похоже, дело было плохо. Очень плохо. Из раны на голове девочки текла кровь. Левая ручка была неестественно вывернута. Муслиновая юбочка наполовину оторвана от лифа. Аласдэр оказался слишком медлительным.
Эсме рыдала в истерике и гладила волосы на лбу девочки.
– Она… Господи, она?..
Аласдэр уже приложил пальцы к горлу ребенка.
– Пульс, – выдохнул он. – Я чувствую пульс.
Он слышал голоса, словно бестелесные, но резкие, и видел фаэтон, удалявшийся через ворота в направлении Найтсбриджа.
– Поехали за врачом, – произнес напряженный голос у его локтя. – Боже, мы не видели ее! Мне так жаль. Бедное дитя!
Крики привлекли внимание дородного констебля. Он присел на корточки рядом с Эсме, взял ее за руку и слегка отстранил.
– Сейчас, сейчас, мисс, – осторожно предупредил он. – Не надо трогать ее. Подождите врача. Он проверит, целы ли кости и все такое. Да, хорошая девочка!
– Но ее рука! – рыдала Эсме, закрывая рот обеими руками. – Боже мой, посмотрите на ее руку!
– Может быть, и перелом, —.согласился констебль. – Но, возможно, просто вывих. Молодые косточки хорошо заживают, мисс! Ну-ну, полно! Спокойно ждите.
Не слушая, Эсме наклонилась вперед, обхватив крошечную ножку обеими руками, как будто это могло облегчить состояние Сорчи.
– Я виновата! – стенала она. – Боже, как я могла? Из-за ожерелья! Боже мой!
Повинуясь безотчетному чувству, Аласдэр повернулся, потянулся к ней и прижал ее к своей груди.
– Тише, тише! – повторял он. – Если тут и есть чья-то вина, то моя.
– Как вы можете так говорить! – рыдала Эсме в его шейный платок. – Это я должна была следить за ней! Я! И вот посмотрите!
– Тихо, Эсме, – еще раз повторил он. – С ней все будет хорошо. Она поправится. Клянусь. – Он молил Бога, чтобы это оказалось правдой.
И в этот момент ресницы у Сорчи дрогнули. Аласдэр почувствовал, как нестерпимо горячо стало глазам, и понял, что плачет.
– Вывих! – мрачно произнес доктор Рид, распрямляясь У кровати. – Вывих, а не перелом.
– Господи, это моя работа, – выдохнул Аласдэр, по-прежнему не спуская глаз с лица Сорчи. – То есть, я думаю, так могло случиться. Я помню, как схватил ее и дернул изо всех сил. И почувствовал, как что-то подалось под рукой. Мне стало не по себе.
– Малая цена, – категорично сказал доктор. – Особенно когда колесо проехало так близко, что порвало ее платье.
Вывих – пустяк в сравнении с тем, что было бы, окажись ребенок под каретой.
Аласдэр потер переносицу.
– Я… да, конечно.
С момента происшествия прошло более часа, но Аласдэр потерял представление о времени. Один из молодых людей, ехавших в фаэтоне, возвратился с раздражительным доктором Ридом. Аласдэр немного знал его; к нему не раз обращались, когда требовалось «подштопать» очередного дуэлянта, «чертова дурака, каких сейчас расплодилось во множестве», как говорил доктор. Слишком прямой и резкий, Рид не имел привычки пускаться в долгие разговоры у постели пациента, – конечно, Эсме он уже довел до крайнего нервного напряжения, – но никто лучше его не ставил на ноги. Сейчас Аласдэр мог бы подчиниться самому дьяволу, если бы тот обладал таким могуществом.
Сорча лежала, вялая и слабенькая, на слишком большой для ее крошечного тельца кровати. На той самой кровати, где недавно лежала Джулия. Рид потребовал поместить пострадавшего ребенка в ближайшую спальню, и Аласдэр принес Сорчу сюда. Сорча постанывала, не открывая глаз. Теперь Аласдэр и Эсме стояли по разные стороны кровати, и Эсме не переставала плакать.
– Почему она не просыпается? – прошептала Эсме. – Почему?
Доктор аккуратно раскладывал инструменты на сложенной в несколько слоев белой ткани.
– Уверен, утром ей станет лучше, – отвечал он. – Сейчас она, вероятно, начала бы шевелиться, но я дал ей выпить настойки опия. При таком вывихе другого выхода не было.
– Ей сейчас больно? – нетерпеливо спросила Эсме. – Она страдает? Господи, хотела бы я знать!
Доктор закрыл свой саквояж и отставил его в сторону.
– Она ничего не чувствует, – ответил он. – Хотя впереди у нас долгая ночь. Эта рана на голове от слегка задевшего ее копыта, конечно, неприятна, но череп не пострадал. Ей повезло. Если бы удар пришелся в висок, она не дожила бы до конца недели.
Эсме издала сдавленный звук и спрятала лицо в платок. Ее волосы начали рассыпаться и падать на плечи, страх все больше овладевал ею. Аласдэр пытался проглотить застрявший в горле комок.
– А как с рукой, сударь? – спросил он. – Что нужно будет делать?
– Я послал за одним человеком, – сказал Рид, вынимая карманные часы и глядя на них. – За старым костоправом, которого я знаю давно. Нам нужно вправить сустав, пока ребенок без сознания. Иначе ей будет слишком больно. Эту работу лучше делать двоим, но мой друг сейчас в Челси, трудится над чьей-то ногой. Он сможет появиться здесь к вечеру, надеюсь.
– Н-н-о что, если он не появится? – разволновалась Эсме. – Что будет тогда? Нужно ли ждать? Может быть, послать за кем-нибудь еще? Ведь важно не терять времени?
Аласдэр тяжело вздохнул.
– Я… может быть, я смогу помочь? Доктор Рид нетерпеливо хмурился.
– Нет необходимости! – сказал он. – Я обложу сустав льдом, чтобы снять отек, пока мы будем ждать. Затем я зашью ранку на голове. Что мне нужно от вас, сударь, так это чтобы вы уложили свою жену в постель и дали ей хороший глоток бренди.
Эсме комкала в руке носовой платок.
– Но я не… я хочу сказать, мы не… Мы сестры, Сорча и я. Кроме того, я ненавижу бренди. И конечно, не могу оставить ее. Об этом не может быть и речи!
Доктор угрюмо взглянул на Аласдэра и кивком головы указал на дверь, давая понять, что им нужно выйти и поговорить. Эсме опустилась на стул у кровати. Мужчины вышли, чего она почти не заметила.
– Уведите ее наверх, сэр Аласдэр! – потребовал доктор Рид, как только за ними закрылась дверь. – Мне не нужны шныряющие вокруг женщины, рыдающие и поминутно задающие вопросы, когда мне нужно делать свое дело. Аласдэр заколебался.
– Я не знаю, – сказал он. – Она чрезвычайно упря…
– Вздор! – прервал его доктор. – Вам когда-нибудь приходилось видеть, как вправляют плечевой сустав?
Аласдэр поморщился.
– Да, однажды, – признался он. – Но мы все были вдребезги пьяными.
– Тогда вы знаете, что зрелище не из приятных, – проскрежетал доктор. – Но сначала мне нужно будет наложить дюжину швов на голову ребенка. Кроме того, если разовьется отек мозга, мне придется обрить голову ребенка и сделать трепанацию черепа. И вы хотите, чтобы она видела это?
– Трепанировать череп? – Ему приходилось слышать об этом кошмаре от Девеллина. – Дай Бог, чтобы до этого не дошло!
Доктор Рид косо взглянул на него.
– Ну, до этого не дойдет, – с неудовольствием признал он. – Я видел много таких случаев, чтобы судить об этом. Но запомните мои слова, ребенок откроет глаза еще до рассвета. А если это произойдет, мне придется снова усыпить ее.
– Конечно, я не хочу, чтобы она мучилась, – проговорил Аласдэр.
– Она не будет мучиться, если мне дадут сделать мою работу, – сказал Рид. – И меньше всего мне нужно, чтобы возле кровати сновали истеричные женщины и каждые пять минут спрашивали меня, жив ли ребенок, почему он дышит так часто или почему он слишком бледен, слишком горячий или слишком холодный, – ну, вы меня понимаете!
У Аласдэра немного отлегло от сердца.
– Вы останетесь на всю ночь?
– Если мне дадут спокойно работать, то да, – сказал доктор. – А теперь сделайте одолжение, сэр Аласдэр. Ступайте наверх, вы оба, и оставайтесь там, пока я вас не позову.
Двумя минутами позже Аласдэр осторожно вывел Эсме из комнаты и повел наверх.
– Я хочу быть с Сорчей! – запротестовала она, остановившись на лестничной площадке. – Что, если я ей понадоблюсь?
Он убедил ее идти дальше.
– Она в хороших руках, Эсме, – твердо сказал он. – Сейчас вы ей не нужны.
Эсме посмотрела на него так, как если бы он ударил ее.
– Да, вы правы! – воскликнула она. – Я не нужна ей. Я оказалась совершенно бесполезной сегодня. Только подумайте, что случилось!
Как тогда в парке, Аласдэр, не размышляя, привлек ее к себе.
– Тихо, Эсме, – шептал он куда-то ей в волосы. – Конечно, вы нужны ей. Но сейчас доктору нужно сосредоточиться. Он обещал мне, что она не проснется…
– Да, этого я и боюсь!
– …потому что ей дали снотворное, – быстро закончил он.
Сверху навстречу им спускался Уэллингз.
– Виски, – бросил ему Аласдэр, когда они поравнялись. Дворецкий кивнул и пошел дальше.
Оказавшись в классной комнате, Эсме начала беспокойно озираться, ее взгляд переходил с одного пустого угла на другой. Даже Аласдэр чувствовал, как холодно и грустно стало здесь без жизнерадостной Сорчи. Он молча наблюдал за Эсме, понимая, что она должна была чувствовать. Она винила себя, как и он сам.
Ему казалось, что за время, прошедшее с ужасного происшествия в парке, он стал старше на десяток лет. Мысленным взором он видел распростертое на траве детское тельце, он помнил появившееся у него чувство, что его жизнь кончилась. Как если бы она неумолимо вытекала из него вместе с кровью, заливающей его девочку. И в этот миг суровой правды он понял, что имела в виду Эсме, когда с таким сочувствием говорила о страданиях Джулии. Потерять ребенка! Существует ли боль сильнее?
Может быть. Может быть, если теряешь сестру. Или мать. Бедная Эсме. Ей столько пришлось пережить, и она держалась стоически. Он стоял у холодного камина, глядя, как она двигалась по комнате, брала в руки игрушки, затем снова ставила их на место, переставляла книги, которые и так стояли в идеальном порядке, и все это время слезинки скатывались с ее ресниц. Аласдэр не мог больше вынести этого. Он подошел к ней и осторожно взял ее руки в свои.
– Вы не виноваты, Эсме, – тихо сказал он. – И я тоже, как бы я ни винил себя сейчас.
Она взглянула на него, стараясь сдержать слезы.
– Но я отвечала за нее! – шептала она. – Это моя работа. И мой долг как сестры.
Дверь мягко открылась, вошла Лидия с подносом. Уэллингз, да благословит его Господь, прислал графин виски и два стаканчика, а также блюдо с хлебом, сыром и холодным мясом, к которым, впрочем, и он, и она вряд ли притронутся.
– Спасибо, Лидия, – тихо поблагодарил он. – Остаток вечера вы можете поработать внизу. Скажите Уэллингзу, что мисс Гамильтон не следует беспокоить ни при каких обстоятельствах, если только за ней не пошлет доктор Рид.
Лидия посмотрела печально, присела в поклоне и вышла.
– Аласдэр, – всхлипнула Эсме, когда захлопнулась дверь. – Что я наделала! Что, если она умрет? Я не перенесу этого! Я не смогу!
Теперь Аласдэр знал достаточно, чтобы суметь успокоить ее. Он сам все еще ужасался. А для Эсме смерть была слишком реальной. Она недавно похоронила мать, женщину, которая была еще молода и полна жизни. Она потеряла отца и трех отчимов. А теперь ее сестренка лежала неподвижно, бледная как смерть. Жизнь, несомненно, была для Эсме чем-то очень хрупким и кратковременным. Ему захотелось – и это его потрясло – обнять ее и поцелуями осушить слезы. Но гораздо разумнее было вытереть их носовым платком, налить ей виски и вложить стакан в ее руку.
– Это не вода, – сказал он, как бы извиняясь. – Выпейте.
– Спасибо. – Эсме без колебаний сделала глоток и продолжала смятенно ходить по комнате. Время от времени она подносила стакан ко рту и только тогда останавливалась.
Аласдэр подумывал, не уйти ли ему. Не вызвать ли сюда Лидию. Но он хотел – нет, ему было необходимо – быть рядом с ней. В результате он не сделал ни того, ни другого и ругал себя за это.
Солнце покидало небо, его лучи окрасили мир за окнами классной комнаты в теплые темно-розовые тона. Полумрак и интимность на некоторое время исчезли. Аласдэр опустошил свой стакан, отставил его в сторону и еще раз мысленно взмолился, чтобы Сорча поправилась.
– Боже, что я наделала? – Голос Эсме звучал словно ниоткуда, глухой, охрипший. – Я на самом деле никогда не училась тому, как нужно ухаживать за ребенком. В нашем распоряжении, у меня и у мамы, было множество слуг. Они делали все.
– Я считаю, что вы очень хорошо справлялись с работой, – вставил он.
Но она продолжала, как будто не слыша его слов.
– Конечно, я подозревала, что Ачанолт выдворит меня, – говорила она, и по ее голосу было слышно, что она на грани истерики. – Но выгнать ребенка? Как он мог? Как? Он должен был знать! Он должен был знать, что я совсем беспомощна!
Она неловко поставила свой почти пустой стакан – он звякнул – и уронила голову на стол.
– О Господи, Аласдэр! Он этого и хотел!
Аласдэр подошел к ней и обнял за плечи. Он больше не был уверен, что стоило давать ей виски.
– Вам надо сесть, Эсме, – сказал он, оглядывая комнату. – Бог мой, ни одного нормального стула!
Она подняла голову и посмотрела на маленькие стульчики, как будто впервые увидела их.
– Там, – сказала она глубоким горловым голосом.
Он безрассудно последовал за ней в ее спальню. Ее постель под пологом была уже разобрана, за каминной решеткой горел огонь. Другая, маленькая, кроватка была пуста. Эсме остановилась около нее и побледнела.
Аласдэр взял ее за локоть и увел к креслам, стоявшим у камина.
– Спасибо, – сказала она. – Вы очень добры. Я не знаю, почему я раньше думала по-другому.
Аласдэр бросил на нее настороженный взгляд.
– Даже сатана смотрится по-другому сквозь дно стакана, – пробормотал он. – Почему вы не садитесь, моя дорогая?
Она обхватила себя руками и водила ладонями вверх-вниз, как если бы ей было холодно.
– Я не в состоянии стоять на месте, – вырвалось у нее. – У меня такое чувство, что я могу взорваться.
Он осторожно обнял ее за плечи.
– Эсме, с Сорчей все будет в порядке, – утешал он ее. – Она поправится.
– Но, Аласдэр, почему вы так уверены? Он сжал ее крепче и слегка потряс.
– Она поправится, Эсме. Я знаю это. Я верю в это.
Эсме всхлипнула, издав глубокий, горестный звук, и упала ему на грудь, ее руки обхватили его шею. И вот он уже снова держал ее в руках, в который раз за этот ужасный день. Эсме рыдала, уткнувшись в его рубашку, как будто сердце ее разрывалось на части. Аласдэр ослабил объятие и губами прикоснулся к ее виску.
– Тсс, успокойтесь, моя милая, – шептал он. – Все хорошо. Поверьте мне, Эсме. Просто поверьте мне.
Поверить ему? О чем это он?
Но вместо того чтобы с негодованием оттолкнуть его, Эсме тяжело вздохнула и кивнула.
– Когда вы говорите это, я верю, – прошептала она. Он понимал, что с ее стороны было глупо доверять ему, нераскаявшемуся и упорствующему грешнику. Но в эту минуту он хотел, чтобы она ему верила. Он хотел заслужить доверие, потому что вдруг увидел по глазам Эсме, как отчаянно она в этом нуждалась. Она прижалась щекой к его груди.
– Аласдэр! – Ее просьба была такой робкой, что он едва услышал. – Обхватите меня руками на минуточку. Пожалуйста.
И он обхватил ее и прижал к себе. Он наклонил голову, намереваясь снова поцеловать в висок. Но она смотрела на него широко раскрытыми, ждущими глазами. Она издала какой-то слабый, ласковый звук, скорее это был вдох, и как-то так получилось, что он склонился ниже. Их губы встретились – случайно, он мог бы в этом поклясться, – и она всей тяжестью своего тела приникла к нему, безмолвно умоляя о чем-то.
Но в Аласдэре, наверное, еще оставалась капля благородства. Он поднял голову и вопросительно посмотрел на нее.
– Аласдэр, виски здесь ни при чем, – шепнула она. – Я не настолько опьянела, чтобы не понимать, что я делаю.
Еще одна слезинка выкатилась из-под ее ресниц. Он безотчетно наклонился и губами смахнул ее. Эсме снова издала короткий жалобный звук, и одна ее тонкая рука обвилась вокруг его шеи.
Он смотрел на ее лицо, словно вырезанное из слоновой кости, залитое слезами, и убеждал себя, что нельзя отказать ей в минуте утешения. Поэтому он позволил себе осторожно передвинуть руку с плеча Эсме на спину и успокаивающе погладить ее вверх-вниз; это принесло ему небольшое облегчение. Спрятав лицо в ее волосы, он вдыхал неповторимо прекрасный аромат, знакомый аромат вересковых пустошей. Дома. Самой Эсме.
Она нетерпеливо поднялась на цыпочки и потянулась к нему губами, отчего голова у него пошла кругом. Он помнил о ее невинности и поцеловал легко и нежно. Но это было не то, чего она хотела. Эсме приоткрыла губы, побуждая его к следующему шагу.
Он уже не думал. Он проник внутрь ее рта, ощущая вкус виски на ее губах. Ее дыхание было как душистый плод, спелая хурма, оставляющая сладость с привкусом горчинки на его языке. Руки Эсме начали беспомощно блуждать по его плечам и груди, неопределенные прикосновения становились настойчивее.
Аласдэр понимал, что тяжелые переживания иногда толкают людей на самые неожиданные поступки. Возникает желание избавиться от ужаса с помощью другого сильного ощущения. Но он не объяснил это Эсме, потому что не мог подыскать слова. Вместо этого второй рукой он стал похлопывать ее по спине, надеясь, что жест будет понят как отеческий, а не как жадное поползновение.
Ему не удалось задуманное. Она оторвала губы от его губ.
– Аласдэр, – задохнулась она. – Не оставляй меня одну этой ночью.
Ее намерения были ясны.
– О, Эсме, – прошептал он, – так не годится, милая. Ты сошла с ума. Я не для тебя. Вспомни, я даже не нравлюсь тебе.
Она беспокойно облизывала губы.
– Я ошибалась, – ответила она. – Ты заставляешь меня бояться себя самой.
Он поцеловал ее в шею под подбородком.
– Бойся меня, милая, – прошептал он ей в ухо. – Я не джентльмен.
Она запрокинула голову, чтобы его губы могли продолжить свой путь по ее шее.
– Просто побудь со мной, Аласдэр, – умоляла она. – Сделай так, чтобы я забыла этот ужас. Я не могу оставаться одна. Я не вынесу этого. Я не вынесу эту ночь.
Ее голос заманивал в ловушку. Он сказал себе, что она молода и невинна и что он должен помочь ей справиться со страхом за Сорчу, не выказывая явно свое желание. Но именно с ним он боролся несколько последних недель. Он так желал Эсме, что боялся оставаться дома по ночам. Боялся, что его одиночество закончится, потому что чувствовал, как, несмотря на их яростное сопротивление, страсть ломает преграды между ними.
Ода, опытному соблазнителю нетрудно было соблазнить невинное создание. А сейчас, когда им обоим было плохо, когда оба боялись остаться наедине со своими страхами, совсем легко. Ему следовало сказать «нет». Но когда ее губы снова прикоснулась к его губам, а теплая тонкая рука легла на его спину, он сказал «да», закрыл глаза и страстно целовал ее до тех пор, пока ее тело не оказалось бесхитростно прижатым к бугру на его брюках.
Какая она наивная маленькая глупышка! И какой скот он сам. Вдруг его спине стало прохладно. Она вытащила его рубашку из брюк. Ее маленькие руки оказались на его теле, теплые и ищущие, как если бы она проверяла мышцы на его спине, и это бросало его в дрожь.
– Боже всемогущий, Эсме, – задохнулся он. – Не надо.
Но Аласдэр не привык к самоограничению, он контролировал свои действия только за карточным столом. Он не отказывал себе ни в чем – а сейчас он хотел Эсме. Что на самом деле не было новостью. Поэтому он позволил ей стянуть с него сюртук. Позволил ее пальчикам возиться у пояса его брюк. Позволил своей руке легко пройтись по восхитительной выпуклости ее ягодиц. Пусть все идет к черту, слишком велик страх, слишком велико подавленное желание.
Поцелуи Эсме больше не были поцелуями невинной девушки. Она отвечала на его ласки, томно сплетала свой язык с его языком. Кровь стучала в его висках, заставляя забыть о добрых намерениях. Оторвавшись от ее рта, он погрузил пальцы в массу ее волос и запрокинул ее голову, губами проложив дорожку по нежной коже шеи.
Эсме дрожала.
– Я хочу… о, я хочу… – шептала она.
Он знал, чего она хочет. Аласдэр никогда не был святым. Он раздел ее с ловкостью опытного соблазнителя и даже вынул еще остававшиеся в волосах шпильки – и все это, не отрываясь от ее губ.
О, он знал, что будет жалеть об этом; знал, что за это придется жестоко платить. Но он снова вдыхал ее запах; странная смесь страха и желания клубилась в его сознании мерцающей дымкой, затмевающей здравый смысл.
Эсме нисколько не смутилась под его жадным взглядом. Может быть, виновато виски. Или она была очень земной натурой. Какая разница; он был зачарован мягкими линиями ее алебастровых бедер, округлостями ее грудей. Маленькая Эсме была прекрасно сложена и казалась такой хрупкой, что он боялся повредить ей. Но невозмутимые зеленые глаза смотрели на него, проницательные и правдивые, как в тот день, когда он впервые ее увидел. Тяжелые каштановые волосы, которые когда-то показались ему самыми обыкновенными, мерцающей волной накрыли ее до поясницы, щекоча ее соски. Он снова погрузил свое лицо в эти чудные волосы, вдыхая запах меда и вереска, и забыл обо всем.
Позднее он не мог вспомнить, как разделся сам, как нес ее к кровати. Но он помнил податливую белую мягкость постели, на которую уложил ее, помнил, как лег сверху. Ее груди были удивительно округлыми, и, когда он сжал руками ее плечи и приник ртом к одной груди, Эсме выгнулась под ним и прошептала его имя.
Он был как в горячке, как одержимый, но все же помнил об опасности. Эсме была так молода, так прекрасна и невинна. И казалось, она была готова отдать ему свою невинность.
В тот момент, когда его губы коснулись ее груди, Эсме почувствовала сладостное тепло, рождавшееся где-то в глубине ее тела. Она вскрикнула, ее тело поднялось навстречу ему – первый признак нарастающего желания. Она не была восторженной дурочкой; она понимала, что предлагает ему нечто, чего нельзя будет вернуть. Это не имело значения. Она хотела забыться в объятиях этого потрясающего мужчины, позволить ему смягчить ее боль и избавить от страха.
