Текст книги "Развод с генералом драконов. Хозяйка таверны на краю Севера (СИ)"

Автор книги: Лилия Тимолаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 9 страниц)

Потом посмотрела на папку с бумагами.

На кольцо.

На подпись под уведомлением.

– Только то, что действительно моё, – ответила она.

И в этот момент где-то далеко, за дворцовыми стенами, словно откликнувшись на её слова, низко и глухо проревел дракон.

Глава 2. Север, где выживают упрямые

Драконий рёв ещё дрожал в оконном стекле, когда Елена поняла: назад дороги нет.

Это осознание не пришло красиво. Не легло в сердце светлой решимостью, не развернулось вдохновляющей музыкой, как в тех историях, где женщина, наконец, выбирает себя и мир тут же становится проще. Нет. Оно пришло усталостью, ознобом под кожей и мерзким знанием, что к утру половина дворца будет обсуждать её отъезд как забавную подробность чужого позора.

Пусть.

Пусть обсуждают.

Лишь бы не смогли остановить.

Собирались молча. Марта, всё ещё бледная, но уже собранная, доставала из шкафов тёплые платья, бельё, чулки, плащи, перчатки, складывала в сундук документы, резную шкатулку с драгоценностями, которые по праву принадлежали Авроре, и серебряную расчёску с гербом её рода. Елена отбирала вещи без жалости. Всё чужое, всё дворцовое, всё подаренное “для приличия” – оставляла.

Она не хотела увозить с собой ни одной лишней цепи.

К рассвету покои приобрели странный вид: будто их хозяйка уже умерла, а после неё остались только следы красивой, несчастливой жизни. Пустые полки. Полуоткрытые ящики. Несколько платьев на ширме. Кольцо на столе рядом с брачным контрактом.

Елена долго смотрела на него перед уходом.

Потом всё же не взяла.

Если Кассиан захочет сохранить память о том, как легко он избавился от жены, пусть смотрит на этот круг золота сам.

Уезжали они в сером рассвете, когда дворец казался особенно бездушным – слишком чистым, слишком тихим, слишком равнодушным к тому, кто остаётся, а кто уходит. Ни прощаний. Ни пышной церемонии изгнанницы. Только повозка с гербом дома Вальдер, два угрюмых возницы, сундук, дорожный кофр и Марта, которая каждые несколько минут бросала на Елену такой взгляд, будто всё ещё ждала, что та передумает.

Не передумала.

Снег на дворовых плитах хрустел под сапогами. Воздух был острый, ранний, злой. Именно такой, как нужно, чтобы не раскиснуть.

Елена уже ставила ногу на подножку кареты, когда за спиной послышались шаги.

Спокойные. Точные. Мужские.

Она замерла.

Не надо было оборачиваться, чтобы понять, кто это. Тело Авроры узнало его раньше разума – напряжением вдоль позвоночника, тонкой болью под рёбрами, ледяной настороженностью. Словно даже спина помнила, каково это – чувствовать его взгляд.

Елена обернулась медленно.

Кассиан стоял в нескольких шагах от кареты, в тёмном дорожном плаще поверх мундира. Без сопровождения. Без свидетелей. Только он, зимнее утро и холодное лицо человека, который привык приходить в самый неудобный момент.

Свет рассвета делал его черты ещё жёстче. На виске серебрился тонкий шрам. На чёрной ткани воротника лежали редкие снежинки и не таяли, будто и холод признавал его своим.

Марта судорожно поклонилась и тут же отступила, сделавшись почти незаметной.

Елена не двинулась.

– Генерал, – сказала она.

– Леди Аврора.

Снова это имя. Уже не её, но теперь и не совсем чужое.

– Надо полагать, вы пришли пожелать мне приятной дороги?

– Я пришёл убедиться, что вы понимаете, куда едете.

Елена сжала пальцы на краю дверцы.

– В собственное владение. По вашей милости.

Его взгляд скользнул по сундукам, по Марте, по повозке.

– По закону.

– Как удобно. Закон у вас удивительно избирательно совпадает с желаниями.

На миг ей показалось, что уголок его губ дрогнул. Не улыбка – тень чего-то слишком короткого, чтобы назвать это чувством.

– Вам не нравится ваш выбор?

– Выбор был ваш.

– Вы его приняли.

Елена шагнула с подножки обратно на снег.

Сама не поняла зачем. Наверное, потому что разговаривать с ним сверху вниз не получалось, а снизу – не хотелось. И она встала напротив, так близко, что холод от него ощущался почти так же явственно, как от зимнего воздуха.

– Я приняла не подачку, генерал. Я приняла расстояние между вами и мной. Поверьте, в этом есть ценность.

Его глаза потемнели. Совсем чуть-чуть. Любой другой не заметил бы. Но Елена уже училась читать этого мужчину по малому.

– Север – не салонный каприз, – произнёс он. – Там нет удобств двора. Нет защиты двора. Нет людей, которые будут закрывать глаза на слабость.

– Как удачно. Значит, я быстро узнаю, кто я без них.

– И быстро замёрзнете.

– Вы пришли меня напугать или остановить?

– Ни то ни другое.

Ложь.

Не откровенная. Не грубая. Но ложь. Он не пришёл бы на рассвете провожать ненужную женщину просто ради вежливости. Елена чувствовала это кожей.

– Тогда зачем? – спросила она.

Пауза растянулась на несколько дыханий. Снег падал между ними так тихо, будто всё вокруг подслушивало.

– Таверна стоит у Туманного тракта, – сказал он наконец. – Через него идут обозы, охотники, солдаты, всякая дрянь и люди, которые ею кормятся. Если кто-то предложит вам продать имущество, не соглашайтесь сразу.

Елена моргнула.

Это было не то, чего она ожидала.

– Какая неожиданная забота.

– Это не забота.

– Разумеется.

Он смотрел на неё прямо, и в этом взгляде не было ни тепла, ни мягкости. Но что-то было. Что-то, что мешало Елене отмахнуться и назвать всё это очередной игрой.

– На Севере слишком многие считают всё бесхозное своим, – произнёс Кассиан. – А вас уже наверняка считают женщиной, которую легко дожать.

– Ошибутся.

– Возможно.

Это “возможно” полоснуло по нервам сильнее, чем открытая насмешка.

Елена подняла подбородок.

– Вы, кажется, тоже так считали.

– Я считал, что вы предпочтёте остаться при дворе под присмотром родни.

– Чтобы Лиоре было удобнее занять мои комнаты?

Он не изменился в лице, но воздух вокруг словно стал плотнее.

– Не впутывайте сюда то, чего не понимаете.

– Удивительно. Обычно именно так мужчины и делают – сначала дают женщине повод для унижения, потом объясняют, что она всё придумала.

Марта едва слышно ахнула.

Кассиан молчал так долго, что Елена уже собралась отвернуться. И тогда он сказал:

– Вы стали опасно смелой.

– А вы – поздно наблюдательным.

На этот раз в его взгляде действительно мелькнуло что-то живое. Острый, почти злой интерес. Тот самый, от которого у женщины может подогнуться дыхание, если она не вовремя забудет, сколько боли несёт за собой этот мужчина.

Елена не забыла.

Он вынул из кармана плаща сложенный лист и протянул ей.

– Что это?

– Разрешение на проезд через северные заставы без лишних вопросов. С моей печатью. Вам пригодится.

Она не спешила брать.

– Вы щедры с самого утра.

– Я практичен.

– А я недоверчива.

– Это, пожалуй, впервые сыграет вам на пользу.

Елена всё же взяла бумагу. Плотный пергамент, сургуч, чёрная печать с драконом. Настоящее. Полезное. И, как бы ей ни хотелось видеть в этом только очередную манипуляцию, отказываться было бы глупо.

– Благодарю, – сказала она сухо.

– Не стоит. И ещё одно.

– Да?

Он сделал шаг ближе.

Совсем небольшой. Но расстояние между ними сократилось настолько, что у Елены перехватило дыхание – не от страха, от слишком явственного ощущения его присутствия. Высокий, холодный, собранный, пахнущий морозом, кожей и чем-то тёмным, почти дымным. Слишком мужской. Слишком опасный. Слишком красивый, чтобы такие лица вообще разрешалось выдавать людям, способным так безжалостно обращаться с чужим сердцем.

– Не позволяйте никому брать на себя ваши долги, – сказал он тихо. – На Севере любой “спаситель” сначала протягивает руку, а потом надевает на шею поводок.

Елена замерла.

Долги?

Значит, у таверны действительно есть долги. Большие. Такие, о которых он знает. Такие, о которых предупредил – но не отменил их.

Очень в его духе.

– Вы забыли добавить “бывшая жена”, – сказала она. – Поводок мне уже примеряли. Больше не подойдёт.

На этот раз его лицо стало по-настоящему непроницаемым.

– Вам пора ехать, – произнёс он.

– Наконец-то мы в чём-то согласны.

Она села в карету, не оборачиваясь. Лишь когда колёса тронулись, позволила себе посмотреть в окно.

Кассиан не ушёл. Он стоял на снегу, высокий и тёмный на фоне бледного двора, и смотрел вслед так неподвижно, словно расставался не с женщиной, а с ошибкой, которую уже поздно исправлять.

Елена отвернулась первой.

Дорога на Север заняла шесть дней.

Шесть дней холода, тряски, серого неба, редких постоялых дворов и бесконечных мыслей, от которых не получалось спрятаться даже под двумя шерстяными одеялами. Мир за окнами менялся медленно, но неумолимо. Дворцовые предместья остались позади. Потом исчезли ухоженные деревни, широкие трактовые дороги, мягкие зимние пейзажи. Чем дальше они забирались к северу, тем суровее становилась земля.

Снег здесь не лежал – властвовал.

Леса темнели почти чёрными стенами. Редкие скалы поднимались из-под настов, как кости древних великанов. Ветер был не просто холодным – он казался живым существом, враждебным, голодным, ищущим щели в одежде и человеческой решимости.

На третий день у них сломалась ось. На четвёртый дорогу едва не перемело, и пришлось ждать у заставы до утра. На пятый Марта простудилась и половину дня кашляла, стыдясь собственной слабости. На шестой Елена поняла, что её пальцы, спина, волосы, лицо – всё пропахло дорогой, дымом и усталостью, и это почему-то не вызывало отвращения.

Скорее облегчение.

С каждым пройденным поприщем от дворца что-то осыпалось. Чужие взгляды. Столичная шелуха. Навязанный образ тихой жены, существующей ровно до той минуты, пока мужчина не решит, что она больше не нужна.

Память Авроры за эти дни тоже раскрывалась глубже. Не резко, не целиком – словно оттаивала. Елена вспоминала названия северных провинций, основные дороги, порядок хозяйственных книг, несколько родовитых фамилий, примерную цену муки, соли, свечей. Помнила, что Хельмгард – не город в столичном понимании, а суровый приграничный узел, где люди ценят не происхождение, а то, сколько ты можешь выдержать.

Это ей нравилось.

К вечеру шестого дня возница, до сих пор молчавший больше, чем говорил, хрипло бросил через плечо:

– Скоро.

Елена отодвинула тяжёлую шторку.

Сначала она увидела только серую мглу. Потом – редкие огни. Потом – чёрные крыши, прижатые к земле так низко, будто и они боялись ветра. Хельмгард возникал из метели медленно, неласково. Никакой величественной северной романтики, которой любят прельщать тех, кто никогда не жил в холоде. Никаких сияющих башен на фоне снежных гор.

Грязный снег на улицах. Дым из кривых труб. Тяжёлые ворота. Коренастые дома из тёмного камня и дерева. Люди в толстых плащах, идущие быстро, не тратя сил на праздное оглядывание. Псы под телегами. Ветер, который выворачивал шторы из рук.

И всё же в этом было что-то такое, от чего сердце Елены стукнуло сильнее.

Здесь никто не видел её при полном дворе.

Здесь она была не позором, а неизвестной.

А неизвестность – уже почти свобода.

– Боги, – выдохнула Марта, выглядывая из-за её плеча. – И здесь нам жить?

– Пока не выживут, – сказала Елена.

– Кто?

– Или мы, или место.

Марта слабо улыбнулась, хотя глаза у неё были круглые от ужаса.

Они свернули с главной улицы, миновали низкий каменный мост, проехали мимо длинного склада с выцветшей вывеской, мимо кузницы, откуда вырывались красные искры, и углубились в сторону, где домов становилось меньше, а ветра – больше.

Туманная дорога оправдывала название. Откуда-то с низины тянуло промозглой сыростью. Вечерняя мгла съедала контуры. Лошади фыркали и мотали головами.

А потом повозка остановилась.

Елена не сразу поняла, что смотрит именно на свою таверну.

Слишком уж жалкое это было зрелище для гордого названия “Северный венец”.

Двухэтажное здание, когда-то, вероятно, добротное, теперь казалось уставшим от собственной жизни. Крыша в нескольких местах просела под снегом. Вывеска, покосившаяся, держалась на одной цепи и скрипела на ветру. Одно из окон первого этажа было заколочено досками, другое мутнело грязным стеклом. Стена с северной стороны потемнела от сырости. Двор зарос ледяной коркой. Конюшня сбоку выглядела так, словно одна решительная метель способна уложить её навсегда.

Возле крыльца валялась пустая бочка.

Фонарь над дверью не горел.

– Это?.. – тихо спросила Марта.

– Да, – ответила Елена.

И в горле у неё стало сухо.

На мгновение захотелось рассмеяться. По-настоящему. До слёз. До истерики. Вот оно, наследство генеральши. Вот она, “щедрость”. Развалившийся постоялый двор у чёрта на рогах, от которого даже ветер, кажется, отворачивался с брезгливостью.

Потом она увидела, что дверь всё-таки не мертва – из щели пробивался свет.

Значит, внутри кто-то есть.

– Ну что ж, – сказала Елена. – По крайней мере, нас не встречают призраки.

– Пока, – пробормотала Марта.

Елена выбралась из повозки первой.

Снег под сапогами был жёсткий, с ледяной коркой сверху. Ветер сразу полез под плащ, в волосы, в рукава. Север приветствовал без лишней нежности.

Она поднялась на крыльцо и толкнула дверь.

Та открылась с таким скрипом, будто возмущалась самому факту её существования.

Тёплый воздух ударил в лицо – не уютный, нет, а тяжёлый, застоявшийся, пропитанный старым жиром, дымом, кислым пивом и сырой древесиной. Внутри было полутемно. Несколько столов, часть пустых, часть криво сдвинутых к стене. Печка гудела, но плохо. На полу местами чернели мокрые следы. У дальней стойки сидел широкоплечий мужчина в шапке из серого меха, пил из кружки и смотрел на вошедших без тени удивления.

За стойкой стояла женщина лет пятидесяти с лицом, будто вырубленным из дуба. Тяжёлые руки, белый передник, седина, собранная в тугой узел, взгляд такой, что им можно было ощипать курицу на расстоянии.

У окна, на низкой скамье, примостился мальчишка лет двенадцати. Щуплый, тёмноглазый, молчаливый. Он чистил картошку так сосредоточенно, словно от этого зависела судьба империи.

Никто не бросился навстречу. Никто не поклонился. Никто не ахнул при виде хозяйки.

Елена вдруг поняла, что это ей нравится.

– Добрый вечер, – сказала она.

Женщина за стойкой окинула её взглядом с головы до сапог, задержалась на хорошем плаще, на слишком прямой осанке, на руках, которые ещё не знали тяжёлой местной работы, и только потом произнесла:

– Это как посмотреть.

Голос у неё был такой же, как лицо. Жёсткий. Несентиментальный.

– Мы прибыли в “Северный венец”, – ровно сказала Елена. – Я его новая хозяйка.

Мужчина у стойки хмыкнул.

Мальчишка поднял глаза, быстро, цепко, и снова опустил их на нож.

Женщина же не дрогнула.

– А я императорская фея, – сказала она.

Елена сняла перчатку, достала из кармана сложенное уведомление с печатью Вальдеров и положила на стойку.

Женщина медленно вытерла руки о передник, взяла бумагу, развернула. Прочла. Ещё раз. Потом подняла голову.

В её взгляде недоверия меньше не стало, но появилось кое-что другое. Неприятное уважение к факту, который не устраивает, но существует.

– Вот, значит, как, – протянула она. – Всё-таки сбагрили.

– Простите? – тихо ахнула Марта.

– Что слышала, милая, – сухо ответила женщина. – Эту дыру и врагу бы не подарили, а тут, гляди-ка, миледи подогнали.

Мужчина за стойкой фыркнул в кружку.

Елена прислонилась ладонью к столешнице.

– А теперь давайте начнём заново, – сказала она. – Я действительно новая хозяйка. Мне действительно принадлежит это заведение. И мне действительно сейчас не до любезностей. Так что либо вы представляетеcь, либо я начинаю сама гадать, кто из вас собирается работать, а кто мешать.

В трактире стало тише.

Женщина медленно сложила бумагу.

– Грета, – сказала она. – Кухня, печи, всё, что съедобно и почти съедобно.

Мужчина, не вставая, приподнял кружку.

– Бран. Вожу припасы, если за них платят, и ругаюсь, когда не платят.

Мальчишка молчал.

Грета бросила на него взгляд.

– Тиль. На побегушках. Если не сбежит раньше.

Мальчишка дёрнул плечом, не поднимая головы.

– Очень хорошо, – кивнула Елена. – Тогда я – Аврора.

Молчание после имени получилось особенно неловким.

Потому что здесь, в этом полумраке, среди кривых столов и запаха дыма, “леди Аврора Вальдер” звучало не гордо, а почти смешно.

Елена сама это поняла.

И неожиданно для себя добавила:

– Но можете называть меня хозяйкой. Так всем будет проще.

Бран криво усмехнулся.

– До первой недели.

– Бран, – мягко сказала Елена, – вы ведь даже не пытались сделать вид, что рады меня видеть.

– А должен?

– Нет. Но грубость без пользы – просто плохая привычка.

Мужчина хохотнул. Уже с интересом.

Грета же по-прежнему изучала её так, словно решала, из чего сделана эта столичная женщина и сколько часов пройдёт до первого обморока.

– Комнаты наверху не все пригодны, – сказала она. – В двух окнах щели. В третьей потолок течёт. В вашей… – она чуть замялась, – в бывшей хозяйской комнате, если сильно повезёт, не дует с восточной стены.

– Прекрасно. Значит, мне повезёт.

– А ужин? – осторожно спросила Марта.

Грета посмотрела на неё почти с жалостью.

– Если вы не из тех, кто нос морщит, то есть суп. Если из тех – есть воздух.

– Суп подойдёт, – сказала Елена.

Грета фыркнула, будто записала это в её пользу, но виду не подала.

Пока Марта с Тилем таскали сундуки, Елена медленно обошла зал. Половицы местами скрипели, местами прогибались. Один стол шатался. На стойке темнели старые пятна. У стены стояли бочки, две пустые, одна неполная. У печи сохли перчатки – мужские, грубые, явно не здешних постояльцев, а случайных путников. Возле лестницы обнаружилась полка с треснутыми кружками. На подоконнике – дохлый мотылёк и слой пыли, такой, что на нём можно было писать завещания.

Плохо.

Очень плохо.

Но не безнадёжно.

На кухне оказалось ещё хуже.

Печная кладка в трещинах. Полки перекошены. Мешок муки наполовину пуст. Соль отсырела. Сковороды в таком состоянии, словно в них жарили не мясо, а месть. Из двух разделочных досок одна рассохлась, вторая выглядела подозрительно липкой. У чана с водой стояло ведро, дно которого давно просило милосердия.

Грета вошла следом и, сложив руки на груди, ждала.

– Ну? – спросила она. – Лишились дара речи?

– Пока нет, – ответила Елена. – Но ваша кухня явно пыталась.

Женщина хмыкнула.

– Тут до вас трое хозяев сменились за четыре года. Один спился. Второй решил, что приграничный тракт – золотое дно, да только алтынов его никто не видел. Третий хотел открыть игорную комнату и кончил тем, что ему зубы выбили прямо у печи.

– Обнадёживающая история.

– Как есть.

Елена коснулась пальцем края стола. Жир. Пыль. Запущенность.

– Почему не закрылись?

Грета пожала плечами.

– Потому что место хорошее. Было. Тут тракт рядом, конюшня, двор, сарай, два въезда. Если с умом – жить можно. Но нужен человек с головой, деньгами и характером. А не те, кого сюда ссылали переждать позор или разбогатеть быстро.

Елена медленно повернулась к ней.

– То есть вы уже записали меня в ссыльную?

– А разве нет?

Прямой вопрос. Без лести. Без унизительной учтивости.

И в этом северном бесстыдстве было что-то очищающее.

– Есть разница между ссылкой и выбором, – сказала Елена.

– Для холода – никакой.

Елена усмехнулась.

Впервые за весь день – по-настоящему.

– Посмотрим, кто из нас упрямее.

– Север? – сухо спросила Грета.

– Я.

Грета уставилась на неё несколько секунд, а потом вдруг коротко кивнула – не как хозяйке, а как человеку, которого, возможно, ещё не стоит хоронить заранее.

К ночи в трактире потеплело ровно настолько, чтобы не казаться склепом. Бран ушёл, пообещав привезти утром список долгов, “раз уж миледи желает знать, сколько именно ей недолюбливать это место”. Грета сварила густой суп с крупой и жёстким мясом. Тиль молча принёс дрова, починил сломанную щеколду у кладовой и исчез так бесшумно, будто был частью теней.

Староста появился, когда Елена уже поднялась наверх осмотреть комнаты.

Его шаги были слышны ещё с лестницы – неторопливые, уверенные, тяжёлые. Не хозяин, но человек, привыкший считать себя здесь главным по праву возраста и влияния.

Он вошёл в зал без стука, отряхнул снег с плеч и снял меховую шапку. Был он невысок, широк в кости, с рыжей, уже проседью тронутой бородой и глазами цвета промёрзшей воды. Лицо обветренное, нос чуть набок, подбородок упрямый.

Грета, увидев его, пробормотала:

– Ну вот. И этот почуял.

Староста перевёл взгляд на Елену.

Долго смотрел. Без церемоний. Так оценивают новую лошадь, за которую платить ещё жалко, но интересно, не сдохнет ли на подъёме.

– Стало быть, вы и есть новая хозяйка? – спросил он.

– Стало быть, да.

– Долго не протянете.

Марта, стоявшая у лестницы с одеялом в руках, вспыхнула.

– Как вы смеете?..

– Смейте-смейте, – устало остановила её Елена.

А сама посмотрела на старосту.

– А вы всегда вместо приветствия раздаёте приговоры?

– Только когда они очевидны.

– Тогда вы, должно быть, очень заняты.

Борода старосты дёрнулась. Не улыбка. Почти.

– Характера вам не занимать, – признал он. – Да только характером крышу не починишь и налоги не закроешь.

– Вы пришли представиться или насладиться чужими трудностями?

– Представиться. Староста Хельмгарда, Освальд Крейн. И заодно предупредить: у “Северного венца” три месяца просрочки по сбору, долг мяснику, долг поставщику соли, долг конюху, который ушёл, прихватив половину инвентаря, и дурная слава, которой хватает на две таверны.

– Какая прелесть, – тихо сказала Елена.

– Для вас – особенно.

Освальд прошёлся взглядом по залу, по лестнице, по стенам, потом снова на неё.

– Здесь не столица, миледи. Тут не спасает имя. Не помогает красивая спина и ледяной взгляд. Тут выживут те, кто может платить, топить и держать дом так, чтобы в нём не резали друг друга после третьей кружки.

– Спасибо за обнадёживание.

– Я не обнадёживаю. Я проверяю, понимаете ли вы, куда попали.

Елена спустилась на пару ступенек ниже, чтобы оказаться с ним почти на одном уровне.

– Я понимаю одно, – сказала она. – Эту таверну мне отдали как обузу. Значит, кто-то очень хотел, чтобы она меня утопила. Мне это не нравится. А когда мне что-то не нравится, я становлюсь особенно работоспособной.

Глаза старосты сузились.

– Неделя, – сказал он.

– Что?

– Даю вам неделю. Потом либо вы сбежите, либо продадите это место тому, кто знает, что с ним делать.

– Как великодушно.

– Практично.

Елена наклонила голову.

– А если не сбегу?

– Тогда, может, и поговорим иначе.

С этими словами он надел шапку и вышел, впустив в трактир такой порыв ветра, что фонарь у двери качнулся.

Марта возмущённо заговорила первой:

– Невоспитанный мужлан! Будто мы ему тут что-то должны!

– Должны, – мрачно сказала Грета. – Налоги.

– Не только, – добавил Бран, который, оказывается, не ушёл до конца, а задержался у двери. – Если Освальд сам пришёл посмотреть, значит, слух уже пошёл. Завтра будет веселее.

– Что за слух? – спросила Елена.

Бран пожал плечами.

– Что генерал драконов сплавил бывшую жену в развалюху у границы. Что долго вы не выдержите. Что дом скоро пойдёт с торгов или по дешёвке в чьи-то руки. Здесь новости ходят быстро, особенно если пахнут чужой бедой.

Прекрасно.

Впрочем, она и не ожидала, что Север встретит её тишиной.

Поздно вечером, когда Марта наконец уснула, свернувшись клубком под двумя одеялами в маленькой смежной комнате, Елена осталась одна в хозяйской спальне.

Комната и правда была лучшей из имевшихся – если не считать трещины в стене у окна и такого сквозняка под подоконником, что можно было простудить мысли. Кровать скрипела, но держалась. Умывальник был пуст. На столе стояла лампа, коптящая больше, чем светящая. В углу темнел старый сундук. На подоконнике лежал слой льдистого инея.

Елена стояла у окна и смотрела во двор.

Внизу под фонарём мелькнул Тиль. Мальчишка таскал поленья в сарай, несмотря на поздний час. Маленькая, упрямая тень в слишком большом тулупе. Где-то фыркнула лошадь. Дальше по тракту скрипнули сани. Ветер гнул редкий кустарник у забора.

Странное чувство поднималось внутри – смесь изнеможения, страха и почти болезненного предвкушения.

Она и правда здесь.

Не во дворце. Не в роли униженной жены. Не под чужим взглядом.

В ледяной дыре на краю империи, с дырявой крышей, долгами и людьми, которые готовы скорее ставить на её провал, чем помогать.

И почему-то это казалось честнее всего, что было у неё до сих пор.

Елена сняла серьги, расстегнула платье и только собиралась лечь, когда внизу раздался стук.

Не в дверь комнаты – в дверь таверны.

Глухой. Поздний. Настойчивый.

Она замерла.

Через мгновение послышались шаги Греты, потом скрип половиц, затем мужской голос. Низкий. Незнакомый. Слишком громкий для ночи и слишком уверенный для случайного путника.

Елена накинула плащ поверх домашнего платья и вышла на лестницу.

Внизу у двери стояли двое мужчин. Один высокий, в сером меховом плаще, второй короче, плотнее, с лицом, на котором сразу читалось то самое выражение людей, привыкших покупать чужие трудности дёшево. Снег на их сапогах ещё не растаял. Грета стояла напротив, суровая, как сама печь. Бран, видимо, уже ушёл. Тиль незаметно замер в тени у стены.

Мужчина в сером первым заметил Елену.

И улыбнулся.

Нехорошо. Слишком быстро. Слишком по-деловому.

– О, – произнёс он, вскинув голову. – А вот и сама хозяйка. Доброй ночи, миледи.

– Смотря кому, – ответила Елена, спускаясь на несколько ступеней ниже.

Он слегка поклонился. Ровно настолько, чтобы не выглядеть откровенно наглым, и ровно настолько мало, чтобы показать: уважение здесь продаётся отдельно.

– Моё имя Рудгар Хольм. Я помогаю урегулировать… затруднения в этой части Хельмгарда.

– Какое трогательное призвание.

– Слышал, вы только прибыли. И решил оказать услугу раньше, чем местные неурядицы успеют вас утомить.

– Уже утомили. Но не настолько, чтобы я была рада ночным гостям.

Рудгар развёл руками.

– Перейду к делу. Место это давно тянет ко дну любого, кто в него вцепится. Долги, дурная слава, неудобное расположение, хлопотные люди. Для дамы вашего… склада – сомнительное наследство. Я готов избавить вас от лишней ноши и купить таверну. Скажем… за триста золотых.

Грета тихо выругалась сквозь зубы.

Даже Елена, ещё не вполне понимавшая местные цены, почувствовала, что сумма издевательская.

– Триста? – переспросила она. – Вы, должно быть, очень торопились, если пришли предлагать оскорбление без упаковки.

Мужчина усмехнулся.

– Это щедро, миледи. С учётом долгов.

– А с учётом того, что я ещё не попросила вас вон, – вдвойне.

Его спутник шагнул вперёд, но Рудгар едва заметно остановил его ладонью.

– Не стоит горячиться. Я же с добром.

– Добро редко приходит ночью и со свидетелем за спиной.

– В наших краях – приходит. Север любит тех, кто решает быстро.

Елена спустилась ещё на ступень.

– Тогда Северу придётся пережить разочарование. Я не продаю.

Рудгар вздохнул, будто имел дело с капризным ребёнком.

– Миледи, вы не понимаете, что держите в руках.

– Собственность. Моё любимое открытие последних дней.

– Вы держите в руках проблему. Здесь до весны доживут не все дела. А эта таверна… – он обвёл зал взглядом, не скрывая брезгливого снисхождения, – эта таверна уже умерла. Я предлагаю вам красивый выход.

Слова ударили неожиданно точно.

Умерла.

Так, вероятно, во дворце говорили и о ней самой.

Елена почувствовала, как в груди становится спокойно. Очень спокойно. Так спокойно бывает перед тем, как бьют.

– Послушайте внимательно, господин Хольм, – сказала она мягко. – Я только что пережила развод с человеком, который умеет унижать красиво и дорого. После этого ваш торг выглядит до смешного дёшево.

Улыбка с его лица не исчезла, но стала тоньше.

– Значит, вы отказываетесь?

– Безоговорочно.

– Жаль. Я бы на вашем месте подумал до утра.

– А я на вашем месте уже бы уходила.

Он поднял глаза к потолку, словно прося у зимних богов терпения, потом опять посмотрел на неё.

– Что ж. Я зайду завтра. Или через день. Когда вы поймёте, что в Хельмгарде не всё решается красивыми словами.

– Обязательно захватите сумму побольше. И манеры.

Рудгар усмехнулся, поклонился чуть глубже, чем при входе, и направился к двери. Его спутник задержался на миг, окинул Елену тяжёлым взглядом, в котором обещание было хуже прямой угрозы, и только потом вышел следом.

Дверь закрылась.

Ветер за ней завыл так, будто смеялся.

Грета повернулась к Елене.

– Плохо.

– Я заметила.

– Это не купец. Это падальщик. Он не пришёл бы в первую ночь, если бы не был уверен, что вас хотят прижать быстро.

Елена медленно сжала пальцы на перилах.

Вот, значит, как.

Не просто развалина. Не просто долги. Ещё и кто-то, кто слишком спешит вырвать её из рук.

Значит, место действительно стоит больше, чем пытаются показать.

– Он вернётся, – тихо сказал Тиль из тени.

Все обернулись к нему.

Мальчишка смотрел на дверь так, будто видел за ней не ночь, а что-то куда более привычное и опасное.

– Откуда знаешь? – спросила Елена.

Он пожал плечом.

– Такие всегда возвращаются. Если не могут купить – ломают.

В комнате стало ещё холоднее, хотя дверь давно была закрыта.

Елена посмотрела на тёмные окна, на скрипящую вывеску, на лестницу, на усталые стены.

Потом перевела взгляд на Грету, на Тиля, на Марту, которая стояла в проёме наверху, бледная от тревоги.

Это был её дом.

Разбитый. Долговой. Неприветливый.

Но уже её.

И если кто-то решил, что столичную леди можно напугать в первую же ночь, он очень сильно просчитался.

– Значит, не спим, – сказала она спокойно. – Сначала я хочу знать всё. Про долги. Про Хольма. Про то, кто и зачем так торопится купить эту таверну.

За окном что-то глухо ударило в ставню.

А в следующую секунду с улицы донёсся резкий треск – словно кто-то со всей силы навалился на вывеску “Северного венца”.