Текст книги "Девятая жизнь Луи Дракса"

Автор книги: Лиз Дженсен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Мы тут стараемся творить оптимизм.

– Десяти миллилитров хватит…

– «L'Hôpital des Incurables».

– Мальчики передают тебе привет…

– Один большой, второй маленький… Я кричу. Кричу. Но они меня то ли не слышат, то ли не слушают… Я ничем не могу помочь… А потом он падает… Бросил меня одну… Я кричала и звала на помощь.

–  Видите, каким трусом оказался мой муж?

И потом ты вдруг садишься. И хочешь закричать: Он не трус! – и не можешь. А потом открываешь глаза и понимаешь – она целовалась с мужчиной. И это не Папá. Они стоят далеко, я их вижу как будто по телевизору, и солнце яркое-преяркое. Он обнимает ее, она обнимает его. Потом он ее отталкивает.

– Маман! – кричишь ты, но голос не вырывается наружу, потому что ты застрял. Застрял, так и будешь смотреть на них, пока не ослепнешь. И вдруг над ухом взрывается тысяча голосов, чья-то рука поддерживает затылок, ты открываешь глаза, но ты все равно слепой, а Маман кричит: «Он не виноват! Он не хотел! Это был несчастный случай!»

Кричит мне прямо в ухо, очень громко.

– Луи, ты меня слышишь? Я доктор Даннаше. Ты в больнице.

Ненавижу больницы. Ты целовал мою маму.

– С тобой произошел несчастный случай, ты был в коме. Это как сон, только глубже.

Уходи. Не смей ее целовать.

– Но ты выкарабкался. Ты теперь с нами.

Нетушки. Я в другом месте. Уходи, отстань от меня, жопа мерзкая. Где мой папа? Я хочу к папе.

В его руках как будто миллион вольт. Он бьет меня током, и мне хочется заорать: Отстань от меня, извращенец, оставь меня в покое,но опять звука нету. Голова моя как тяжелый шар, его тянет к земле силой притяжения, он вот-вот оторвется и сломает мне шею, и тогда у меня будет еще больше неприятностей. Как думаете, моей Маман приятно иметь такого сына?

– Луи, ты меня слышишь? Ты в больнице, у нас в Провансе.

Нет, нет, я вас не слышу, потому что я нашел кнопку «выключить», и мне лучше всего отключиться.

И я нажимаю кнопку, и они все исчезают.

Все, кроме одного человека.

– Привет, мой маленький джентльмен, – говорит он. – Добро пожаловать в девятую жизнь.

Голова его вся замотана бинтами, и голос дребезжит, как будто он наглотался камешков.

* * *

После этого странного приступа мало что переменилось, но он был как сейсмический толчок, который сотряс нас изнутри, толкнул в непредсказуемые стороны. Хуже всего, решил я потом, была реакция матери. Я должен был сразу догадаться, что в этой истории не все состыковывается. Что-то важное потеряно безвозвратно, страшная правда, сокрытая в самой Натали, рвалась наружу. Но я был слеп. Мы все были слепы.

Увидев, как Луи сел в кровати, еще не сообразив, что он, быть может, просыпается, я, вместо того, чтобы порадоваться за мальчика, – устыдился. Он слышал нас. Он видел нас. Он знает.Я ринулся через сад – из-под ног выстреливали белые камешки вперемешку с сухой пылью – и взбежал по ступенькам на террасу. Я чувствовал, что за мной по пятам бежит Натали, зовет меня, просит остановиться и объяснить, что…

Но времени не было. Я ринулся во французское окно и окунулся в переполох. Сбежались медсестры, все столпились у кровати Луи – отец Изабель в том числе. Увидев меня, расступились. Надежда есть: Луи все еще сидел в кровати.

На маленьком остром личике, бледном и прозрачном, словно из фарфора, выступил топкий лихорадочный пот. Темные глаза – еще огромнее, чем я представлял, – смотрели в пустоту. Я присел на край кровати, осторожно обхватил его лицо руками, заглянул в глаза. Я смотрел в темные озерца этих расширенных зрачков, и они были точно дыры в черноту, больше ничего. Луи что-то видел, но только не нас, не здесь и не теперь. Чистый, застывший, немигающий взгляд слепого, сосредоточенное безумие, бесконечное отстранение, в котором тонут мученики. И все мое существо невольно содрогнулось. Никто из нас не ожидал, что Луи способен на такой мощный решительный поступок. И уж тем более никто не ожидал того, что произошло дальше.

Он заговорил. Тоненьким голосом, почти шепотом:

– Где мой папа?

Мгновение слова беззвучно дрожали в воздухе, а потом его мать закричала. Видимо, запоздалый шок. Мы толком не успели сообразить, что Луи заговорил, как Натали Дракс кинулась к сыну, в судорожном объятии стиснула его тельце.

– Папá не виноват! Он не хотел! Это был несчастный случай! – вопила она.

– Уйдите! Вы его убьете! – закричал я и потащил ее прочь от мальчика. – У ребенка была травма головы, не смейте его трогать!

Я схватил Натали за локоть и толкнул – довольно грубо – в кресло у постели, где она съежилась, обхватив голову руками и сотрясаясь, как звереныш под током. На миг я устыдился своей резкости, но сейчас не время церемониться. Сейчас меня волновал ребенок; пускай мать сама о себе позаботится. Жаклин тоже моментально сориентировалась и пришла к тому же выводу, что и я: в таком состоянии Натали Дракс – помеха, и из палаты ее следует выдворить. Каким-то образом она вместе с Бертой уговорила Натали отойти от Луи подальше.

– Луи, ты меня слышишь? – сказал я. Неужели он только что говорил? – Я доктор Даннаше. Ты в больнице.

Ребенок сидел совсем прямо, вокруг провода и мониторы. Затаив дыхание, я ждал, когда Луи снова заговорит. Но он молчал. Губы чуть приоткрыты – вот и все, что осталось от его слов. На вид пересохшие. Я снова обхватил его лицо руками и заглянул в глаза. На долю секунды в них мелькнула искорка жизни.

– Давай, Луи! – выдохнул я.

Но когда голова его отяжелела, надежда испарилась. Я быстро поменял позу, чтобы прикрыть ему затылок, и почувствовал, как сокращаются шейные мышцы – это его покидали силы, взявшиеся непонятно откуда: так в прибрежный песок впитывается морской прибой. Мальчик осел на подушки, глаза сомкнулись. Все было кончено. Он снова ушел туда, откуда возвращался. Все продолжалось минуты две, не более. Какая бы сила ни оживила этого человечка, она иссякла. Я чувствовал, что это провал. Чудо почти произошло, но не произошло. И снова нахлынул стыд. Будь я профессионалом, я бы не отходил от Луи. И если бы я не целовался с его матерью в саду – господи, я целовался с его матерью! – может, все бы пошло по-другому?

Этот слабый голосок, он звал отца. Коматозники так себя не ведут. За двадцать лет я ни разу…

В голове воцарился полный сумбур.

А реакция Натали на припадок сына была столь же нелепа. Она повела себя так, подумал я впоследствии, точно увидела призрака. А может, так она и решила.

– Мы подпустим вас к ребенку, когда вы успокоитесь, – сказал я Натали, ставя капельницу. – А сейчас идите домой, прошу вас.

– Я останусь с ним.

– Нет, – твердо ответил я, а Жаклин похлопала ее по руке. Я заметил, как Натали вновь шарахнулась от физического контакта, будто с нее содрали кожу. – Поверьте, вам лучше уйти, – сказал я. – Вам требуется отдых.

– Отдых? – произнесла она хриплым, надтреснутым шепотом. – Мой сын второй раз чуть не вернулся к жизни, а вы мне советуете отдых?

Своей неземной бледностью она сейчас очень походила на Луи. Яркая помада зияла в этой белизне, словно кровавая рана, словно порез.

– Пойдемте, – произнесла Жаклин. Она говорила мягко, но решимость в голосе исключала споры. – Заглянем в кафе, выпьем по чашке кофе. Вы расскажете мне про Луи, а я познакомлю вас с другими родственниками. Вам пора с ними поговорить, мадам. И послушать. Они многое повидали. И я тоже. Я же вам еще не рассказывала про Поля? Я думаю, пора вам рассказать про Поля.

И Жаклин увела сломленную бедняжку.

Поведение Натали возмутило меня, но отчасти я ее понимал. Сознание хрупко. Ее сознание снова и снова атаковали события невообразимые, неожиданные, необъяснимые и несправедливые. Должен признаться, в тот момент я и сам чуть не закричал, настолько все было нереально. Как будто Луи – марионетка, и его дергали за ниточки.

Как будто слова, сорвавшиеся с его иссушенных губ, были произнесены кем-то другим.

* * *

Если хочешь спрятаться, здесь – самое подходящее место.

– Меня зовут Густав, – говорит страшный человек. – А тебя как зовут?

Но я ничего не помню, кроме Чекалдыкнутого.

– Не ваше дело, – говорю я.

– Я ждал тебя, – говорит он. – Я очень надеялся, что ты появишься. Здесь бывает так одиноко. – Он протягивает мне руку, но я не двигаюсь. Не двигайся не двигайся не двигайся ничего не говори ничего не говори ничего не говори.Нельзя дотрагиваться до незнакомого человека, и нельзя, чтобы он тебя трогал, потому что, может, он извращенец или педофил, и к тому же этот человек похож на мумию, словно его заспиртовали, и от него воняет тухлой водой, как из вазы, когда выбрасывают цветы. Он улыбается куском рта, а может, просто голоден.

– И как же мне тебя называть? – говорит Густав. – Тут у всех должны быть имена. Если ты забыл свое имя, тебе дадут новое, или ты сам можешь придумать. Как считаешь, мне подходит имя Густав? Мне оно теперь нравится.

Этот человек весь кишит бактериями и вирусами, сразу видно. Если бы Маман его встретила, она бы закричала. Закричала бы и сказала, что он мерзкий извращенец, прочь от моего сына, не прикасайся к нему, даже близко не подходи. Он не твой, отпусти его, подонок.

– Бруно? – говорит Густав.

– Вы издеваетесь, мистер? – говорю я. – Да я лучше знаете что сделаю, чем буду называться Бруно? Я лучше умру.

И тогда он перебирает другие тупые имена вроде Жан-Батиста и Шарля, Макса, Людовика, но отвратительнее всех – Луи.

– Луи – это отстой! Я никогда не соглашусь быть Луи! Уж лучше пускай зовут Чекалдыкнутым.

– Успокойся, мой маленький джентльмен, – говорит он. – Это всего лишь имя. И оно мне нравится. По-моему, хорошее. Ты мне представляешься Луи.

И тут я вспоминаю кое-что. Странная Тайна Луи Дракса, удивительного мальчика Тридцать Три Несчастья.Наверное, я читал такую книжку.

– Луи Дракс, – говорю я. – Был такой мальчик по имени Луи Дракс.

В девятой жизни все по-другому, девятая жизнь гораздо дальше, чем восьмая, и совершенно не там, где Маман. Здесь красиво,говорит она, здесь так мило и тепло, и много солнца,тра-ля-ля. Иногда бывает очень жарко, у них тут почти каждый год лесные пожары. Их устраивают люди. Они называются поджигатели.Все это она шепчет мне в ухо. Возвращайся, Луи, возвращайся.Но я слишком далеко. Я люблю тебя, мой дорогой мальчик. Твоя мама здесь, рядом с тобой,тра-ля-ля. Тебя лечит доктор Паскаль Даннаше, он замечательный врач,тра-ля-ля. Она все шепчет и шепчет, будто это большой секрет, будто на свете нет никого, кроме нее и меня, и еще она поет мне отстойные детские песенки. Ainsi font, font les petites marionnetes. Ainsi font, font, font trois petit tours et puis s'en vont. [43]43
  Три маленькие куколки кружились раз-два-три. Три раза покружились – и ушли (фр.).


[Закрыть]

– Необязательно ее слушать, – говорит Густав. – Ты можешь ее выключить.

– Я бы хотел встретить поджигателя, – говорю я. – Я бы посмотрел, как он поджигает лес. Я бы ему даже помог.

Она говорит, что можно погулять в саду. Меня пристегнут к инвалидной коляске, и она меня покатает, как маленького. Тут красивый сад, сегодня многие гуляют, потому что с моря дует ветер, пахнет морем и соснами. А Паскаль Даннаше очень хороший врач, один из лучших специалистов, он знает свое дело и верит в твое выздоровление, мой дорогой. Он знает, что ты выздоровеешь, и я тоже в это верю,тра-ля-ля.

А главное, мы тут в безопасности. Никто не знает, где мы, до нас никто не доберется… Мы снова вместе, только ты и я, как в былые времена.

Какие былые времена? Тра-ля-ля.

– Не слушай ее, – говорит Густав. – Лучше поговори со мной. Расскажи мне что-нибудь.

И я рассказываю ему, что у меня произошло с Жирным Пересом. У него в комнате аквариум с водой и ракушками. Стоит на столе прямо передо мной. Можно засунуть туда лицо и притвориться, что тонешь. А если стать крошечным человечком, можно забраться в раковину, как рак-отшельник, и только ноги торчат, когда надо куда-нибудь сходить – например, от одной стенки аквариума до другой.

– Так что ты хочешь мне рассказать, Луи? – спрашивает Жирный Перес.

Но я молчу, потому что я занят, я втискиваюсь в раковину, желтую такую, потому что хочу припомнить последнюю серию «Крутых Девчонок», там, где на них нападает акула-робот, а потом становится ясно, что Лютика-то она и не проглотила, потому что Лютик в это время сидела в лаборатории, готовила снадобье, чтобы обратить вспять Законы Времени и вернуть землю животным. Я слышу голос Жирного Переса, но слов разобрать не могу. Потому что я сижу в своей раковине, мне тут хорошо, и я могу преспокойно думать про Лютика и забыть про все, что говорит мне Жирный Перес.

Он боится, что у нас с ним не сложилось.

– Тут никто не виноват. И мне было приятно работать с тобой, Луи. Я многому научился. Думаю, и ты научился кое-чему. И все же твоя мама решила, что сеансы следует прекратить. Прости, Луи. Мне кажется, у нас есть прогресс, но твоя мама так не считает – по крайней мере, она рассчитывала на большее. С моей стороны честно будет сказать, что твоя мама считает, будто мне нечего больше тебе предложить.

Вы же не думаете, что я расплачусь, правда? Вы считаете, я с радостью избавлюсь от этого толстяка, что я вам не плакса-вакса, который кричит:

– НЕТ! Прошу вас, мсье Перес! Нет!

Но Перес говорит, что ему очень жаль.

– Так решила твоя мама. Вот и все, Луи. Больше сеансов не будет. Ты в них уже не нуждаешься.

– Нет, нуждаюсь!

– Вот увидишь.

– Нет, это вы увидите!

Вот что я ему сказал, а потом забрался в раковину вместе с Крутой Девчонкой Лютиком.

Назавтра я написал Жирному Пересу письмо, а в конверт вложил Мухаммедовы какашки, восемь какашек, потому что мне тогда было восемь лет, и еще добавил немного опилок. Конверт и марку я взял из папиного стола, а на конверте написал: Марселю Пересу, и его адрес: Лион, Рю Мальшерб, Gratte-Ciel, квартира 8. На следующее утро мы отправились в школу, и я, когда увидел по дороге почтовый ящик, сказал:

– Маман, посмотри, какая собачка!

И я указал на ту сторону улицы. И пока мама высматривала собачку, я вытащил из кармана письмо и опустил в ящик.

– Ну как тебе собачка?

– Очень милая.

– Ты правда ее видела?

– Только не поняла, что за порода. Может, лайка?

– А может, доберман. Наверное, доберман.

У меня Маман такая странная. Ей мерещатся собаки, даже если их нет. Даже если их выдумать.

Ты жирный врун, Жирный Перес. Ты сказал, что не хочешь меня больше видеть. Ты сказал, что я невозможный. Она мне сама сказала. И еще ты обещал, что это останется между нами, а сам все наврал. Ты отстойный. Я желаю тебе, чтобы ты умер поскорее или заболел мерзкой болезнью.

Луи Дракс

Я говорю, а сам чувствую, что Густав смотрит на меня в щелку между бинтами. Когда на тебя так смотрят и все лицо человека замотано, непонятно – то ли он хочет дружить с тобой, то ли тебя убить. Он все время смотрит, как будто я его враг или сын, или как будто я живу в его голове, как он живет в моей.

– Привет, Луи, – говорит доктор Даннаше. – На улице прекрасная погода, наконец-то ветер подул. Луи, я знаю, что ты меня слышишь. Я хочу, чтобы ты снова попробовал вернуться к нам. Ведь ты уже один раз пытался, верно? Я в этом уверен. Я чувствую.

Ничего не говори ничего не говори ничего не говори.

– Мама по тебе соскучилась. Ты слушал ее кассеты? Я надеюсь. Я очень жду, когда ты проснешься. Моя жена принесла для тебя книгу из библиотеки, «Les Animaux: leur vie extraordinaire». Я только что читал про летучих мышей. Я знаю, ты их любишь. Наверное, про летучих мышей помнишь наизусть. Но меня они просто потрясли.

И он начинает читать про летучих мышей:

–  А вы знаете, что летучие мыши – единственные млекопитающие, которые умеют летать? Другие млекопитающие могут только планировать с дерева на дерево, но летучие мыши летают почти так же, как птицы. Их крылья представляют собой кожу, называемую перепонкой; перепонка натянута между пальцами передних и задних конечностей, а также на хвосте. Летучие мыши обитают во всех регионах мира, кроме Северного и Южного полюсов, но большинство видов…

Но его голос все дальше и дальше, очень трудно слушать. Тропики или субтропики. Науке известно около 1000 видов. Около тридцати – все насекомоядные – обитают в Европе…

Люди приходят, а потом уходят. Неизвестно, кого сейчас увидишь, а кто вдруг исчезнет. На стене висят часы, но время прыгает по кругу. Иногда ночь слишком длинная, а день длится всего одну минуту, а иногда он не кончается и не кончается.

– А чем ты занимался раньше? – спрашиваю я Густава. Я до сих пор его пугаюсь, но знаю, что он не сделает мне ничего плохого. Ну, хотя бы не будет трогать, потому что он не совсем настоящий.

– Я не могу вспомнить. Не все. Никто из нас не может. У меня была жена. Ее звали… Иногда я помню. А вот сегодня забыл. Помню только, что был в каком-то темном месте. В пещере.

– К тебе кто-нибудь приходит в гости?

– Нет. Я один. Наверное, я сделал что-то плохое. Может, злое. А к тебе?

– Мама со мной, а папа летчик. Когда он вернется, принесет мне «Лего» и все такое. Он очень скоро вернется. Он уже в пути.

Тут, если бы Густав был Жирным Пересом, он бы задал мне вопрос. Мне понравилось, что Густав не стал спрашивать. Интересно, что он сделал своей жене? Может, он даже был насильником. Может, он заставлял ее кое-чем заниматься, чего она не хотела и от чего бывают дети, и она ненавидела этого ребенка и желала ему смерти. Изнасилование – ужасная вещь, посмотрите в словаре. Изнасилование – это значит очень сильно человека подвести.

А потом вдруг ночь, гроза, а часы показывают три часа.

Иногда взрослые делают глупости, уж поверь мне, милый. Твой отец очень тебя любит. Он не хотел так с тобою поступать. А мамы никогда не бросают своих детей. Наступит день, и мы будем свободны. Он исчезнет из нашей жизни, и мы будем жить с тобой долго и счастливо.

Интересно, слышит ли Густав те же голоса, что и я. Или, может, он слышит совсем другие.

– Что с тобой случилось? Что у тебя с лицом?

– Я не знаю, – отвечает Густав. – Я даже не помню, какое у меня было лицо.

– У моего папы такие же волосатые руки, как у тебя. А если встать, ты будешь высокий?

– По-моему, довольно высокий.

– Папá тоже.

– А твоя маман? Какая у тебя маман? – спрашивает Густав.

– Она без меня сходит с ума. С ней произошло кое-что нехорошее. Она не всегда может доверять мужчинам, потому что некоторые мужчины – плохие люди. Я вижу, как она сходит с ума, а доктор не видит, и никто не видит, и Жаклин тоже. Если б здесь был Папá, он бы увидел. Он ее знает, как я. Маман все время шепчет мне на ухо всякую ерунду, все бормочет, что Папá не виноват, что я не должен винить его. И поет мне детские песенки.

– За что винить? – спрашивает Густав.

– Не знаю. Наверное, он сделал что-то плохое. Наверное, он нас очень сильно подвел.

Я это сказал или только подумал? С Густавом никогда не поймешь. Наверное, после этого мы оба засыпаем, потому что, когда я просыпаюсь, он разговаривает шепотом, и я плохо слышу.

– Кругом вода, то ли озеро, то ли пруд, не знаю, было очень темно. Лицо болело, я чувствовал, что оно все разбито и порезано, и нос сломан. Я не мог пошевелить ногами, и у меня двигалась только одна рука. В пещере, в одиночестве, начинаешь думать о самых странных вещах. Я ничего не помнил о прошлом, кроме ее имени. Имени моей жены. Я написал его кровью на стене, чтобы не забыть. Я все думаю: если вернусь когда-нибудь в эту пещеру, я смогу прочитать ее имя. Я опять его вспомню, и тогда, может, все остальное обретет смысл. Я еще написал имя ребенка. У нас был ребенок.

– Сколько ему было лет?

– Не знаю. Просто ребенок. Крошечный ребенок.

– А у него была дурацкая шапка с заячьими ушами?

– Не знаю.

– Ну, это был мальчик или девочка?

Но он даже этого не знает.

– А может, ты был исследователем пещер, а потом заблудился, и у тебя кончилась еда? Поэтому ты и голодный.

– Может быть.

– И может быть, я – ребенок, который упал, потому что с ним вечно что-нибудь случалось. Он был Удивительным Мальчиком Тридцать Три Несчастья.

– Да. Ты таким и был.

Я хотел было спросить Густава, откуда он знает, а он снова исчез. Но я знал, что он вернется. Такие кошмары, они снятся и снятся, и ничего с ними не сделаешь.

Через некоторое время приходит доктор Даннаше и читает мне «La Planète bleue», a Густав молча за ним наблюдает, и я знаю, о чем он думает, потому что и я думаю то же самое. Доктор начинает уставать. Мы это знаем, мы чувствуем, как накапливается в нем усталость – в его голосе, в коже, в костях. И еще он принял валиум. Врачи тоже иногда принимают валиум, если их что-нибудь достает. Жизнь начала его доставать.

Сейчас он читает мне отрывок про гигантских трубчатых червей, на них даже смотреть страшно – это такие огромные, липкие, трубчатые куски плоти, длиннее человеческой руки. С одного конца у червя рот, а с другого попа, но только специалист по подводной жизни или другой червь может разобраться, где что. Трубчатые черви живут в океане на глубине четырех километров, где полно всякой отравы. Там происходит такое, чего не бывает на земле. Там есть жизнь, даже в тех местах, где ее быть не должно, потому что в этом же смысла нет, что живое существо может питаться отравой. Но для трубчатого червя это не отрава. Он совершенно привыкший, он там родился, и если его забрать оттуда, он даже может умереть.

– Смотри-ка, – произносит Густав.

Доктор Даннаше вдруг замолкает, и слышно, как книга падает на пол, а он за ней даже не нагибается.

– Вот твой шанс, – говорит Густав. – Ты знаешь, как надо поступить, мой маленький джентльмен. Сделай это сейчас. Пока можешь. Он ничего не почувствует.

– А ты мне поможешь?

– Не могу. Мне нужно покинуть тебя на секундочку, мой маленький джентльмен. Ты должен сделать это сам.

Он уходит в угол – в этой комнате все кругом белое – и начинает кашлять, кашлять и кашлять, пока не выкашливает кровь с мокротой. Густав наблюдает за мной из угла, а я делаю то, о чем мы с ним думали, но не говорили. Потому что если скажешь, ничего не выйдет.

* * *

Жаклин, как и обещала, ухитрилась уговорить Натали Дракс не возвращаться в больницу. Я ушел в кабинет и допоздна просидел с лионским докладом. Софи снова уехала на девичник с супругой Водена и еще целым выводком подруг – они друг друга поддерживают или что там делают женщины, когда злятся на мужей. Мне не хотелось тащиться по жаре через душную оливковую рощу и являться в пустой дом и я, потерянный и в тревоге, отправился в палату к своей молчаливой ватаге.

Дежурная сестра доложила, что Изабель снова очень активна: я посидел возле девочки, подержал ее за руку. Когда Изабель привезли сюда, ногти у нее были обгрызены до мяса, а теперь стараниями Жаклин стали длинные и изящные, аккуратные и покрыты лаком. Ни дать ни взять спящая красавица. Изабель шевельнулась, на мгновение открыла глаза, зевнула и опять впала в ступор.

Я немного поболтал с Изабель, поделился наблюдениями о нашем новом физиотерапевте Карин, которая мне понравилась, а потом стал кататься на кресле от кровати к кровати, проверяя остальных подопечных. Наконец дошла очередь до Луи Дракса. Я смотрел на его мягкие восковые щеки, длинные темные ресницы, слегка приоткрытый рот. Я погладил его волосы, густые и блестящие – кажется, он уже успел у нас обрасти. Мальчик лежал неподвижно. Сегодня посижу с ним. Ради его матери, ради женщины с милым, грустным лицом, что поселилось в моей душе и смущает меня, я постараюсь быть хорошим врачом. Побуду рядом, расскажу ему, куда он попал, как мы пытаемся помочь ему – может, даже смогу достучаться. Луи совершил подвиг, он так старался вернуться. Даже произнес короткую, поразительную фразу. Такие необыкновенные вспышки не являются ниоткуда. Не исключено, что сознание Луи живее, чем я смел надеяться или воображать.

В палате тихо, лишь Изабель время от времени шевелится, тихонько постанывает. Из всех моих пациентов она самая активная, и у нее больше всех шансов выздороветь. Медсестры говорили, что после приезда отца у нее сменился цикл сна и бодрствования – такие вещи редко бывают совпадениями. Может, мы вот-вот что-нибудь увидим.

Я был все еще на взводе, поэтому принял валиум и устроился поудобнее в кресле. Я читал Луи книжку «La Planète bleue», которую достала мне Софи. В детстве я тоже любил Кусто и читал подобные книжки. Но я очень устал, голос мой слабел и затихал, но я продолжал читать про жизненный цикл весьма неприятного глубоководного обитателя, трубчатого червя. Как книга упала на пол, я не помню.

Вряд ли я спал долго – казалось, прошли какие-то секунды, – и я мучительно вздрогнул и проснулся. Мне снился кошмар. Огромный червь вползал в недра моей френологической карты, и вся она была обмотана кровавыми бинтами. Нелепый и очень правдоподобный сон – из тех, после которых, очнувшись, спрашиваешь себя, точно ли спасся. Я развернул кресло, резко встал; услышал, как на посту встрепенулась дежурная медсестра. Я напугал ее.

– Простите, – сказала она, прокравшись ко мне на цыпочках, – но вы меня так перепугали. Вы спали очень крепко.

– Который час?

– Половина пятого. Надо было разбудить вас раньше, но я не решилась.

– Но почему? Я и не думал, что уже так поздно.

– Простите, просто… пару часов назад вы ходили во сне, а я слышала, что не рекомендуется будить…

– Что? – Меня обдало сначала жаром, а потом очень медленно – холодом. – Куда я ходил?

– Я не знаю, но вы ушли из палаты. Где-то около двух. Я подавала больной утку, а потом заваривала tisane [44]44
  Травяной чай (фр.).


[Закрыть]в кухне. Когда я вернулась, вы уже шли по палате к Луи. Я решила, что вы проснулись, окликнула, но вы не ответили и посмотрели так странно. Тут-то я и сообразила. Я вас отвела и усадила в кресло, а вы так и не проснулись.

– Какая дикость. А глаза у меня были открыты?

– Да, но они были такие… невидящие. Вы были… вы были как слепой, мсье Даннаше. Совсем слепой.

Кому охота давать слабину, тем более – при подчиненных. Медсестра Мари-Элен Шайо смотрела на меня в тревоге; я поблагодарил ее, сказал, что она поступила правильно, абсолютно правильно, как советуют в любом учебнике. Я попытался пошутить, но на душе кошки скребли. Что спровоцировало? Неужели я регрессирую?

Пытаясь выжать хоть каплю смысла из своего полусонного состояния, я выпил пару таблеток парацетамола, еще раз поблагодарил сестру Шайо и вышел в ночь. Теплый воздух после прохлады больницы меня потряс: остатки дневной жары давили на плечи. Оливковые деревья жутковато светились в свете почти полной луны, ботинки покрылись росой в отблесках звезд. Я оглянулся и посмотрел на холм, где распласталась больница. Кажется, она никогда не сияла так ярко, и светящийся ореол вокруг нее размывался по краям, плавно растворяясь в ночи. Словно и не больница вовсе, а храм, святилище, где живут чудеса, потому что их там творят. Но в кои-то веки эта мысль не утешила меня. Я вдыхал ароматный густой воздух, пытаясь очиститься от миазмов, что меня заразили. Но они словно поселились в легких, проникли под самую кожу. От усталости кружилась голова.

Дома Софи проснулась и заворочалась под простыней, тихая, горячая. Кондиционер в спальне сломался еще в прошлом году, и мы обходились вентилятором: сейчас он лениво гонял жару по комнате, не охлаждая.

– Как повеселился? – пробормотала Софи.

– Я был в больнице.

– Просвещал мадам Дракс? – Софи зевнула. – Утирал ей слезки? Тебя возбуждает, что ты и только ты способен спасти ее сына?

У меня не было сил спорить. Я был отупевший и разбитый.

– Мне нужно поспать.

– Я тебе постелила в соседней комнате.

Я устал, мне было не до бесед о моих правах, хотя ее тело могло бы меня успокоить, как успокаивало всегда. Мне хотелось рассказать ей, что сегодня я ходил во сне, но что-то – помимо ее раздражения – остановило меня. Что это было, я понять не могу. Не могу, и все. Я себя не понимаю и в лучшие времена, а в те бурные расплавленные дни после припадка Луи я себя вообще почти потерял.

Спал я плохо, и те крохи сна, что мне перепали, подарили мне полную противоположность отдохновению. Утром на работе мы с Ги сделали томографию мозга Луи: мы повторили ее дважды и сравнили результаты. Я ничего не понимал. Такого не должно было произойти. Это физически невозможно, решили мы. В этом нет никакой логики. Луи физически не мог встать, как и не мог воскреснуть в Виши.

– Все равно запиши, – сказал Воден. – Кто его знает. Но мать волновать не надо.

Тут он был прав; после недавней истерики Натали я начинал опасаться за ее психику. Сейчас лучше не поддерживать ее иллюзий, будто сын ее – «ангел».

– Люди, находящиеся в коме, все же реагируют на окружение, – объяснял я Натали чуть позже. Она вернулась к постели Луи покаянно, однако в глазах поселилось тихое отчаянье. И страх. Да, она чего-то боялась. Не вспыхнувшей ли надежды? Я и такое видал в жизни. Даже под загаром было видно, что Натали мертвенно-бледна, как и вчера, словно из нее выкачали остатки крови. Сегодня она была без косметики, и я заметил морщинки под глазами. Худая, болезненная – может, предложить ей обследоваться? – Когда коматозных больных переносят в новую постель, они иногда непроизвольно шевелятся, – сказал я как можно назидательнее. – Это ничего не значит. Не стоит обольщаться. Считайте, что это своего рода аномалия, не более того.

Почувствовала ли она, как неуверенно дрогнул мой голос? Или у нее такое безучастное лицо, потому что она где-то витает? В отказе,как выразился Филипп Мёнье.

– Паскаль, простите меня за вчерашнее, – сказала Натали тихо, испуганно. – Я просто была в шоке, понимаете? Я была так уверена, что он очнулся. Когда он заговорил…

– И вы простите, что я вас толкнул. Я не хотел. Надеюсь, я не сделал вам больно.

– О, вы сильнее, чем думаете, – сказала она и закатала рукав кофточки, продемонстрировав мне огромный синяк на предплечье.

Я ахнул.

– Не может быть, – в ужасе прошептал я. – Я никогда руки не поднимал на женщину.

Мне было ужасно стыдно.

– Ничего страшного. Бывало и хуже, – грустно улыбнулась Натали. – Мой муж бывал очень жесток.

Пораженный, я прикрыл глаза.

– Он вас бил?

Она покраснела и отвернулась – я решил, это значит «да». Я никогда не постигал, почему люди тянутся друг к другу и в какой момент любовь прокисает, становясь отравой. Разве что иногда это своего рода болезнь, извращенное воплощение инь и янь наказания и покорности, когда прорываются наружу уродливые страхи, удовлетворяются худшие желания. Мой собственный брак казался мне таким нормальным и обстоятельным – не считая обычных циклов и перепадов, которые имеют место в любой семье. Кривая наших отношений с Софи медленно приближалась к нижней точке взаимного отторжения. Но, быть может, я склонен к другому?

– Поверьте мне, – выпалил я, – я не такой.

– Я знаю, – тихо сказала Натали, и я был благодарен ей за то, как тактично она продолжила: – Знаете, я записала для Луи еще одну кассету. – Она вытащила ее из сумочки; на кассете аккуратным почерком было написано: Маман 3.