355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Линда Фэйрстайн » Ничего хорошего » Текст книги (страница 15)
Ничего хорошего
  • Текст добавлен: 9 сентября 2016, 20:08

Текст книги "Ничего хорошего"


Автор книги: Линда Фэйрстайн



сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 23 страниц)

Что-то старомодное в манерах и речи Бансвара Десая делало общение с ним приятным, и я немного расслабилась. Я выросла в доме, где профессию врача боготворили и почитали. Перед достижениями моего отца преклонялся весь мир. Мы с братьями с детства вращались в тесном мирке выдающихся и заботливых медиков и медсестер, которые посвятили себя лучшим традициям и высокому искусству целительства. Беседы за ужином, к которым с удовольствием присоединялась мать – как медсестра, она обладала достаточными познаниями, чтобы поддержать разговор с врачами, – всегда вращались вокруг интересных медицинских казусов, попадавшихся в практике.

Эти размышления вернули меня к мыслям об Адаме Наймане, моем любимом мужчине, который трагически погиб всего за несколько часов до нашей свадьбы. Погрузившись в воспоминания, я отвлеклась от беседы Чэпмена и Десая, за что жестоко поплатилась. Адам снова предстал передо мной, как живой: вот он, уставший после операции, целует меня на прощание в последний раз. Кроме того, я совсем потеряла нить разговора, который касался убийства Джеммы Доген.

– На сегодня все, доктор Десай. Если захотите сообщить нам что-либо еще, не стесняйтесь, позвоните мне, – Майк протянул врачу-стажеру свою визитку.

Майк проводил его до двери, Десай вышел, а Чэпмен пригласил Колмана Харпера.

– Благодарю вас за долготерпение, доктор Харпер. Похоже, мы с детективом Чэпменом снова заставили вас ждать, – сказала я, имея в виду нашу первую встречу в участке той ночью, когда они с Дюпре обнаружили Попса в окровавленной одежде.

Майк пролистал блокнот и нашел запись предыдущих показаний Харпера. В ответ на первый вопрос Майка Харпер повторил, что спуститься в рентгенологию предложил Дюпре.

– Я не хочу, чтобы вы начали трястись, как в участке, док, но Дюпре настаивает, что именно вы захотели пойти вниз и позвали его.

Харпер засомневался. Он не стал качать головой, зато его глаза перебегали с меня на Майка, а с Майка – на Мерсера, пока он пытался решить, почему для нас так важен этот вопрос.

– Вы хотите сказать, будто я знал, что старик в этом кабинете, еще до того, как мы с Джоном вошли туда?

– Это вы нам скажите, док. Так вы знали?

– 3... зачем мне это? Конечно, я не знал, что он там, пока мы его не нашли, я не был в рентгенологии в тот день. Да и какая разница?

Мне тоже казалось, что особой разницы нет, и я подумала, что Майк просто пытается немного сбить Харпера с толку. Сам же Харпер заглотнул наживку мгновенно и сейчас, похоже, чувствовал себя так же паршиво, как и во время первой нашей встречи.

– Мне кажется, вы не рассказывали нам о своих отношениях с доктором Доген, мистер Харпер?

– Я относился к ней, как и большинство здесь. Уважал ее как профессионала и почти не общался с ней вне работы.

Чэпмен бросил взгляд на свои записи:

– Впервые вы встретились здесь, в Медицинском центре Среднего Манхэттена, примерно десять лет назад, правильно?

– Да-да, верно.

– Вы работали на нее?

– Не совсем так. Я пришел сюда после медицинского колледжа. Прошел интернатуру и стажировку, затем начал работать в неврологическом отделении. Примерно тогда мы и познакомились. Доктор Доген пришла преподавать в медицинском колледже «Минуита».

– Вы учились у нее?

– Только в том смысле, что мы оба вращались в нейрохирургическом отделении.

– А вы сами никогда раньше не хотели заняться хирургией, док? Это желание возникло у вас недавно?

– Ну да, вроде того. Я хочу сказать, после интернатуры я подавал заявление на прохождение практики в качестве нейрохирурга, но тогда не прошел отбор. Мне нравилось то, чем я занимался и... э-э-э... не стал лезть из кожи вон. Вы, наверное, уже знаете, что в программу берут совсем мало народу, это элита. Многих из нас прокатили – не так уж это страшно. Я остался в Нью-Йорке еще на год, работал в больнице «Метрополитен». Жена захотела вернуться в Нэшвилл, и я уже был готов уйти в свободное плавание и открыть собственную практику.

– Скажите, что значит для вас эта стипендия?

Толстые пальцы Харпера сжали подлокотники, и, отвечая на вопрос, он непрерывно тер гладкое псевдоантикварное дерево.

– Я... ну... Я думаю, мне хотелось перемен после этих десяти лет. Возможно, я так и не избавился от желания заниматься нейрохирургией. Я чувствовал, что сдался слишком быстро, когда не попал в программу первый раз. Моя... хм... стипендия позволила мне набираться опыта в операционной, пока я дожидаюсь ответа на заявление.

– Какое заявление?

– О, я полагал, что доктор Спектор рассказал вам. Срок моей научной стипендии заканчивается, и я надеюсь быть принятым в качестве стажера в отделение нейрохирургии. Это должно произойти со дня на день.

Вот почему я так хотел попасть в программу и сэкономить плату за год обучения.

– Сколько вы зашибали в Нэшвилле как невролог?

– Зашибал?

– Сколько баксов? – не сдавался Майк. – Денег? Долларов? Каков был ваш доход?

– О, в последние годы примерно сто пятьдесят тысяч.

– А в этом году?

– Ну, конечно, стипендия – это всего лишь стипендия, примерно тридцать тысяч долларов, но когда я закончу обучение...

– Черт! Вы живете здесь всего на тридцать тысяч? Да вы нищенствуете, док!

– Это временно, детектив Чэпмен. Кроме того, естественно, у меня есть сбережения, благодаря которым я могу пережить этот период, – с нервным смешком ответил Харпер. – И сейчас у меня совсем нет времени на что-либо, кроме учебы.

– Надеетесь найти горшок с золотом на другом конце радуги, да?

– Я не гонюсь за большими деньгами. Просто это самая интересная медицинская специальность, Чэпмен. Это творческая работа, здесь собраны самые передовые и новейшие приемы и технологии, которые развиваются с каждым днем. Мы спасаем жизни и возвращаем людям функции их организма в таких случаях, которые раньше считались безнадежными...

Маленький коренастый Харпер даже выпрямился в кресле, защищая свою профессию.

– И к тому же нейрохирурги получают примерно на полмиллиона больше, чем вы в последние годы, – добавил Майк.

– Уж не намекаете ли вы на незаконные операции, о которых известно только вам, детектив?

– Вовсе нет. Просто я пытаюсь понять, почему вы, в вашем возрасте, оставили вполне успешную практику ради призрачной надежды пройти еще одну стажировку. Если даже вы попадете в программу доктора Спектора, то к концу обучения вам будет уже...

– Почти пятьдесят, да. Но послушайте, разве это помеха медицинской карьере? У меня за плечами солидная врачебная практика, при этом нет долгов, нет семьи, которую я должен содержать, зато есть мечта, которую я жажду воплотить в реальность.

– А кто помешал вам в первый раз?

– Вы хотите сказать, почти десять лет назад? О, даже не знаю. Как вам расскажет Спектор, все решает комиссия. Рассматривают послужной список каждого кандидата, потом приглашают его на собеседование, затем изучают рекомендации руководителей интернатуры. Просто в тот год у меня не сложилось. Я принял это спокойно, карьера моя с тех пор вполне удалась, но теперь хочу попытаться еще раз.

– А доктор Доген была на вашей стороне или нет?

– Я не знаю, честно говоря. Я редко общался с Джеммой Доген, – Колман Харпер подался вперед, готовый вскочить и выбежать из комнаты, как только у Майка иссякнет поток вопросов. – Мне почти не выпадала возможность работать вместе с ней, и, конечно я не бегал за ней, как некоторые молодые подхалимы.

– А какие отношения были у вас, когда вы только познакомились, док?

– Господи боже! Это же было десять лет назад. Да, иногда нам выпадали совместные дежурства. Скажем так, наши стили работы абсолютно не совпадали. Тогда я был рад уйти от нее в больницу «Метрополитен». Приехав в Нью-Йорк, она сразу начала делать себе имя, и я не собирался ей в этом помогать.

– Как вы думаете, в архиве больницы есть данные того времени? – тихо спросила я.

Харпер взглянул на меня, немного подумал, затем покачал головой.

– Мне кажется, в больнице хранятся данные только за последние семь лет. Однажды я хотел кое-что получить из архива. Несколько рекомендательных писем, накопившихся у меня во время интернатуры и работы в «Метрополитен», – он выдавил смешок. – Когда у вас частная практика, не так-то просто получить профессиональные рекомендации. А что о вас думают пациенты, скорее зависит от того, сколько вы с них дерете и какие типы страховки принимаете, чем от ваших умений. Если они найдут мои старые рекомендации в ближайшем будущем, вы уж будьте добры, сообщите мне. Я должен получить решение комиссии Спектора до пятнадцатого апреля. Некоторые из документов десятилетней давности могли бы мне сейчас пригодиться.

– Например, положительный отзыв Джеммы Доген?

Харпер уже встал и пожимал руку Майку, собираясь уходить.

– Жаль, что я не сохранил копии, я мог бы вам их показать. Но тогда я подумал, что это поможет мне попасть в колледж. Не могу сказать, что Доген встретила меня с распростертыми объятиями, но и палки в колеса не вставляла.

– Не знаете ли вы причину, по которой кто-либо мог желать зла Джемме Доген? Хотеть ее смерти?

Харпер уже взялся за дверную ручку.

– Все это для нас совершеннейшая дикость. Мы здесь спасаем жизни. Я даже представить не могу, почему происходят такие вещи, с которыми вы сталкиваетесь каждый день. Абсолютно не представляю.

Разговор с Колманом Харпером дал нам не больше и не меньше, чем остальные. Было как-то странно – допрашивать уважаемых врачей о кровавом убийстве их коллеги. Но тем не менее их всех надо было проверить, чтобы исключить из числа подозреваемых.

Вернулся Мерсер, и мы втроем продолжили утомительный допрос свидетелей, которые рассказывали нам своих о взаимоотношениях с Джеммой Доген. Мы допросили восьмерых медсестер, трех преподавателей медицинского колледжа, чьи кабинеты были в одном коридоре с офисом убитой, и целый выводок серьезных молодых студентов, которые учились и трудились бок о бок со своей именитой и ныне покойной коллегой.

Все, что мы узнали о Джемме, можно было четко поделить на две группы. Одни восхищались Джеммой, хорошо относились к ней, и она поддерживала с ними более-менее приятельские, хоть и отстраненные рабочие отношения, другие боялись и не доверяли ей из-за ее froideur[25]25
  Холодность (фр.).


[Закрыть]
 и из-за той дистанции, которую она всегда соблюдала.

Попытка проследить последние часы ее жизни также оказалась безуспешной. Джемма очень ценила одиночество и общалась с людьми только тогда, когда ей это было нужно. Она бегала в одиночестве, в одиночестве писала статьи, в одиночестве путешествовала и занималась научными исследованиями. Она была счастлива наедине с собой, когда ее не донимали пустой болтовней и интригами люди, в окружении которых она была вынуждена ежедневно находиться.

Поток свидетелей иссяк где-то после шести часов, и секретарша Дитриха пришла напомнить нам, что ей надо запереть конференц-зал после того, как мы закончим. Я ответила, что на сегодня мы закончили. Слова благодарности за предоставленное для работы помещение вызвали у нее вымученную улыбку, и я поняла, что ей безразличны причины, по которым сегодня мы испортили ее боссу настроение. Мы собрали блокноты и записи, вышли из зала и по лабиринту коридоров поплелись к выходу.

– И что теперь? Есть свежие мысли? – поинтересовался Мерсер.

– Слишком много допросов для одного дня, – ответила я. – У меня голова идет кругом. Сейчас поеду домой и постараюсь во всем разобраться, просмотрю записи и соберу чемодан.

– Не хочешь с нами перекусить?

– Нет, я – пас. Слишком много нужно сделать до отъезда, и еще мне кажется, что мы совсем не продвинулись в расследовании.

– Ладно, тогда мы тебя подвезем. Я проверил, как там Морин. Сегодня Макгро сказал, что позволит ей оставаться там только до пятницы. Он считает, что это пустая трата времени и денег департамента. Сегодня посыльный доставил ей в палату коробку конфет. Посылка была адресована ей, и на карточке стояло, что это от детей. Какие-то французские конфеты, в красивой упаковке.

Я замерла, ожидая продолжения.

– Но дело в том, что у Мо аллергия на шоколад. Все ее знакомые в курсе. Как думаете, коллеги, что это может значить? Может, ее раскусили?

– Прежде всего это означает, что Макгро сильно ошибается, поэтому Петерсон отчаянно пытается добиться того, чтобы Морин осталась в больнице. Коробку конфет отдали в лабораторию. Они исследуют ее, чтобы посмотреть, не напихали ли туда какой гадости.

– Мерсер, почему мне кажется, что моя идея заслать Морин в больницу была верхом идиотизма?

– Все в порядке, Куп. Ей ничто не грозит.

Мерсер оставил машину напротив «Минуита», и нас отвез Майк. Он высадил меня около дома.

– И каков наш план?

– Завтра вечером Мерсер отвезет нас в аэропорт. Может, тебе стоит взять свой чемодан на работу, и мы поедем прямо оттуда?

– Спасибо, парни. До завтра.

Я взяла почту, поднялась на свой этаж и вошла в квартиру. Телевизор я включила в спальне, чтобы прослушать семичасовые новости, пока буду собирать веши для поездки. Когда я переключилась на «Последний раунд», то сдалась, даже не попытавшись ответить на финальный вопрос, когда Требек заявил, что тема – астрономия.

Потом я около часа провела у телефона. Начала со звонка Морин, которую, кажется, совсем не расстроило происшествие с коробкой конфет – так беззаботно она щебетала. Возможно, дело в том, что рядом был ее Чарльз. К тому времени, когда я позвонила матери, Джоан Стаффорд, Дэвиду Митчеллу и на автоответчик Нины, чтобы сказать всем, что на два дня уезжаю из города, часы уже показывали половину девятого. Я набрала номер «Бернстайна» и попросила прислать мне куриный суп до того, как они закроются.

Обеденный стол был завален бумагами. С краю лежала фотография кровавых разводов с пола в кабинете Джеммы, которую по моей просьбе сделал Мерсер. Может, умирающая специально нарисовала их? Я не знала, что думать, не знала, была ли это буква или часть слова. Я достала желтый блокнот и выписала инициалы всех, кого мы успели допросить, и сравнила заглавные буквы имен с каракулями, которые показались мне такими четкими неделю назад. Ничего не подошло, и я бросила это занятие, чтобы перечитать записи допросов и поразмыслить над ними.

Собрав вещи и лежа в кровати, я позвонила в гостиницу Дрю в Сан-Франциско и оставила сообщение на автоответчике. Рассказав о своем неожиданном отъезде в Лондон, я попросила Дрю перезвонить мне по возвращении, чтобы услышать его приятный голос и решить, что мы будем делать, когда он вернется в Нью-Йорк.

Я поставила будильник на семь утра и выключила свет. Я беспокоилась за Морин, мне казалось, что она подвергается опасности, и все из-за моего плана. Затем я попыталась заснуть, думая о чем угодно, кроме убийств. Но загадка смерти Джеммы Доген не давала мне покоя, и заснуть мне удалось только под утро.

20

– У нас еще одна жертва. И снова врачи ничего хорошего не обещают.

– Что ты хочешь этим сказать? – Я посмотрела на часы – всего начало седьмого.

– Извини, что разбудил, – добавил Чэпмен. – Но я подумал, что ты захочешь узнать об этом сразу после меня. Это случилось на окраине округа Колумбия, рядом с Пресвитерианским госпиталем. И все наше расследование коту под хвост!

Я уже выскочила из кровати и потребовала у Майка подробностей.

– Почему?

– Это кошмар какой-то. Может, там поработал наш парень. Может, смерть Доген не имеет отношения к Медицинскому центру Среднего Манхэттена. Может, какой-то придурок гоняется за женщинами в белых халатах или хочет, чтобы в каждой больнице города было по жертве.

– Останови словесный понос и расскажи мне, что случилось.

– Только что звонил лейтенант, ему сообщил ночной патруль. Этой ночью еще один медицинский центр стал местом военных действий. Врач-стажер, женщина, закончила смену слегка за полночь, вышла из больницы и направилась к машине. Там она увидела, что одно колесо спустило. Какой-то добрый самаритянин – образно говоря – предложил ей помочь заменить колесо. Наверное, этот урод сам его проколол. Он сказал, что ему надо зайти к сестре в соседний дом, чтобы взять инструменты. Сказал, она может подождать его в вестибюле дома, чтобы не мерзнуть. Они перешли улицу – есть три свидетеля. Говорят, он был вежлив, держал ее под локоток, мол, надо аккуратно переходить улицу. В вестибюле – это многоквартирный дом, пять этажей без лифта – он, очевидно, выхватил нож. Этому у нас нет ни свидетелей, ничего, nada. Никто ничего не видел. Только доверчивая докторша в белом халате, лежащая на лестнице, у нее восемь ножевых ранений в грудь и живот, нижнее белье снято, юбка задрана, чтобы обнажить нижнюю часть тела. Но нет ни намека на завершенный акт сексуального насилия – ни спермы, ни лобковых волос. Ничто не подтверждает факт изнасилования. Так что теперь ты мне скажи: это была прерванная попытка изнасилования или все подстроено, а этот подонок просто украл у нее десять баксов и пейджер, но хотел, чтобы мы стали искать насильника? Это совпадение или у нас есть второй случай?

Я не знала, что ответить Майку. Я попыталась представить сцену преступления и думала о том, что загублена еще одна человеческая жизнь.

– Она мертва?

– Для нее это было бы лучше. Дело плохо. Сейчас она подключена к аппарату искусственного жизнеобеспечения, мозговая активность на нуле.

– Ты сказал, есть свидетели.

– Несколько человек видели, как какой-то тип слонялся перед больницей, а затем разговаривал с жертвой около ее машины. Мужчина, латинос, шесть футов и два или три дюйма, жилистый. Выглядел грязным, неопрятным, похожим на бездомного, таких вокруг больницы навалом. Одет был во фланелевую рубашку и зеленые хирургические штаны. Одно могу сказать точно – он не ее конкурент.

– Ну а сам-то ты что думаешь? – Я поняла, что это глупый вопрос, но что поделаешь – слово не воробей.

– Я думаю, что ни черта не знаю, с какой стороны взяться за это дело! Я не знаю, просто ли это нехорошее совпадение или работа какого-нибудь лунатика, который вылез из катакомб Медицинского центра Среднего Манхэттена и направился в Пресвитерианский госпиталь, чтобы освоить новые охотничьи угодья. И я по-прежнему не знаю, почему не была изнасилована Джемма Доген: потому, что преступника прервали, или потому, что она боролась, как и сегодняшняя докторша. А может, ты права, и убийство Доген просто обставили как изнасилование.

– Как думаешь, сколько женщин погибнет, пока мы найдем ответы на эти вопросы?

– Эй, блондиночка, мы все когда-нибудь умрем. Просто эта умерла не в том месте и не в то время. На дело бросили еще шестерых парней из убойного. И теперь расследование займет у нас в два раза больше времени, потому что нам нужно понять, связаны ли эти нападения между собой. Я позвоню тебе на работу, как только узнаю что-нибудь новенькое.

Я пошла на кухню, включила кофеварку и отправилась в душ, размышляя, почему Дрю не перезвонил ночью. Одежда, в которой я собиралась поехать в Лондон, лежала там же, где я вчера ее оставила. Я надела синий кашемировый свитер и брюки в тон, надеясь, что красно-синий стеганый пиджак подойдет для ранней английской весны.

Швейцар помог мне донести чемодан до такси, а я убедила себя, что за лишний час на работе я успею разобраться на столе до того, как появятся остальные.

К моему огромному удивлению, не успела я открыть дверь кабинета – было пятнадцать минут восьмого, – как телефон на моем столе зазвонил.

– Алекс? Это Стэн.

Вестфол. Один из моих коллег: прекрасно выступает в суде, но с ним невозможно иметь дело.

– У меня проблема. Я звонил тебе домой, но там автоответчик, поэтому я решил поймать тебя на работе, – голос у него был какой-то безумный.

– Что у тебя случилось, в такое-то время? – Я уже получила сегодня порцию плохих известий и сильно сомневалась, что новость Стэна сможет с ними сравниться.

– Алекс, у меня пропала потерпевшая! Ты же знаешь, что у меня дело Садольского? Так вот, вчера я закончил обвинение, основанное на прямых доказательствах, но эту женщину еще не подвергли перекрестному допросу. Это та, которая прилетела из Питтсбурга, чтобы дать показания и...

– У кого она остановилась?

– В этом-то все дело. Знаешь, ты была так занята своим расследованием, и я не хотел тебя беспокоить. Поэтому пошел к Маккинни и получил от него разрешение поселить ее в гостиницу. В дешевую, разумеется. «Нью-Йорк», на Западной 46-й улице.

– Отлично. Ты поселил проститутку в гостиницу. Ты приставил к ней охрану?

– Нет, Алекс. Она поклялась мне, что бросила свое ремесло. И я ей поверил.

Сетовать на человеческую глупость было бесполезно. Стэн не стал бы меня слушать, даже если бы мы с ним разговаривали лицом к лицу. Да проще получить удар молнии, чем встретить бывшую проститутку.

– И что же случилось? Ее выгнали, потому что по ночам она приводила клиентов, пока добропорядочные налогоплательщики оплачивали ее счета?

– Ну, управляющий поймал ее вместе с парнем, они пришли около двух ночи. Он знал, что она сотрудничает с полицией, поэтому просто остановил их на входе и не пустил мужика, но ей разрешил вернуться в номер. Видишь ли, управляющий мне и позвонил. Сразу после того, как она ушла.

– Пока еще рано паниковать. Может, она просто решила заработать несколько лишних баксов, прежде чем вернется к своим, деревенским.

– Управляющему так не показалось. Она сбежала. А больше всего его расстроило, что она прихватила из номера все, что смогла унести. Конечно, практически все, чем можно поживиться, прибито гвоздями, но все равно... она унесла подушки, простыни, одеяла и полотенца, – Стэн сорвался на крик. – Даже Библию прихватила!

Я рассмеялась. Маккинни ему голову оторвет. Это будет последний свидетель, которого мы поселили в «Нью-Йорк», одну из немногих гостиниц на Манхэттене, которую офис окружного прокурора был в состоянии оплачивать.

– Я не знаю, посылать ли полицейских по ее следу. Присяжные возненавидят ее, когда всплывет эта история.

– Тогда ты достанешь свою Библию, Стэн. Зачитай им пару цитат. «Кто сам не без греха?» Пусть не пытаются переделать ее. Пусть она остается собой, даже если она и проститутка. Если я правильно помню, у тебя была куча всяких медицинских доказательств, на которых ты строил обвинение. Напирай на уязвимость потерпевшей, изобрази обвиняемого в черных красках.

– Но как я ее найду? Судебный пристав придет не раньше половины десятого.

– Позвони в участок в том районе. Пусть займутся делом, пока не закончилась их смена. Дай им описание, может, патрульные засекут ее во время дежурства, – парни из полиции нравов, следившие за проститутками, не уходили с дежурства раньше восьми утра. – А главное, перестань паниковать. Тебе придется просить судью перенести слушание на несколько часов, если она не объявится этим утром, но это еще не конец света. Ты не справишься с ситуацией, если будешь так нервничать.

– Спасибо, Алекс. Я перезвоню тебе позже.

Я разбирала корреспонденцию до прихода Лоры, затем продиктовала ей несколько писем, с которыми надо было разобраться до понедельника. В половине десятого она напомнила, что мне надо идти в судебное крыло, где Гейл Марино выступала на заключительном заседании по делу о серийном насильнике, председательствовал судья Торрес.

Я тихонько устроилась в кресле в первом ряду большого зала, Гейл как раз обращалась к присяжным. И хотя судье было прекрасно известно криминальное прошлое Джонни Роваро, Гейл снова перечислила основные вехи его преступной деятельности, чтобы поддержать тот суровый приговор, которого добивалась. Она напомнила Торресу, что восемь лет назад Роваро уже обвинялся в подобном преступлении и лечился в тюремной клинике для сексуальных преступников. После условно-досрочного освобождения он вернулся домой в Бруклин. Его выпустили при условии, что он будет посещать профилактические занятия в терапевтическом центре в Гринвич-Виллидж.

Через три месяца после его освобождения покой мирного района – всего в нескольких кварталах от терапевтического центра – был нарушен серией сексуальных нападений. Первой жертвой стала молодая няня-ирландка, которой удалось спрятать от преступника ребенка прежде, чем на нее саму напали. Второй – домохозяйка, возвращавшаяся из магазина. Женщину затолкали в ее собственный дом, но она сумела дать отпор вооруженному преступнику. И, наконец, третьей стала десятилетняя девочка, за которой тот же самый насильник следил от школы, чтобы затащить в пустой подъезд ее дома. Он несколько раз ударил девочку по лицу, чтобы она не сопротивлялась.

Гейл удалось довести это сложное дело до суда, она подкрепила доказательствами робкие и задевающие за живое показания потерпевших, в процессе умелого перекрестного допроса и благодаря отличной подготовке разрушила алиби обвиняемого, предоставленное семьей и друзьями. Даже Роваро смешался, отвечая на шквал настойчивых вопросов, когда она ловко разрушила сплетенную им паутину лжи и показала присяжным его истинное лицо. Закончив речь, она села, предоставив его судьбу в руки самого сурового судьи в системе правосудия.

Эдвин Торрес был готов обратиться к Роваро. Он поднялся с черного кожаного кресла с высокой спинкой, обошел его и облокотился на него руками. Сначала он посмотрел на жену и мать обвиняемого, которые размахивали руками и ругались, пока Гейл произносила заключительное слово. Темные волосы и резкие черты судьи Торреса четко выделялись на фоне светлого дерева стенных панелей. Прежде чем начать речь, он еще раз посмотрел на Гейл. В своей обычной красноречивой манере Торрес обрисовал поведение насильника, глядя Роваро прямо в глаза.

– Его криминальное прошлое говорит – вернее, кричит – само за себя, – начал судья, имея в виду факты, приведенные Марино в качестве доказательств. И он снова перечислил самые вопиющие преступления обвиняемого. – Но что действительно делает эти преступления бесчеловечными, а вас, Роваро, недостойным сострадания чудовищем, так это нападение на ребенка. Вы сам дьявол во плоти. Кто, кроме дьявола, смог бы ударить девочку по лицу, сломав ей брекеты и выбив зубы перед тем, как надругаться над нею? – вопросил Торрес. – Только за этот единственный акт насилия в некоторых странах вас посадили бы на кол под безжалостным солнцем Сахары.

Мики Даймонд быстро записывал за судьей, но тут не удержался и, склонившись ко мне, прошептал:

– Вам никогда не бывает жаль, что подобные выпады недопустимы в обвинительной речи прокурора? Мне даже не придется ничего за него придумывать – он всегда говорит готовыми цитатами.

Я улыбнулась, а Торрес тем временем продолжил зачитывать приговор: Роваро приговорили к ста годам лишения свободы, кроме того, судья наложил личное вето на пересмотр дела подсудимого, которого уже дважды освобождали условно-досрочно.

– Пусть кара небесная падет на головы тех членов совета по условно-досрочному освобождению, которые решат, что этот демон может быть возвращен в общество. Я сам восстану из могилы и явлюсь к ним, чтобы лично покарать, если им в голову придет такая мысль.

Судья подмигнул мне, а затем велел судебным приставам, стоявшим позади закованного в наручники заключенного, увести его обратно в тюрьму. Роваро молча и спокойно шел к выходу, но в дверях обернулся и плюнул в сторону судьи. Полицейский схватил его за шиворот и вытолкнул из зала. А я подошла к Гейл, чтобы поздравить ее с благополучным завершением дела. Один из приставов вернулся в зал, проверить, все ли в порядке.

– Роваро рвет и мечет, – сказал он Гейл. – Вы отлично поработали.

Да, подумала я, несомненно. Я помахала Торресу и вышла из зала. Гейл, толкая перед собой магазинную тележку с вещественными доказательствами, вышла вместе со мной. Если нам повезет, то убийцу Джеммы Доген будет судить такой же суровый тип, как Торрес. Конечно, в том случае, если мы поймаем убийцу.

– Только что звонил Дрю Рено, – сказала Лора, когда несколько минут спустя я вошла в кабинет. – Он сказал, что уезжает из отеля. Не хотел беспокоить тебя ночью. Сказал, что постарается позвонить позже, чтобы застать тебя до отлета. А еще тебя спрашивал Маккинни. Он хочет знать, что ты собираешься делать с новым убийством в Пресвитерианском госпитале и кто будет заниматься делами, пока ты в Лондоне. А еще он очень недоволен Филом. Но не сказал, чем именно.

– Ясно, Лора, спасибо.

Не успела я дойти до стола, как зазвонили оба телефона, и у меня появилось чувство, что этот день будет таким же сумасшедшим, какими бывают все мои дни перед отъездом из города.

Лора сообщила по интеркому, что на первой линии был Мерсер, а на второй – репортер с кабельного.

– Переключи репортера на отдел по связям с общественностью, я не стану разговаривать ни с кем из их братии, и соедини меня с Мерсером.

– Привет. Я так понимаю, Майк уже звонил тебе по поводу нападения в Пресвитерианском госпитале? Я сейчас еду в больницу, чтобы узнать все на месте. Может, попросишь Лору, чтобы кто-нибудь выписал мне повестку для банка Дитриха? Я звонил им сегодня утром, сразу после открытия. Мне сказали, что он в глубокой жо... дыре. У него полно долгов, он должен людям кучу бабок. Но без повестки большого жюри подробностей мне не сообщили...

– Они примут ее по факсу? Я смогу подготовить повестку через пятнадцать минут.

– Отлично. Значит, у меня будет чем заняться, пока вы с Чэпменом станете гонять чаи с королевой. До скорого.

Я повесила трубку и заметила, что кнопка вызова на втором телефоне все еще горит. Наверняка тот настойчивый репортер, которого Лора не смогла отшить.

– Алекс, этот репортер говорит, что ему не нужна от тебя информация, он сам хочет дать тебе наводку. Он сказал, что не станет говорить ни со мной, ни с офисом Брэнды. Ответишь ему?

– Конечно, – я переключила линию и услышала высокий голос молодого репортера с местного канала. Он представился.

– Мисс Купер, мы знаем, что вы расследуете убийство в Медицинском центре Среднего Манхэттена. А вам известно о вчерашнем проникновении в больницу «Метрополитен»?

Нет смысла увиливать, если он знает то, что неизвестно мне. Я подтянула к себе блокнот, чтобы записывать, и ответила, что не знаю ни о каком проникновении.

– Ну, что там у вас? Выкладывайте! Пострадал кто-то из пациентов?

– Именно это мы и пытаемся выяснить. Пока они отрицают, что замешаны пациенты, но мы просто не знаем, можно ли верить их заявлениям. Никто не хочет повторения трагедии, и я думаю, вы уже знаете об убийстве в Пресвитерианском госпитале.

– Да. Так что за история в «Метрополитен»?

– Они скрывают информацию. Говорят, парень не проник дальше офисов администрации на первом этаже. Пациенты и персонал опасности не подверглись. Ну, обычные в подобном случае заявления.

– Кто обнаружил проникновение?


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю