Текст книги "Королева Виктория"

Автор книги: Литтон Стрэчи

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Хоть и очень медленно, положение принца начало меняться. Изучение политики оказалось интересней, чем он предполагал. Он читал Блекстоуна, брал уроки английского законодательства, иногда присутствовал на встречах королевы с министрами, и, по предложению лорда Мельбурна, ему показывали все депеши, касающиеся вопросов внешней политики. Иногда он излагал свое мнение на бумаге и прочитывал его вслух премьер-министру, который с бесконечной вежливостью и вниманием выслушивал его, но редко давал какой-либо ответ. Важные сдвиги произошли, когда перед рождением принцессы крови принц, без всяких протестов со стороны парламента, был назначен регентом на случай смерти королевы. Стокмар, чье вмешательство при поддержке Тори сделало возможным столь счастливый исход, почувствовал, что имеет право провести отпуск с семьей в Кобурге; однако даже оттуда он продолжал заботиться о своем ученике, засыпая его бесчисленными письмами. «Дорогой принц, я вполне удовлетворен поступившими от вас новостями. Ошибки, недопонимания, возникающие на пути досадные препятствия следует воспринимать такими, какие они есть – а именно, естественными проявлениями жизни, представляющими темную ее сторону. Преодолевая эти препятствия, ваш разум развивается, упражняется, достигает совершенства, а характер приобретает силу, выносливость и необходимую твердость». Пока у принца получается неплохо, но он должен продолжать в том же духе, и, самое главное, «никогда не расслабляться, доказывая свое великодушие; никогда не расслабляйтесь, отделяя важное и существенное от того, что в данный момент не играет роли; никогда не расслабляйтесь, стараясь поддержать себя на самом высоком уровне – в ежедневном стремлении быть последовательным, терпеливым и смелым». Вероятно, такая программа была нелегка для двадцати летнего юноши, но было в ней что-то, затронувшее тонкие струны души Альберта. Он вздыхал, но прислушивался – прислушивался, как к голосу духовного наставника, открывающему перед ним божественные истины. «Все что вам сейчас необходимо, – продолжал голос, – и, вероятно, в скором времени придет, это Любовь, Честь и Правда. Люди с искаженным мышлением, или те, кому недостает добрых чувств, будут стараться ввести вас в заблуждение и убедить и себя, и мир в том, что вы не тот, кто есть на самом деле – или, по крайней мере, можете таким стать… Я желаю своему Принцу великого, благородного, доброго и правдивого сердца, которое послужит надежной основой благороднейших взглядов на человеческую природу и твердой решимости развить их дальше».

Вскоре настал решающий момент. Состоялись всеобщие выборы, и стало ясно, что Тори, наконец, получат власть. Королева их по-прежнему не любила; но, получив большинство в палате общин, они могли заставить прислушиваться к своим пожеланиям. Лорд Мельбурн первый осознал необходимость выполнения этой неизбежной перестройки с минимальными потерями; и принц, с его благословения и в свете возобновления добрых отношений после принятия закона о регентстве, начал, через Ансона, переговоры с сэром Робертом Пилом. После нескольких секретных бесед было достигнуто полное взаимопонимание в трудном и сложном вопросе о королевской опочивальне. Было решено, что здесь не следует делать упор на конституцию, но после формирования правительства Тори основные фрейлины-виги должны уйти и их места займут другие, назначенные сэром Робертом. Так, фактически, Корона отказалась от претензий, заявленных в 1839 году, и больше никогда их не выдвигала. Этот договор стал поворотной точкой в карьере принца. Он провел важные переговоры с мастерством и тактом, добился близких и дружеских отношений с новым премьер-министром; не вызывало сомнений, что он становится значимой политической фигурой. Это произвело на Викторию сильное впечатление и вызвало чувство глубокой благодарности. «Мой драгоценный Ангел, – сказала она королю Леопольду, – поистине является для меня великим утешением. Он проявляет значительный интерес к происходящему, переживает и сочувствует мне, и в то же время удерживается от подталкивания меня на иной путь, хотя мы и много беседуем на эти темы, и его суждения, как вы и говорили, справедливы и добры». Она очень нуждалась в его утешении и помощи. Лорд М. уходил, а она едва ли могла заставить себя говорить с Пилом. Да, теперь она будет обсуждать все с Альбертом!

Стокмар, возвратившись в Англию, наблюдал уход лорда Мельбурна с удовлетворением. Если все пойдет хорошо, то принц должен приобрести значительное политическое влияние на Викторию. Но пойдет ли все хорошо? Один неожиданный поворот событий сильно напугал барона. Когда ужасный момент настал, и королева в тоске распрощалась с любимым министром, она договорилась с ним, что, поскольку им нежелательно встречаться слишком часто, они будут поддерживать переписку. Никогда непоследовательность мельбурновского характера не проявлялась столь ярко, как в том, что произошло дальше. Пока он был у власти, его отношение к Пилу было безупречным; он делал все что мог для облегчения смены правительства и даже лично советовал своему успешному сопернику, как лучше завоевать доброе расположение королевы. Но стоило ему оказаться в оппозиции, как благородство его покинуло. Он не мог смириться с потерей привилегии и удовольствия давать советы Виктории – быть полностью отрезанным от власти и королевы, чем он пользовался столь долго и в таких количествах. Хотя он и обещал быть в письмах абсолютно сдержанным, он не мог удержаться от того, чтобы не воспользоваться преимуществами, которые они перед ним открывали. Он подробно обсуждал различные государственные вопросы и особенно любил советовать по поводу назначений на должности. И этим советам следовали. Лорд Мельбурн порекомендовал назначить лорда Хейтсбури, коего охарактеризовал, как способного человека, послом в Вену; и неделей позже королева написала министру иностранных дел письмо, в котором просила использовать лорда Хейтсбури, коего она считает человеком выдающихся способностей, «в какой-нибудь важной миссии». Стокмар был сильно обеспокоен. Он составил меморандум, указав на неконституционность действий лорда Мельбурна и на неприятность того положения, в котором может оказаться королева, если об этом станет известно Пилу; и поручил Ансону вручить меморандум бывшему министру. Лорд Мельбурн прочел его, развалясь на софе и плотно сжав губы. «Совершенно верно», – сказал он. Когда же Ансон попробовал высказать мысль, что лидеру оппозиции было бы опрометчиво поддерживать близкие отношения с монархом, старик вышел из себя. «Черт побери! – воскликнул он, вскочив с софы и заметавшись по комнате. – Это просто невыносимо!» Он по-прежнему продолжал писать королеве, и барону потребовались еще две отчаянные бомбардировки, прежде чем удалось его урезонить. После этого поток писем начал ослабевать, и все реже касались они государственных дел, пока, наконец, не стали полностью безобидными. Барон улыбался; Лорд М. смирился с неизбежностью.

Министр Вигов ушел в отставку в сентябре 1841 года, но лишь через год удалось произвести еще одну не менее знаменательную замену – убрать Лейзен. Наконец-то таинственная гувернантка была повержена. Точно не известно, что заставило Викторию спокойно, а возможно и с облегчением, принять ее уход; одно совершенно ясно – с рождением детей домашнее положение Альберта значительно упрочилось. Вслед за рождением принцессы крови последовало рождение принца Уэльского в ноябре 1841 года; а вскоре уже ожидался следующий ребенок. Баронесса, при всей ее близости, могла лишь косвенно разделять эти семейные радости. Ее позиции значительно ослабли. Не прошло незамеченным, что раз или два во время путешествия двора ее оставляли в Виндзоре. Принц был крайне осторожен. Лорд Мельбурн посоветовал использовать момент смены министров для решительных действий, но он оказался мудрее и решил подождать. Время и давление неизбежных обстоятельств были на его стороне. С каждым днем – и с каждой ночью – его влияние возрастало. Наконец он почувствовал, что ждать больше нечего – любое его желание, любую просьбу, стоило их только высказать, Виктория тут же воспринимала как свои собственные. Он сказал, и Лейзен исчезла навсегда. Никогда не править ей больше ни королевским сердцем, ни королевскими покоями. Никогда больше, глядя с торжествующей любовью из Виндзорского окна, не следить ей за своей ученицей и хозяйкой, гуляющей по террасе в окружении раболепствующей толпы. Возвратившись в родной Ганновер, она обосновалась в Бакебурге, в небольшом, но комфортабельном доме, стены которого полностью покрывали портреты Ее Величества. Барон, несмотря на несварение желудка, улыбался снова: Альберт торжествовал.

IV

Былые раздоры полностью прекратились – воцарилась абсолютная гармония семейной жизни. Виктория, потрясенная снизошедшими на нее откровениями, всю свою душу посвятила мужу. Теперь она видела, что красота и очарование, покорившие ее с самого начала, это всего лишь внешние проявления истинной сущности Альберта. Была и внутренняя красота, внутреннее благородство, которые по своей начальной слепоте она почти не замечала, но теперь ощутила всеми фибрами души: он был хорош, он был великолепен! Как только она могла противопоставлять свою волю его мудрости, свое невежество его знанию, свои фантазии его совершенному вкусу? Неужели она действительно любила Лондон, поздние часы и легкомысленные развлечения? Она, которая теперь находила счастье только в природе, которая вскакивала с постели – и так рано! – вместе с Альбертом, чтобы прогуляться перед завтраком с ним наедине! А как прекрасно у него учиться! Услышать от него, что это дерево – береза; и столько узнать о пчелах! А потом усесться, скрестив ноги, и слушать, как он читает вслух «Конституционную историю Англии» Голлама! Или слушать, как он играет на своем новом органе («Орган – самый лучший из инструментов», – сказал он); или спеть ему песню Мендельсона, тщательно стараясь выдерживать ритм и дыхание и лишь изредка фальшивя! А после обеда… о, как он хорош! Он отказался от своих шахмат! И значит, будут игры за круглым столом, или вечер пройдет самым невероятным образом – за крутящимися цифрами и кольцами. А когда приходили дети, это было еще прекраснее. Киска была такой умной девочкой («Я не Киска! Я принцесса крови!» – сердито возражала она); а Берти – она могла лишь неистово молиться, чтобы маленький принц Уэльский вырос «таким же, как его милый дорогой папа, во всем, во всем, и телом и душою». Их дорогая мама снова была вовлечена в семейный круг, поскольку Альберт пошел на примирение, а отъезд Лейзен помог забыть прошлое. В глазах Виктории жизнь превратилась в идиллию, и если идиллию составляют счастье, любовь и простота, то это действительно было так; хотя, возможно, она была такого сорта, что смутила бы Феокрита. «Альберт принес милую маленькую Киску, – записала Ее Величество в дневнике, – в таком очаровательном белом шерстяном платьице с голубыми оторочками, которое подарила ей Мама, и в чудном чепчике, и положил ко мне на кровать, а сам сел рядом, и она была такая чудная. И пока мой дорогой и бесценный Альберт сидел рядом, с Малышкой между нами, я ощутила невиданный прилив счастья и благодарности к Господу».

Прошлое – если можно назвать прошлым то, что было всего три года назад, – когда она на него оглядывалась, казалось ей таким далеким и чуждым, что представлялось ей неким миражом – несчастной ошибкой. Листая старые страницы дневника, она наткнулась на такое предложение; «Что же касается „доверия Короны“, Бог его знает! Ни министры, ни друзья никогда полностью его не заслуживали, как воистину великолепный лорд Мельбурн заслужил мое!» Внезапно ее пронзили угрызения совести – она схватила перо и записала на полях: «Перечитывая эти строки, я не могу не заметить, сколь надуманным было тогда мое счастье, и как по-настоящему я счастлива теперь с моим любимым Мужем, без всякой политики, и ничто в мире не сможет этого изменить. Прежнее счастье не могло длиться долго, ведь каким бы добрым и прекрасным оно ни было, как бы добр ни был ко мне Лорд М., я тогда находила радость лишь в Обществе и жила с этим искусственным чувством, которое почему-то вообразила счастьем! Слава Богу! Теперь все не так, и я узнала, что такое настоящее счастье — В. Р.». Откуда же ей это знать? Что за разница между истинным счастьем и ложным? Даже такого философа, как Лорд М., это, скорее всего, поставило бы в тупик. Но она не была философом, и Лорд М. превратился в призрака, а Альберт был рядом, и этого достаточно.

Она, определенно, была счастлива и хотела, чтобы все об этом знали. Ее письма королю Леопольду так и искрятся восторгом. «О, драгоценный дядя, если бы вы знали, какой счастливой и благословенной я себя ощущаю, и как я горда, быть рядом с таким совершенным существом, как мой муж…» – такие восхищения сыпались из-под ее пера, как из рога изобилия. Однажды, не задумываясь, леди Литлтон сказала кому-то, что «счастлива, как королева», – и тут же слегка смутилась. «Не поправляйте себя, леди Литлтон, – сказала Ее Величество. – Королева действительно очень счастлива».

Но это новое счастье было не таким уж сладким. Напротив, оно скорее подталкивало, чем расслабляло. Никогда раньше не испытывала она такой острой необходимости исполнять свои обязанности. Методичнее, чем прежде, занималась она государственными делами, и с неусыпной бдительностью присматривала за детьми. Она вела обширную переписку, занималась хозяйством, дневником, многочисленными домашними делами – и так с утра до ночи. Ее бодрое энергичное тело, едва поспевающее за широкими шагами Альберта по коридорам и аллеям Виндзора, казалось воплощением ее души. Но на фоне всей этой мягкости, изысканных развлечений, захлестывающей волны сентиментальности ее природная твердость оставалась неизменной. «Ее совершенно невероятный характер, – заметила леди Литлтон, которая, будучи королевской гувернанткой, весьма тесно общалась с Викторией, – пронизывает железный стержень». Но временами приятный ход домашнего существования приходилось прерывать. Приходилось менять Виндзор на Букингемский дворец, открывать заседания парламента, встречаться с официальными лицами, или, время от времени, развлекать в замке иностранных гостей. Потом вдруг тихая жизнь двора нарушалась внезапным великолепием, и заморские монархи – Луи Филипп, или король прусский, или король саксонский – находили в Виндзоре поистине королевские развлечения. По всеобщему мнению, редкие европейские приемы производили столь ошеломляющий эффект, как великий банкетный зал Ватерлоо, с толпой гостей в сверкающих бриллиантах и блестящих мундирах, с длинными стенами, увешанными портретами героев, и со столами, сервированными роскошной золотой посудой английских королей. Но все это сверкающее великолепие меркло при появлении королевы. Маленькая домохозяйка, которая за день до этого гуляла с детьми, возилась со скотиной, упражнялась в игре на рояле и заполняла дневник восхищенными описаниями своего мужа, внезапно и совершенно естественно превращалась в само воплощение Величия. Сам русский царь был глубоко потрясен. Виктория, со своей стороны, с тайным трепетом взирала на ужасного Николая I. «Его визит определенно был великим событием и великой любезностью, – сказала она своему дяде, – все здесь были потрясены. Это совершенно невероятный человек, и в то же время весьма симпатичный. Его профиль очарователен, а манеры очень величественны и изящны; и он чрезвычайно обходителен – я бы даже сказала, пугающе внимателен и вежлив. Но такого страшного выражение глаз я никогда раньше не встречала». И она, и Альберт, и «славный король саксонский», которому тоже случилось при этом присутствовать и который, по ее словам, «нам очень нравится – он такой скромный», жались друг к другу, словно испуганные птицы в присутствии этого грозного орла. Когда он ушел, они обсудили его лицо, его несчастливость и его деспотичную власть над миллионами людей. Да! Но со своей стороны она не могла его не пожалеть, и возблагодарила Бога за то, что она королева Англии.

Когда пришло время нанести ответные визиты, королевская чета отправилась на собственной яхте, в основном по желанию Виктории. «Я обожаю корабли!» – восклицала она и с невероятной ловкостью бегала вверх-вниз по лестницам, перебрасываясь шутками с матросами. Принц был более сдержан. Они посетили Луи Филиппа в замке Дью и короля Леопольда в Брюсселе. Случилось так, что самая замечательная во все времена англичанка побывала в столице Бельгии, но осталась незамеченной. Королева Виктория проехала неузнанная под пристальным взглядом одной из хозяек пансионата месье Хегера. «Полноватая оживленная леди, очень просто одетая, – никакого особого достоинства или претенциозности в ней не было», – так описала Шарлотта Бронте промчавшуюся мимо королевскую карету, заставившую ее остановиться на мгновение на тротуаре и прервавшую ход ее мыслей. Виктория была воодушевлена, и ей даже удалось вдохнуть немного жизни в мрачный двор ее дяди. Король Леопольд был совершенно доволен. Сбылись его самые сокровенные мечты; и теперь он мог спокойно Провести остаток жизни, мирно наслаждаясь своим троном, собственной респектабельностью, табелем чинов и пунктуальным исполнением своих скучных обязанностей. Но, к сожалению, радость тех, кто его окружал, была не так полна. Говорили, что его двор мрачен, как сектантская молельня, и самой несчастной страдалицей была его жена. «Pas de plaisanteries, madame!»[21]21
  Обойдемся без шуток, мадам! (фр.)


[Закрыть] – воскликнул он как-то несчастной преемнице принцессы Шарлотты, когда, вскоре после замужества, она позволила себе неудачно пошутить. Неужели она не понимала, что супруге конституционного монарха не к лицу легкомыслие? В конце концов, она хорошо усвоила урок, и когда потрясенные стены дворца сотряслись от болтовни и смеха Виктории, несчастная леди обнаружила, что почти разучилась улыбаться.

На следующий год посетили Германию, и Альберт показал ей красоты родного дома. Когда Виктория пересекла границу, она была и восхищена, и удивлена одновременно. «Слышать немецкую речь, – записала она в дневнике, – видеть немецких солдат и прочее, это так необычно». Немного придя в себя от первого потрясения, она нашла страну очаровательной. Встречали ее с восторгом, толпы сановников выходили навстречу, очаровательные стайки крестьянских ребятишек, одетых в самое лучшее, дарили ей букеты цветов. Особенно ей понравилось княжество Кобурга, с его романтическими пейзажами и добропорядочными обитателями, и, проснувшись однажды утром и обнаружив себя в «милом Розенау, в родном доме моего Альберта», она ощутила себя «как в волшебном сне». Вернувшись домой, Виктория написала письмо королю Леопольду, в котором восторгалась путешествием и особенно подчеркнула очарование родной земли Альберта. «Я даже затрудняюсь описать те чувства, которые испытываю к нашей милой маленькой Германии, и особенно это относится к Розенау. Есть в нем что-то трогательное, проникающее в самое сердце и вызывающее слезы. Нигде и никогда не ощущала я такой печальной радости. Боюсь, я слишком в него влюблена».

V

Однако муж не был так счастлив, как жена. Несмотря на значительное улучшение его положения, несмотря на прибавление семейства и обожание Виктории, Альберт по-прежнему оставался чужим в этой чужой стране, и был далек от спокойного умиротворения. Впрочем, в его ближайшем окружении это чувство, несомненно, присутствовало, но ведь этого недостаточно, и, к тому же, в самой полноте его успеха скрывалось зерно горечи. Виктория его обожествляла, но не этого он страстно желал, а понимания; и как бы Виктория ни была им переполнена, понимала ли она его? Понятен ли колодец ведру? Он был одинок. Он садился за орган и самозабвенно импровизировал до тех пор, пока звуки, то взлетая, то затихая изящными каденциями, не приносили сердцу утешение. Затем он спешил играть с детьми, или конструировать новый свинарник, или читать вслух Виктории «Церковную историю Шотландии», или, улыбаясь, вытанцовывать перед ней на кончиках пальцев, словно балерина, показывая, как она должна себя вести, появляясь в публичных местах. Вот так он и развлекался; но лишь одного развлечения не позволял себе никогда: флиртовать, даже с самыми очаровательными дамами двора. Когда, еще будучи помолвленной, королева заметила с гордостью лорду Мельбурну, что принц совершенно не обращает внимания на других женщин, старый циник ответил: «Ну, эти вещи приходят несколько позже»; за что она его сердито обругала и, поспешив к Стокмару, передала слова Лорда М. Но барон заверил, что хотя в некоторых случаях это, конечно, и случается, но с Альбертом, по его мнению, такого не произойдет. Барон оказался прав. За всю их супружескую жизнь ни одна соперница ни на мгновение не принесла Виктории мук ревности.

Работа все больше и больше поглощала Альберта, принося удивительный своеобразный комфорт. С приходом Пила он начал активно вмешиваться в государственные дела. Очень многим – и складом ума, и моральной чистотой, и даже неловкой официальностью манер – походили они друг на друга. Это породило симпатию, и Пил оказался достаточно готов воспринимать совету Стокмара и подталкивать принца к государственной деятельности. Когда собирались создавать королевскую комиссию, которая должна была решить, стоит ли перестроить здания парламента, дабы стимулировать развитие изящных искусств в Великобритании, Пил горячо убеждал принца ее возглавить. Это была работа как раз для Альберта: его любовь к искусству, его любовь к методичности, его любовь к общению – близкому, но достойному, – с выдающимися людьми устраивала всех; и он взялся за дело от всей души. Некоторые члены комиссии были несколько обеспокоены, когда во вступительной речи он указал на необходимость разбить объект рассмотрения на «категории» – это слово, по их мнению, опасно отдавало немецкой метафизикой. Однако, убедившись в чрезвычайной осведомленности Его Королевского Величества в технике нанесения фресок, они успокоились. Когда же встал вопрос, должны ли декоративные элементы стен нести в себе моральную идею, принц без колебаний ответил утвердительно. Хотя многие лишь бегло взглянут на украшения, заметил он, однако не следует забывать, что другие могут рассматривать их более пристально. Этот аргумент убедил комиссию, и вопрос был решен положительно. Фрески начали создаваться в соответствии с инструкциями комиссии, но, к сожалению, вскоре стали совершенно незаметными даже самому пытливому взгляду. Похоже, осведомленность Его Королевского Величества в технике нанесения фресок была не полна!

Следующее дело, за которое взялся принц, оказалось куда труднее: он решил реорганизовать королевский двор. Эта реформа назрела уже давно. Долгие годы королевские резиденции и, особенно, Букингемский дворец скандально славились беспорядком, неудобствами и сумасбродством. Во время правления баронессы порядки оставались неизменными, но теперь ее функции перешли к принцу, и в 1844 году он храбро кинулся в бой. Тремя годам раньше Стокмар, после тщательного расследования, составил подробный меморандум, в котором описал необычное состояние дворцовых дел. Получалось, что управление двором самым странным образом распределено между многими должностными лицами, каждое из которых не зависело от другого и обладало весьма туманными и неопределенными обязанностями при полном отсутствии ответственности и взаимной координации. Из этих должностных лиц наиболее выдающимися были Главный стюард и Главный камергер – аристократы высокого ранга и политического значения, которые меняли свои кабинеты с каждой сменой администрации, жили за пределами двора и не имели эффективно действующих помощников. Распределение их обязанностей было неопределенным и странным. Предполагалось, что в Букингемском дворце Главный камергер отвечает за все помещения, кроме кухни, посудомойки и прачечной, которые подчинялись Главному стюарду. В то же время, территория за пределами дворца подчинялась Лесному отделу, так что если внутреннюю сторону окон мыли подчиненные Главного камергера – или, возможно, в некоторых случаях Главного стюарда – снаружи этим занимался Лесной отдел. Домоправительницы, пажи и горничные подчинялись Главному камергеру; управляющий кухней, повара и швейцары – Главному стюарду; но ливрейные лакеи, ливрейные швейцары и младшие дворецкие получали приказы от другого чиновника – Главного конюшего. Естественно, в такой ситуации служба шла из рук вон плохо, и дисциплина слуг оставляла желать лучшего. Они отлучались когда угодно и на сколько угодно; и, как писал барон, «лакеи и другие слуги спят по десять или двадцать человек в комнате, и если там курят, пьют или занимаются иными безобразиями, то никому нет до этого дела». Что же касается гостей Ее Величества, подчас их некому было развести по комнатам, и они часто, будучи брошенными, часами бродили, заблудившись в запутанных дворцовых коридорах. Странное распределение власти распространялось не только на людей, но и на вещи. Например, королева заметила, что в обеденном зале никогда не зажигают камин. Когда она спросила, почему, ей ответили: «Дрова должен заготавливать Главный стюард, а разжигать – Главный камергер», – но поскольку подчиненным эти двух благородных аристократов никак не удавалось согласовать свои действия, королеве ничего не оставалось, как обедать в холоде.

Одно неожиданное происшествие показало во всей красе царившие во дворце беспорядок и небрежение. Как-то, дней через десять после рождения принцессы крови, нянька заслышала подозрительный шум в комнате, что была рядом с королевской опочивальней. Она позвала одного из пажей, который, заглянув под софу, обнаружил там скрючившуюся фигуру «весьма отвратительной наружности». Это был «мальчик Джонс». Этот таинственный персонаж, о чьих похождениях еще несколько месяцев трубили газеты и чьи побуждения и характер так и остались до конца не выясненными, оказался семнадцатилетним переростком, сыном портного, который проник во дворец через садовую стену и забрался в открытое окно. Двумя годами раньше он наносил подобный же визит, переодевшись трубочистом. Теперь, когда его поймали, он заявил, что провел во дворце три дня, прячась под разными кроватями, и что он «угощался супом и другими кушаньями», а также «садился на трон, видел королеву и слышал крики принцессы крови». Странное происшествие обсуждалось в мельчайших деталях. «Таймс» написала, что мальчик Джонс «с детства любил читать», но «чрезвычайно угрюм лицом», добавив: «Софа, под которой нашли мальчика Джонса, как нам стало известно, сделана из самых ценных материалов и специально заказана для приема высокородных посетителей, прибывающих засвидетельствовать почтение Ее Величеству». Преступника приговорили к трем месяцам «Исправительного дома», но, освободившись, он тут же вернулся в Букингемский дворец. Его снова поймали и посадили в «Исправительный дом» еще на три месяца, после которых предложили 4 фунта в неделю за выступление на сцене мюзик-холла. Он отказался, и вскоре был обнаружен полицией шатающимся вокруг Букингемского дворца. Власти предприняли энергичные меры и без всякого суда и следствия определили мальчика Джонса на морскую службу. Год спустя его корабль пришел в Портсмут на ремонт, и Джонс снова сбежал и отправился в Лондон. Его арестовали, не дав добраться до дворца, и вернули на корабль. В этот раз газеты отметили, что «он прибавил в росте и на вид стал более приличным». На том мальчик Джонс и покинул историю, хотя последнее о нем упоминание мелькнуло в 1844 году, когда он выпал за борт где-то между Тунисом и Алжиром. Его снова выудили, но, по недоказанному свидетельству одного из корабельных офицеров, которое он послал в «Таймс», это падение не было случайным – Джонс намеренно прыгнул в воды Средиземного моря, чтобы «посмотреть, как светятся огоньки спасательного круга». А чего еще ждать от мальчика с такой репутацией?

Однако плохое управление дворцом рождало не только неудобства и волнения. Порождаемые им потери, расточительство и воровство были просто неисчислимы. На каждом шагу можно было столкнуться с нелепыми расходами и всякого рода злоупотреблениями. Существовало, например, старое и непреложное правило – если свечу хоть раз зажгли, второй раз ее уже не использовали. Куда девались все старые свечи – одному Богу известно. А в другой раз принц, изучая счета, наткнулся на странные еженедельные расходы в тридцать пять шиллингов на «вино для Красной комнаты». Он потребовал отчета, и с большим трудом удалось выяснить, что еще во времена Георга III комната Виндзорского замка с красными портьерами однажды использовалась для размещения охраны, и тогда было выделено пять шиллингов в день на вино для офицеров. Охрану давным-давно перевели в другое место, а выплаты на вино для Красной комнаты так и продолжались, причем деньги попадали офицеру, занимающему синекурную должность младшего дворецкого.

После долгих исследований и тяжелой борьбы с укоренившимися интересами, порожденными долгими годами небрежения, принцу удалось полностью перестроить дворцовые порядки. Противоречащие друг другу должности были ликвидированы, и все их полномочия передали в руки единственного чиновника, Главного управляющего, на которого легла ответственность за управление всеми королевскими дворцами. В результате была достигнута великая экономия и изгнана целая толпа благородных бездельников. Среди прочих оказался и несчастный офицер из Красной комнаты, которому, к великому его удивлению, предложили либо сохранить еженедельные подачки, либо исполнять обязанности младшего дворецкого. Значительно уменьшились нарушения дисциплины среди ливрейных лакеев и прочих слуг. Не обошлось без криков и жалоб. Принца обвиняли в превышении полномочий, в несправедливости, в крохоборстве, но он гнул свое, и очень скоро блестящее управление королевским хозяйством убедительно доказало его правоту и способности.

В то же время значительно возросла его активность и в другой сфере. Он стал личным секретарем королевы, ее доверенным советником, ее вторым «я». Теперь он всегда присутствовал на ее встречах с министрами. Принц, как и королева, питал особый интерес к иностранной политике, однако не было такого государственного дела, к которому бы он не приложил руку. Одновременно шли два процесса. В то время как Виктория все больше и больше попадала под его интеллектуальное влияние, принц все больше и больше погружался в тонкости высокой политики – постоянные и многогранные заботы великой державы. Теперь уже никто не назвал бы его дилетантом. Он стал тружеником, государственным чиновником, человеком дела. Стокмар с ликованием отметил эту перемену. «Принц, – писал он, – за последнее время значительно продвинулся. Он явно разбирается в политике и к тому же стал более независимым. Его умственная активность постоянно растет, и, без всяких жалоб, большую часть времени он уделяет делам». «Отношения между мужем и женой, – добавил барон, – таковы, что лучше и не пожелаешь».