Текст книги "Убийство девушку не красит"
Автор книги: Лидия Ульянова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
11
Снова привиделся Мыс.
Она стоит на скользких толстых стеблях, а сильный ветер налетает порывами, хватая за руки и сбивая в воду. Вода леденит голые ступни, и оттого сразу начинает ломить зубы. Колючие водяные брызги врезаются в обнаженную кожу тысячей острых иголок, кожа рук моментально пупырится, вздыбливаются тонкие бесцветные волоски…
По берегу к ней по-прежнему приближаются двое знакомых до боли мужчин. Замерзая, поминутно соскальзывая ногами в воду, Катя терпеливо ждет их с какой-то непонятной тоской, а они тяжело бредут, пригибаясь от резких ветряных порывов, втянув головы в поднятые плечи и обхватив себя руками. Вдруг старший поскальзывается и неуклюже съезжает в воду. Катя видит, что он совсем старик. Молодой помогает ему подняться, тянет вверх за бессильную высохшую руку, поднимает и бережно ставит его на мокрый песок. Дальше они идут плечо к плечу, крепко держась друг за друга. Их белые одежды испачканы и порваны, мокрые брюки облепляют плохо слушающиеся ноги. Они спешат к окоченевшей Кате изо всех своих сил, но расстояние совсем не сокращается. Ветер пахнет не йодом, а сырым кислым хлебом и «грузинским второй сорт».
…Часов нет, но за окном начало смеркаться. Голову стальным кольцом сжала тупая пульсирующая боль. Катя повалилась на лавку, закрыла лицо капюшоном и замерла. Не было слез, не было истерики, не было чувств. Ничего не было. Слышала, как несколько раз приближались к двери тяжелые шаги, лязгал «глазок» и шаги удалялись. Катя усмехнулась: проверяют, не повесилась ли. Не хотелось даже повеситься.
По возможности тихо кто-то открыл окошечко в двери и сочувственно спросил:
– Есть будешь?
От мысли о еде затошнило. Никто не настаивал, окошко так же тихо закрылось, не дождавшись ответа.
Надо взять себя в руки и достойно встретить… Что встретить? Она пока даже не догадывается, что ждет ее впереди. На то, что все вот-вот закончится, что вот-вот проснется, Катя уже не надеется. В голове прочно засела мысль об ошибке, которую можно пока еще исправить. Прилетит вдруг волшебник в голубом вертолете, взмахнет палочкой, сбросит сверху спасительную лестницу, затянет к себе и унесет домой, кормя по дороге эскимо.
Надо взять себя в руки.
Взятие себя в руки начинается с умывания и стирки под краном колготок. Больше снять с себя нечего. Колготки Катя развешивает на тщательно протертой салфеткой чугунной батарее. На горячей батарее колготки сохнут очень быстро. Катя надевает их, а на батарею вывешивает выстиранные кружевные трусики. Цвета шампанского, ха-ха-ха!
Дверь распахивается без предупреждения. На пороге показывается широко улыбающийся охранник с двумя большими пакетами из «Перекрестка»:
– Получи. Это тебе, девка.
– Что это?
– Передача. Распишись. – Палец указывает строчку для подписи, и Катя послушно расписывается на бумажке. – Там к тебе приходили, вещи принесли. Да не дергайся ты так, ушли они уже, разрешения у них нет… Вещи получишь, когда уезжать будешь.
– Куда уезжать?…
– В тюрьму, – буднично отвечает усач-молодец. Он, возможно, неплохой дядька, и он знает, что и как говорить. В другой раз у Кати ноги бы подкосились от одного этого слова и пакеты повалились бы из рук, а сейчас Катя собранно и деловито интересуется:
– Скажите, может быть, можно мыло, полотенце и зубную щетку? И еще переодеться, мне очень неудобно в этом. И холодно. Пожалуйста.
Охранник окидывает Катю задумчивым взглядом, отрывисто бросает:
– Пойдем со мной.
В маленькой каморке он выставляет перед Катей знакомую до боли сумку.
– Много не бери, не положено…
Заботливой маминой рукой в сумку уложено все, необходимое единственному ребенку в тюрьме. Свитер и джинсы, носки и кроссовки, теплая куртка, футболки, полотенца. Большая теплая безрукавка из собачьей шерсти и такие же «лушкины» носки. Даже книга почитать. Даже журнал сканвордов. Господи, милые мои, дорогие! От такой заботы слезы сами собой застлали глаза, и руки начали трястись, зарываясь в домашние, привычно пахнущие вещи. Как, оказывается, здорово пахнут ее вещи! Чуть слышно пахнут свежестью туалетной воды, не исчезающей даже после стирки, деревом шкафа, собственным чистым телом.
– Ладно, не хнычь. Бери все, там разберешься. Когда переоденешься, я лишнее обратно унесу. Я тебе сейчас кипятка принесу, чаю попьешь.
Он и вправду приносит обычный пластиковый чайник «Тефаль» и наливает Кате через окошечко кипяток в подставленную алюминиевую кружку. Насыпав в горячую воду «Нескафе», Катя устраивает свой личный маленький пир. Пир во время чумы.
Оказывается, очень хочется есть. Хочется всего: колбасы с хлебом, сыра с булкой, конфет, печенья, зефира, бананов и яблок. Разложив по лавке свой «продуктовый набор», свое богатство, Катя кидает в рот все подряд, запивая горячим кофе, а слезы льются, льются, льются…
Чтобы не давать воли слезам, слегка осоловевшая от еды Катька, презрев все условности, раздевается и моется холодной водой. Надевает все удобное, свое, домашнее. Надевает и вспоминает: свитер подарила Машка на Новый год, джинсы куплены в Голландии на весенней распродаже, кроссовки из «Спортмастера», их они покупали вместе с Лидусей…
Э, нет, так нельзя. Вспоминать нельзя. Ничего этого нельзя вспоминать. Той жизни больше нет. Буду читать. Катя раскрывает сканворды и принимается за дело. Дело идет из рук вон плохо. В другой раз разгадала бы почти все, а сейчас только впустую перелистывает страницы. Через несколько страниц глаза ее упираются в надпись, сделанную в клеточках тоненькими карандашными буковками: «Держись. Мы делаем все. Любим».
12
Снова «камера-офис». Тот же стол, те же привинченные к полу табуретки, тот же яркий свет. За столом мужчина в простом сером костюме, портфель у ног. Лицо его Кате смутно знакомо, но откуда – не сообразить. Лет пятьдесят, небольшие залысины, очки, гладко выбритое лицо.
– Ну, привет, Катерина. Вот уж не думал, не гадал… – уютно басит он. – Помнишь, как прошлый год двадцать третье февраля отмечали?
Какое двадцать третье февраля? Какой прошлый год? Ах да, что-то из той жизни… Ох, да это ведь какой-то родственник Павлова. Точно, дядя его жены, младший брат матери. Про него еще говорили, что он адвокат. И как отмечали двадцать третье февраля, Катя помнит. Черт занес ее тогда в «Савэкс» с поздравлениями! Сарай тогда был еще жив…
С порога Катю усадили за огромный корпоративный стол, махали руками и не хотели слушать, что она на минутку зашла, только поздравить. Весело бузящая, шумная мужская орда дружно вскидывала рюмки, с аппетитом закусывала, дымила и обсуждала рабочие проблемы одновременно. Проблемы обсуждались несерьезно, вскользь, просто потому, что нельзя было не говорить о наболевшем. Серьезно произносились только тосты, и то не все. Женщин было значительно меньше, чем мужчин, может быть, еще и поэтому так обрадовались внезапно нагрянувшей Кате.
Чувствовали себя женщины в меньшинстве по-королевски. И вообще это было больше похоже на празднование Восьмого марта. К Катиному появлению веселье достигло того приятного градуса, когда тосты произносятся исключительно за женщин. Красиво говорили, с любовью. Подливали и подкладывали, наперебой приглашали танцевать. Павловский родственник сидел за столом рядом с Катей. Вот имя его она забыла…
– Здравствуйте. – Катя не знала, как себя с ним вести: то ли радоваться старому знакомому, то ли делать вид, что ничего не помнит. В самом деле, не вспоминать же прошлогодние праздники он пришел сюда. Поэтому Катя стояла у двери и молчала.
– Катюша, я твой адвокат. Меня пригласил к тебе Сева Павлов. Если ты помнишь, я родственник его жены. Свояк, кажется, или что-то вроде. Звать меня Николай Михайлович Зернов.
Точно, именно Николай Зернов. Только тогда он назвался просто Николаем. Между ними ничего тогда не было, потому что Катя спешно сбежала в преддверии того, что вот-вот будет. Позорно сбежала, как какая-нибудь дурацкая Золушка. Сослалась на Боба, с которым надо срочно гулять, – тоже мне, Синдерелла!.. Но сейчас это было так далеко и неважно.
– Вам Семенов позвонил? Точнее, маме?
– Никто твоей маме не звонил. Соседка твоя шум подняла. Вбила себе в голову, что это были бандиты. Два дня тебя искали. По больницам, по моргам, прости душу грешную. И Семенов твой тут абсолютно не при чем. Ну, вот еще… Слез не хватает.
От воспоминаний, от близости кого-то из знакомых, даже этого, один раз только виденного мужчины, на глаза уже привычно навернулись слезы, готовые крупными горошинами покатиться по щекам. Хотелось подойти и крепко вцепиться в него двумя руками, держать и не отпускать. И в то же время было ужасно неловко, что он видит ее в таком виде: собачья жилетка, кроссовки с шерстяными носками, лохматые волосы, помятое лицо. Он с той, свободной стороны стола, а она – с этой.
– Катя, ты садись и успокойся. У нас с тобой времени много, я никуда не тороплюсь. Поверь моему опыту, еще не конец света. Да, больно, да, унизительно, да, страшно, но не смертельно… В жизни и похуже бывает. Дома все любят тебя и ждут, просили передать, чтобы держалась. Как с тобой обращаются?
– Не знаю… А как надо? Передачу принесли вот, переодеться дали. Это правильно? Кипятка налили…
– Это не правильно. Не совсем правильно. Но за те деньги, что им заплачено, по-другому и быть не могло. Хотя и не правильно. – Последнее он произнес не слишком категорично. Голос у него был густой, трубный. Очень подходящий для адвоката голос.
– Ой, что, много? – прошептала Катя. Наверное, здесь нельзя о таком.
– Сколько положено, такса единая. Ты не переживай, расходы Павлов взял на себя. Так и просил передать, что все расходы берет на себя, и чтобы ты о финансовой стороне не думала.
Зернов глядел на растрепанную Катю, мужественно пытающуюся удержать слезы, и тоже плохо понимал, как ему следует себя с ней вести. Он, известный адвокат по уголовным делам Николай Зернов, хорошо знал, как и о чем следует говорить с бандитами, мошенниками, грабителями, убийцами, но с мужчинами. Мужиками! Те дела, которые он привык вести, касались чисто мужских проблем. Женщин-клиенток у него не было давно. Он и не брал «женских» дел именно потому, что не хотел быть свидетелем слез, соплей, истерик. Хотя и у матерых мужиков они случались.
Ох, если бы не Павлов…
К женщинам у Зернова было романтическое, лирическое отношение, не вполне совместимое с уголовным процессом. Дома у него было свое «женское царство»: жена, две достаточно взрослые дочки, теща и кошка Сима. И он никак не мог себе представить, как они вели бы себя, его женщины, зажатые в тиски закона, попавшие в безжалостную мясорубку следствия. Даже думать боялся и гнал от себя крамольные мысли и жуткие видения. Несмотря на то, что любил старую шансоновскую песню со справедливыми словами «Люди делятся на „сел“ и „не сел“…»
Если бы не Павлов…
С бульдожьей хваткой отстаивая интересы своих клиентов, Зернов по опыту своему знал, что дыма без огня не бывает. Никогда не комментируя поступков своих подзащитных, Зернов по-человечески понимал, с кем именно имеет дело, и сейчас ему совершенно не хотелось узнавать о сидящей напротив Кате ничего из того, что он был готов узнать. Он ловил себя на искренней мужской жалости к ней, а для работы это было совсем не здорово…
Он вздохнул, выложил перед Катей несколько скрепленных степлером листков и заговорил, придав голосу нарочитую строгость:
– Это твои показания на двух предыдущих допросах. Сейчас почитаешь. Ты мне скажи, глупая росомаха, зачем ты вообще стала давать показания?
– А как же?
– Надо было молчать. Пока ты не заговорила, у них на тебя почти ничего не было. Ты должна была воспользоваться статьей сорок шестой Уголовно-процессуального кодекса: подозреваемый вправе либо давать объяснения и показания по поводу имеющегося против него подозрения, либо же отказаться от дачи объяснений и показаний. Отказаться, поняла?…
Катя смутно вспомнила, что слышала что-то такое об этой статье от Заморевича, но вот что именно… Вспомнила она и другое:
– Но они ведь сказали, что, если я все расскажу, они меня отпустят.
– Деточка, да они всем так говорят!.. Почему ты сразу не позвонила кому-нибудь, хоть Павлову? У тебя сразу был бы адвокат.
Катя растерялась. Получалось, что она все сделала неправильно. Ну почему, почему никто и нигде не учил ее общению с правоохранительными органами? Чему только ни учили – начиная от начальной военной подготовки и заканчивая научным коммунизмом. Не пригодилось ни разу. А такому необходимому и полезному предмету не учили нигде и никогда. Лучше бы вместо разборки и сборки автомата Калашникова ей кто-нибудь рассказал об Уголовно-процессуальном кодексе.
– У меня есть адвокат. Семенов. Он мне сразу сказал, что нужно сознаваться, хотя бы частично.
– Нет у тебя адвоката Семенова!.. – взревел вдруг Зернов. – У тебя сейчас есть адвокат Зернов! Хочешь ты этого или нет, но мне за работу платят, и я собираюсь выполнять ее на совесть. А Семенов – адвокат твоего следователя. Не знаю я, как это делается!.. Ты где этого Семенова взяла?
– В прокуратуре предложили. Он дежурил.
– Так я и думал… Что ты успела ему рассказать, без протокола?
– Вроде бы ничего…
– Хоть на это ума хватило.
Катя не стала уточнять, что Семенов не особенно и спрашивал. И если бы Катя что-то знала, то рассказала бы непременно. С адвокатом ведь – как с гинекологом: какой смысл к нему идти, если решила темнить и отпираться?… И на вопли Зернова Катя почему-то совсем не сердилась: ни на «росомаху», ни на «деточку». И вроде бы он подозревает, что с умом у Кати плохо… Но с ним было намного легче, с ним Катя была уже не одна.
– А что сообщать, если я следователю все рассказала? Ну, почти все…
– Вот видишь: почти. Ладно, читай.
В «почти» не входили улыбка Пояркова, его руки, теплое плечо, пиво из одной банки. Но об этом Катя не собиралась рассказывать и Зернову.
Потому что Поярков – голубой, «бухгалтер» в золотых очечках, и он никуда не летел. А еще он умер.
«Я схожу с ума», – мельком подумала Катя.
Она придвинула ближе листочки и попыталась сосредоточиться на чтении. Зернов не торопил, молча читал газету.
– Что это? – недоуменно спросила она, ткнув пальцем в лист. – «…В аэропорту у меня состоялась встреча с Поярковым».
– Это я тебя должен спросить. Это твои показания на первом допросе.
– Я такого не говорила, – жалобно отпиралась Катерина, – все было совсем не так…
– Как все было, это другой вопрос, – перебил Зернов, – а вопрос номер один – зачем ты эту дрянь подписала? Ты сама читала, прежде чем подписывать?…
Зернов счел за лучшее выбрать для себя в разговоре именно такой стиль: пенял ей ворчливо и по-свойски, словно браня за двойки. Ничем не напоминал, что год назад был ну очень не прочь всерьез приударить за хорошенькой коллегой Павлова, волею случая оказавшейся рядом с ним за столом. Уже рисовал себе в мыслях приятные моменты их красивого романа, – что все с ней будет красиво, он не сомневался, – сразу настраивал себя на «отношения с продолжением», а она, поганка, весь вечер авансы раздавала, а под конец сбежала от него. Бросила на прощание, что у нее дома собачка одна. Между прочим, Зернов мог бы и сам погулять с ее собачкой…
– Читала… Да, я читала. Вроде бы. Мне казалось, как я говорила, так и записано.
– Так, да не так. Башку бы тебе отвернуть. И Семенову вместе с тобой.
– Что же теперь делать? Теперь все кончено, да? – В голосе Кати звучали досада на себя и испуг.
– Повторяю, кончено все будет тогда, когда гвоздики начнут в крышку гроба заколачивать. До этого времени ничего не кончено. А раз не кончено, то будем бороться. Не бойся, вместе будем.
Зернов как будто что-то вдруг вспомнил. Нагнулся под стол, вытащил из портфеля два глазированных сырка, банан и коробочку сока с соломинкой.
– На, это я тебе привез. Поешь.
Катя совсем недавно наелась вкусностей из передачи и была сыта, но отказаться было неловко: чужой человек тащился ради нее в магазин, проявил неуклюжую человеческую солидарность, заботу. Она сердечно поблагодарила Зернова за такой милый жест и через силу съела сырок, не почувствовав вкуса. Принялась за спелый, желтый банан, но поняла, что еще кусочек – и ее вытошнит прямо на протокол допроса. На глаза опять полезли слезы жалости.
Нет, надо взять себя в руки. Никому тут мои слезы не нужны. Сама вляпалась непонятно во что, сама и отвечай. Очень ему приятно на бабьи истерики смотреть. Впрочем, он, наверно, к такому привычный. Но все равно… Я ведь «морской волк». Ну, почти… А «морские волки» не нюнятся на людях, не сиропятся, не орошают слезами все окрест.
А «привычный» Николай Зернов смотрел, как Катя давится бананом и слезами, сидя напротив него в старушечьей серой жилетке и поджав под себя ногу в шерстяном носке, и с ужасом понимал, как много вопросов придется решить ему в ближайшее время. Вопросов, формально никак не связанных с уголовным процессом, сугубо бытовых. Ведь завтра, в понедельник, ее переведут в тюрьму, а он, Зернов, никаких связей в женской тюрьме не имеет. В Крестах многие проблемы решились бы одним телефонным звонком: камера поменьше, отношение человечней, «пригляд» кое-кого из администрации, хорошие домашние харчи, телевизор и холодильник. Адвокат ведь ценен не только своими знаниями, но и своими связями…
В женской тюрьме связей у него не было никаких. По причине их ненадобности. До сегодняшнего дня. Нужно было срочно кого-то искать, кто выведет на нужных людей там. Да еще у нее, наверняка, есть какие-то интимные, женские просьбы. Какие-нибудь критические дни и тому подобное. Может быть, ей что-нибудь нужно, а она молчит. С другой стороны, спасибо ей большое, что молчит. Зернов не мог себе даже представить, как будет просить в аптеке женские прокладки. Никогда в жизни этого не делал. Со стыда сгореть! Не хватало на старости лет такого… Может, ей еще одного адвоката нанять, женщину. Просто, чтобы ходила к ней, поесть приносила в портфеле, штуки разные женские, разговаривала бы с ней о своем, о доме. А то Зернов плохо понимал, о чем с ней говорить. Не очередной же проигрыш «Зенита» обсуждать… Может, она сериалы любит? Но в сериалах Зернов был полный профан.
Зернов глубоко вздохнул своим мыслям и продолжил:
– Набила утробу? До конца дочитала? Теперь рассказывай по порядку, как все было на самом деле. И, самое главное – как твои отпечатки пальцев оказались на двери, и что ты делала на черной лестнице.
13
Старший следователь по особо важным делам Борис Николаевич Заморевич длинно выматерился, узнав, что мироновские родственники наняли самого Зернова.
Зернов был хорошо известен в уголовном мире, как по ту, так и по эту сторону закона. Не из «Золотой пятерки», нет, но один из самых сильных. Он славился воистину выдающейся способностью вытащить своего клиента из любого дерьма. И если уж клиент получал на суде свою пятерку против запрошенных прокурором пятнадцати, значит, сделать больше было ничего нельзя.
Хватка у Зернова была железная, но и гонорары золотые. У него, Заморевича, хватка тоже не баран чихнул, да тянули они с адвокатом одеяло в разные стороны, и такие гонорары Заморевичу только в сладких снах виделись.
Эх, чувствовал ведь Заморевич, чувствовал, что не так проста эта Миронова, как кажется. Сразу почувствовал. Зернов не за каждое дело возьмется, а, взявшись, заломит ого-го сколько! Не каждому по карману. Видел ведь, видел, что не курица ощипанная. Сука, точно сука. Хитрая, ухоженная и недоверчивая сука. И злобная к тому же… Такая подойдет, в глаза заглянет, хвостом повиляет, а чуть руку протянешь – цапнет. Совсем как подлючая соседская шавка: они ей – «Молли, девочка», а у девочки зубы, как у нильского крокодила. И глазенки маленькие, злобные. Так и пнул бы ногой, если бы не зубы… Вон, у этой дома тоже монстр какой-то живет, собака-убийца, Витьке штаны порвал.
Короче, начал Зернов прытко: подал ходатайство о проверке пассажиров, следующих самолетом вместе с Мироновой, ходатайство о проведении экспертизы пресловутой пачки писем на предмет установления почерка Пояркова. А еще Миронова, стерва, накатала жалобу прокурору, что, мол, показания ее были записаны неверно. Время-де было позднее, и она от усталости и стресса не понимала, что подписывает… Все правильно, допрос-то закончился далеко за полночь.
Заморевич снова скривился: с самого начала дело не задалось. И Миронову к убийству Пояркова не пристегнешь, и других реальных подозреваемых нет. Вроде бы «помер Максим, да и хрен с ним», ан нет. Руководство требует раскрытия. Уж больно известной личностью был убиенный. Очень многие имели на него зуб, а посмел кто-то один. Памятник бы ему поставить, санитару общества, а не за решетку. Но руководство было другого мнения: тут ведь вопрос может встать о переделе сфер влияния, а где передел, там всегда кровь. И много. А новый наш, выкормыш президентский, такого не одобряет.
Нет, сама Миронова Кузьмича шлепнуть, разумеется, не могла. Или могла? А, впрочем, почему же не могла? Она ведь врач вроде, крови бояться не должна. Разнесла бедняге полчерепушки двумя выстрелами – и привет. Тихонько зашла в квартиру с черного входа, – никто не видел и не слышал, – подошла со спины к расслабленному Кузьмичу и, пока он у телевизора пидорской порнухой наслаждался, практически в упор дважды пальнула и дала деру. Может такое быть? Может. Оч-чень может быть. Сука сумасшедшая!..
Эх, скверно, что свидетель всего один, да и тот никудышный: бабка-мороженщица на набережной с лотка торговала. Говорит, далеко было, стемнело, лица не видела, фигуру не запомнила. Роста невысокого, худой, весь в черном – брюки, куртка, вязаная шапка-«бандитка». Выскочил из подъезда, подбежал к машине и уехал. Царство тебе небесное, Кузьмич. Переделят бизнес твой, а как же я? Кто мне в клювике толику малую принесет, как давеча твои ребятишечки? Ох, сколько сил было положено, сколько сил…
А алиби у Мироновой на вечер убийства нет. Была дома, смотрела телевизор, никто не приходил, звонили на мобильный. О, прогресс долбанный, повальная компьютеризация и как там ее еще… Раньше хоть телефонный звонок мог за алиби прокатить: раз трубку снял, значит, дома человек, сидит тихо. А нынче? Трубку-то он снял, а где его в это время черти носят? То-то же. И никто ничего не может подтвердить. Короче, нет алиби. Интересно только, за что она его так. Любовницей она ему быть не могла по определению. Бизнес? Может, была его курьером? Она по всему миру ездит, в паспорте уже визы ставить некуда. Наверняка везде по таможенному «зеленому коридору» идет. Кто ее заподозрит? А у нее тем временем пара килограммов «герыча» в авоське. Видать, Кузьмич пожидобился, недоплатил. Тогда ей еще и сто восемьдесят восьмая корячится, контрабанда. А, может, все гораздо проще, наемная она? Киллер, по-русски?
От мыслей Заморевича отвлек как раз таки телефонный звонок.
– Борис Николаевич, – раздался в трубке бодрый голос одного из оперативников, – я в аэропорту. Тут такое дело… Значит так, среди пассажиров, прилетевших рейсом из Франкфурта вместе с Мироновой, зарегистрирован гражданин Поярков Михаил Кузьмич. Я на всякий случай пробил, когда Поярков вылетел во Франкфурт. Так вот какое дело, в ближайшие дни, я три дня взял, Поярков во Франкфурт не вылетал. Я три дня взял с запасом, его же в это время точняк в городе видели. Да, вот еще, я на всякий случай российских пассажиров с того рейса переписал, вдруг свидетели понадобятся. Ну все, я отключаюсь, а то батарея сейчас сядет…
В трубке раздались короткие гудки.
Час от часу не легче! Мавр сделал свое дело, мавр может уходить… А расхлебывать теперь ему, Заморевичу. Пацан, свидетелей он переписал! Умник херов!.. Понимает, что придется теперь опознавать летевшего Пояркова. Лучше бы нашли свидетелей убийства. Зернов теперь вцепится, как клещ. А он ведь тоже и связи задействует, и пассажиров пробьет, пусть и неофициально. А после в свидетели их пригласит. Это что же получается? Получается, что Миронова не врала? Ой, гнилое дело… Паршивое.
