Текст книги "Что-то со мной не так (сборник)"

Автор книги: Лидия Дэвис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Свояк

Он был таким тихим, таким маленьким и худым, что его словно и не было вовсе. Свояк. Чей свояк – они не знали. Как не знали, откуда он пришел и уйдет ли когда-нибудь.

Они не могли выяснить, где он спал по ночам, хотя пытались догадаться по вмятинам на кушетке или по использованным полотенцам. Он не оставлял запаха.

У него не шла кровь, он не плакал, не потел. Он был сухим. Даже его моча, казалось, отделялась от его пениса и втекала в унитаз едва ли не прежде, чем покидала его организм, как пуля из ружейного ствола.

Они его почти не видели: если они входили в комнату, он исчезал, как тень, скользнув по дверному проему или по потолку. Дыхание – вот все, что они слышали, и даже в этом случае не были уверены, что это не легкий ветерок прошуршал по гравию снаружи.

Он не мог им заплатить. Каждую неделю он оставлял деньги, но к тому времени, когда они по обыкновению медленно и шумно входили в комнату, деньги уже превращались в серебристо-зеленый туман над деревянным блюдом их бабушки, а стоило протянуть руку, как исчезал и туман.

Но он и не стоил им ни цента. Они даже не могли сказать, ел ли он, потому что брал он так мало, что для них, любивших поесть, это было все равно что ничего. Он появлялся откуда-то ночью, крался по кухне с острой бритвой в своей белой тонкой руке и срезал чешуйки мяса, орехов, хлеба, пока его тоненькая, как бумага, тарелка не становилась тяжелой для него. Он наполнял чашку молоком, но чашка была такой маленькой, что вмещала не больше одной-двух унций.

Он ел, не издавая звуков и не позволяя ни капле, ни крошке упасть изо рта. На салфетке, которой он вытирал губы, не оставалось следов. Ни пятнышка не оставалось на его тарелке, ни крошки на матрасе, ни следа молока на чашке.

Он мог бы так жить у них годами, если бы однажды не пришла зима, оказавшаяся для него слишком суровой. Он не смог вынести холода и начал рассеиваться. Долго еще они не могли точно сказать, все ли он еще в доме. И не было никакой возможности узнать это. Но в один из первых весенних дней они делали уборку в гостевой комнате, в которой, как считалось, он раньше спал, и не нашли там ничего, кроме какого-то легкого пара. Они вытрясли его из матраса, смели с пола, стерли с оконного стекла и так и не узнали, что сделали.

Как У. Х. Оден проводит ночь в доме друга

Он единственный, кто бодрствует, в доме ни звука, на улице темно, холод пробирает его сквозь одеяло, он не хочет тревожить хозяев, поэтому сначала, свернувшись эмбрионом, ищет теплую ямку в матрасе…

Потом, украдкой пробираясь по полу, ищет стул, взгромождается на него и, балансируя, тянется к шторам, которыми укрывается поверх одеяла…

Приятное ощущение новой тяжести, давящей на него, потом мирный сон…

В другой раз этот бессонный гость, снова замерзнув и не обнаружив в своей комнате штор, незаметно выскальзывает за дверь и с той же целью в тускло освещенном коридоре наклоняется и сдергивает с пола ковер…

То, как тяжело давит на него ковер и как пыль забивает ноздри, ничто по сравнению с тем, как этот ковер заглушает его беспокойство…

Матери

У каждого где-то есть мать. Одна мать сидит с нами сейчас за обедом. Это маленькая женщина в очках с такими толстыми линзами, что, когда она поворачивает голову в сторону, они кажутся черными. Потом, когда мы уже едим, звонит мать хозяйки. Это вынуждает хозяйку отсутствовать за столом дольше, чем можно было ожидать. Кажется, эта мать находится в Нью-Йорке. В разговоре упоминают о матери одного из гостей: эта мать живет в Орегоне, штате, о котором мало кто из нас что-нибудь знает, хотя раньше, кажется, у кого-то там жил родственник. Позднее, в машине, кто-то упоминает некоего хореографа. Тот остановился на ночь в городе по дороге опять же к своей матери, которую едет навестить и которая тоже живет в другом штате.

Когда матерей приглашают на обед, они хорошо едят, как дети, но вид у них отсутствующий. Зачастую они не понимают, что происходит и о чем идет речь. Или включаются в разговор, только когда вспоминают о нашей юности; или встревают, когда их не просят; или улыбаются невпопад, и их неправильно понимают. Тем не менее матерей всегда навещают, с ними всегда разговаривают, пусть и только во время праздников. Они переживают за нас и чаще всего там, где мы их не видим.

В осажденном доме

В осажденном доме жили мужчина и женщина. Они, съежившись, сидели на кухне и слышали что-то похожее на слабые взрывы.

– Ветер, – сказала женщина.

– Охотники, – сказал мужчина.

– Дождь, – сказала женщина.

– Армия, – сказал мужчина.

Женщине хотелось уйти домой, но она и так уже была дома, в центре страны, в осажденном доме.

Визит к мужу

Она и ее муж так взвинчены, что на протяжении всего разговора то и дело попеременно заходят в ванную, закрывают дверь и пользуются туалетом. Потом выходят и закуривают сигарету. Он входит в ванную, мочится, оставляет крышку унитаза поднятой, она входит, опускает ее и мочится. К концу дня они прекращают разговоры о разводе и начинают пить. Он пьет виски, она пиво. Когда ей пора время уходить, чтобы не опоздать на поезд, он уже много выпил и, в последний раз направляясь в ванную помочиться, не дает себе труда закрыть дверь.

Когда они готовы выйти из дома, она начинает рассказывать ему историю о том, как познакомилась со своим любовником. Пока она говорит, он обнаруживает, что потерял одну из своих дорогих перчаток, расстраивается и сразу отвлекается от ее рассказа. Он оставляет ее и идет вниз искать перчатку. Она уже почти закончила свою историю, а он так и не нашел своей перчатки. Вернувшись в комнату без перчатки, он проявляет гораздо меньше интереса к ее рассказу. Позднее, когда они вместе идут по улице, он радостно рассказывает ей, как купил своей подружке туфли за восемьдесят долларов, потому что очень любит ее.

Снова оставшись одна, она так поглощена тем, что произошло во время ее визита к мужу, что идет по улицам очень быстро, а на станции метро сталкивается с несколькими пассажирами. Она их даже не видит, но налетает на них, как какая-нибудь природная стихия, так неожиданно, что они не успевают увернуться, а она удивляется, как они вообще оказались на ее пути. Некоторые из этих людей глядят ей вслед и восклицают: «Господи Иисусе!»

Позднее, на кухне у своих родителей, она с трудом пытается объяснить что-то насчет развода своему отцу, сердится, что он ничего не понимает, и в конце концов она осознает, что ест апельсин, хотя не может припомнить ни того, как она его чистила, ни даже как решила его съесть.

Тараканы осенью

На выкрашенном белой краской засове двери, которую никогда не открывают, широкая дорожка крохотных черных точек – тараканий помет.

Они гнездятся в кофейных фильтрах, в плетеных ивовых полках и в щели над дверью, где в свете фонаря можно увидеть лес копошащихся ножек.

Корабли были разбросаны на поверхности воды возле Дуврской гавани под самыми разными углами, как еще не успевшие прийти в движение тараканы, которых застали на кухне врасплох.

Самые молодые – такие яркие, такие энергичные, такие вольные.

Он видит, как опускается рука, и бежит в другую сторону. Но то ли бежать слишком далеко, то ли ему не хватает скорости. В то же время мы восхищаемся такой волей к жизни.

Меня настораживает какое-то едва заметное движение, и, резко развернувшись, я вижу крохотный двигающийся комок пыли. Меня настораживают темные пятнышки на светлом фоне, но это оказываются лишь розочки на моей наволочке.

Непривычная осенняя тишина, вечер. Во всей округе закрыты окна. Холод просачивается в комнату сквозь оконные стекла. За дверью посудного шкафа они, облепив изнутри длинную коробку, поедают спагетти.

Неподвижность смерти. Это когда крохотные существа не убегают от опускающейся к ним руки.

Мы испытываем уважение к таким проворным шельмецам, таким шустрым бегунам, таким ловким воришкам.

Из белого бумажного пакета доносится звук какого-то скребущегося существа – одного существа, как мне кажется. Но когда я вытряхиваю пакет, целая куча их сыплется с горбушки ржаного хлеба, словно семена ржи, рассыпанные на столе, или изюминки.

Толстый, почти взрослый, с блестящей темной спинкой, он останавливается посреди своего стремительного бега вперед по белой сушилке для посуды и почти одновременно пробует несколько других направлений, как машина, тычущаяся бампером на месте.

Сколько же их там, в щели над дверью, семенящих на своих крохотных ножках, сознающих наше присутствие за лучом фонаря!

Именно в тот момент, когда он колеблется, ты понимаешь, что он разумное существо. Между его остановкой и сменой направления, ты в этом уверен, у него проскальзывает мысль.

Они едят, но следов своей трапезы не оставляют, так мы думаем. Однако вот они, на кромке листка, маленькие последовательные серповидные надкусы.

Он напоминает сгущающуюся тень. Посмотри, как сгущается тень в щели возле оконной рамы, как она проявляется из стены и шныряет в сторону!

На картонную ловушку их налипло пять или шесть штук – они застыли под разными углами, живые в своей жуткой неподвижности, они напоминают миниатюрный игрушечный театр в коробке.

Как мила мне другая разновидность домашних насекомых! С ее прозрачными крылышками! С ее смятением! С ее губительным стремлением к свету лампы! Эти и не думают убегать!

В конце трапезы подали сыры. Все белые, кроме рокфора, они разложены на сырной доске под разными углами, как коровы, пасущиеся на лугу, или корабли на море.

Я вспоминаю о куске хлеба, неделю назад забытом в духовке, куда они наведались, – теперь он совсем сухой, лоскуток коричневого кружева.

Белый осенний дневной свет. Они спят за детскими рисунками, пришпиленными к стене в кухне. Я постукиваю по каждому листу бумаги пальцем, и они прыскают из-под краев картинок, которые и так заполнены падающими звездами, ракетами, строчащими пулеметами, взрывающимися минами…

Кость

Много лет назад мы с мужем жили в Париже и переводили книги по искусству. Все деньги, какие зарабатывали, тратили на кино и еду. Главным образом мы ходили на старые американские фильмы, которые были тогда очень популярны, и чаще всего ели не дома, поскольку рестораны там были дешевы, а готовить ни один из нас толком не умел.

Тем не менее однажды вечером я приготовила на ужин рыбное филе. Предполагается, что в филе нет костей, однако маленькая косточка в одном из кусочков нашлась, мой муж проглотил ее, и она застряла у него в горле. Ни со мной, ни с ним раньше такого не случалось, хотя мы всегда этого боялись. Я дала ему проглотить кусочек хлебной корки, он выпил несколько стаканов воды, но кость воткнулась глубоко и не выходила.

Спустя несколько часов, в течение которых боль усиливалась и нас с мужем все больше охватывала тревога, мы вышли из дома и отправились по темным парижским улицам искать помощи. Сначала нас послали к медсестре, которая жила в квартире неподалеку, в цокольном этаже, а уж она направила нас в больницу. Пройдя пешком небольшое расстояние, мы нашли больницу на улице Вожирар. Больница была старой, с темными окнами, словно больше не работала.

Я осталась ждать, сидя на складном стуле в широком коридоре неподалеку от главного входа, перед закрытой дверью ближайшего кабинета, за которой находился мой муж в окружении нескольких медсестер. Они хотели помочь ему, но единственное, что они могли сделать, – это опрыскать ему горло обезболивающим, после этого они лишь стояли вокруг и смеялись, и он тоже смеялся, как мог. Над чем все они смеялись, я не знала.

Наконец пришел молодой врач и повел нас с мужем куда-то по длинным безлюдным коридорам, в обход темного больничного сквера, в пустое крыло, где располагался другой процедурный кабинет, в котором врач держал свои особые инструменты. Каждый из них на конце был изогнут по-своему, но все эти изгибы представляли собой ту или иную разновидность крюка. Усадив мужа под единственной в темной комнате лампой с направленным светом, врач стал вводить ему в горло один инструмент за другим, работая с неистовым интересом и энтузиазмом. Каждый раз, когда он вводил новый инструмент, муж давился и взмахивал руками.

Наконец врач вытащил маленькую рыбью косточку и с гордостью продемонстрировал ее нам. Мы все трое заулыбались и стали поздравлять друг друга.

Врач провел нас обратно по пустым коридорам к широкому въезду под сводчатой крышей, когда-то построенному для конных упряжек. Там мы постояли немного, поговорили, оглядывая окружающие пустынные улицы, а потом пожали друг другу руки, и мы с мужем пошли домой.

С тех пор прошло больше десяти лет, наши с мужем пути давно разошлись, но время от времени, когда встречаемся, мы вспоминаем того молодого врача.

– Великий еврейский врач, – говорит мой муж, тоже еврей.

Что-то со мной не так

Он сказал, во мне было что-то, что не понравилось ему с самого начала. Не то чтобы он сказал это не по-доброму. Его нельзя назвать недобрым человеком, по крайней мере сознательно недобрым. Он сказал это лишь потому, что я пыталась заставить его объяснить, почему он так резко изменил свое отношение ко мне.

Я могу спросить его друзей, что они думают по этому поводу, потому что они знают его лучше меня. Они знакомы с ним больше пятнадцати лет, а я всего около десяти месяцев. Они мне нравятся, и я, похоже, им тоже нравлюсь, хотя нельзя сказать, что мы очень хорошо друг друга знаем. Что я хочу сделать, так это позвать минимум двух из них пообедать или выпить вместе, чтобы поговорить о нем, прежде чем начну составлять себе о нем более четкое представление.

К неверным умозаключениям насчет человека прийти нетрудно. Теперь я вижу, что на протяжении всех этих месяцев постоянно делала неверные умозаключения. Например, когда я боялась, что он будет со мной суров, он оказывался добр. Или когда я думала, что он будет несдержан, он был исключительно вежливым. Когда я опасалась, что его будет раздражать мой голос по телефону, он радовался моему звонку. Когда я была уверена, что он ополчится против меня из-за того, что я вела себя с ним весьма холодно, он проявлял гораздо больше желания, чем прежде, быть со мной и шел на большие хлопоты и траты, чтобы мы могли провести вместе немного времени. А потом, когда я решила, что этот мужчина как раз для меня, он вдруг все расстроил.

Это оказалось для меня неожиданностью, даже несмотря на то, что в последний месяц я чувствовала, как он отдаляется. Например, он перестал писать так часто, как прежде; когда мы бывали вместе, говорил мне больше обидных вещей, чем когда-либо раньше. Когда он ушел, я думала, что все кончено. Он взял месяц, чтобы подумать, и я считала, что вероятность того, что он скажет в конце, – пятьдесят на пятьдесят.

Полагаю, это показалось мне неожиданным из-за надежд, которые я к тому времени возлагала на наши отношения, и мечтаний, которые связывала с нами, – это были обычные мечты об уютном доме, милых детях, о том, как мы вдвоем в этом доме по вечерам работаем, уложив детей спать, и еще кое о чем – о том, как мы будем вместе путешествовать, как я научусь играть на банджо или мандолине, чтобы аккомпанировать ему, потому что у него прелестный тенор. Теперь, когда я представляю себя играющей на банджо или мандолине, сама идея кажется мне глупой.

Кончилось это тем, что он неожиданно позвонил мне и сказал, что наконец принял решение. Потом сказал, что, поскольку ему было трудно во всем этом разобраться, он набросал кое-какие заметки относительно того, что собирался мне сказать, и спросил, не буду ли я против, если он их прочтет. Я заявила, что очень даже против. Он сказал, что по крайней мере будет в них заглядывать время от времени в ходе разговора.

После этого он стал очень рассудительно говорить о том, насколько мало у нас шансов быть счастливыми вместе, и о том, что нам следует сменить наши отношения на чисто дружеские, пока не поздно. Я сказала, что он говорит обо мне как о старой покрышке, которая может лопнуть посреди дороги. Он счел это забавным.

Мы говорили о том, какие чувства он испытывал ко мне в разное время, и о том, какие чувства в разное время испытывала к нему я, и выходило, что наши чувства не слишком совпадали. Потом, когда я захотела узнать точно, что он чувствовал ко мне вначале, на самом деле желая понять, какими были его чувства в лучший момент наших отношений, он выдал мне со всей простотой: было во мне кое-что, что ему не понравилось с самого начала. Он не хотел обидеть меня, а лишь старался объясниться начистоту. Я пообещала не спрашивать, что именно ему во мне не понравилось, а пойти лучше подумать обо всем этом самой.

Мне не хотелось слышать о том, что во мне было что-то раздражавшее его. Я была шокирована тем, что человеку, которого я любила, что-то всегда во мне не нравилось. Конечно, и мне в нем кое-что не нравилось, например, аффектация, с какой он включал в свою речь иностранные выражения, но, хоть я и замечала такие вещи, никогда не говорила ему об этом прямо. Однако, если попытаться мыслить логически, придется признать, что в конце концов во мне действительно что-то может быть не так. Проблема состоит в том, чтобы вычислить, что именно.

В течение нескольких дней после нашего разговора я пыталась думать об этом, и мне пришло в голову несколько предположений. Вероятно, я была чрезмерно молчалива. Он любит поговорить сам и любит, чтобы собеседники тоже много говорили. Я не слишком разговорчива или по крайней мере не настолько, насколько ему, возможно, хотелось бы. Время от времени у меня возникают неплохие идеи, но знаний у меня маловато. Долго говорить я могу только о некоторых скучных вещах. Возможно, я слишком много говорила о том, как ему следует питаться. Меня беспокоит вопрос о том, что люди едят, и я говорю им, что нужно есть, но многие находят это утомительным; моему бывшему мужу это тоже никогда не нравилось. Возможно, я слишком часто упоминала своего бывшего мужа, и он подумал, что я все еще его помню, что было неправдой. Возможно, его раздражало, что он не может поцеловать меня на улице из страха, что мои очки ткнут его в глаз, а может, он вообще не хотел встречаться с женщиной, которая носит очки, может, ему не нравилось всегда смотреть мне в глаза через голубоватые тонированные линзы. Или, например, он не любит людей, которые ведут записи на картотечных карточках: на маленьких расписывают режим питания, на больших – планируют летний отдых. Мне и самой это не слишком нравится, и я не всегда этим занимаюсь. Просто это способ попытаться упорядочить свою жизнь. Но он мог наткнуться на какие-то из этих карточек.

Больше, пожалуй, ничего такого, что могло раздражать его с самого начала, я придумать не смогла. Все, что приходило мне в голову, казалось не тем. В любом случае я не собиралась и дальше в этом копаться, поскольку, даже если бы поняла, что с его точки зрения со мной было не так, ничего не смогла бы с этим поделать.

В конце нашего разговора он попытался рассказать мне о том, какие у него интересные планы на лето. Теперь, когда мы уже не будем вместе, он собирался отправиться в Венесуэлу к друзьям, которые проводили какие-то антропологические изыскания в джунглях. Я сказала ему, что не желаю слышать об этом.

Разговаривая по телефону, я потягивала вино, оставшееся от большой вечеринки, которая состоялась у меня накануне. Повесив трубку, немедленно сняла ее снова и сделала серию звонков, а разговаривая, прикончила одну из оставшихся бутылок и начала другую. В этой вино оказалось более сладким, чем в предыдущей, и я его тоже прикончила. Сначала я поговорила с несколькими людьми, жившими здесь же, в городе, потом, когда стало слишком поздно, стала звонить знакомым в Калифорнию, а когда было уже поздно звонить и в Калифорнию, позвонила в Англию кому-то, кто только-только встал с постели и не был слишком расположен разговаривать.

Между звонками я иногда подходила к окну, смотрела на луну, которая находилась в первой четверти, но светила чрезвычайно ярко, думала о нем, и мне в голову пришло: интересно, когда я перестану вспоминать о нем каждый раз, глядя на луну? Причина, почему я подумала о нем, увидев луну, заключалась в том, что в течение первых пяти дней и четырех ночей, которые мы провели вместе, луна прибывала и дошла до фазы полнолуния. Ночи стояли ясные, мы были за городом, где на небо обращаешь больше внимания, и каждую ночь рано или поздно вместе выходили на свежий воздух отчасти для того, чтобы оказаться подальше от некоторых членов наших семей, находившихся в доме, а отчасти просто ради удовольствия побродить по лугу или лесу под лунным светом. Проселок, взбегавший от дома вверх, к лесу, изобиловал корнями и камнями, поэтому, спотыкаясь, мы постоянно сталкивались и все теснее сжимали друг друга в объятиях. Мы говорили о том, как чудесно было бы вынести кровать на луг и лежать на ней под луной.

Когда наступило следующее полнолуние, я уже была в городе и наблюдала за луной из окна своей новой квартиры. Я думала о том, что мы вместе уже месяц и что этот месяц тянулся очень долго. Потом каждый раз в полнолуние, глядя, как лунный свет сияет на густой листве высоких деревьев на заднем дворе, на плоских просмоленных крышах и голых деревьях, а зимой – на заснеженной земле, я думала, что вот прошел еще месяц, иногда они проходили быстро. Иногда медленно. Мне нравилось таким образом вести счет месяцам.

И он, и я, судя по всему, всегда считали время в ожидании того дня, когда снова будем вместе. Это было одной из причин, по которой, как он сказал, дальше так продолжаться не могло. Может, он и прав: еще не поздно, мы станем просто друзьями, и время от времени он будет разговаривать со мной через большое расстояние главным образом о своей работе или о моей работе, и будет давать мне хорошие советы или помогать составить план действий, если возникнет необходимость, и будет называть себя как-нибудь вроде «твой éminence grise[2]2
  Серый кардинал, тайный советник (фр.).


[Закрыть]».

Когда я закончила обзванивать знакомых, от вина у меня так кружилась голова, что я не смогла бы уснуть, поэтому включила телевизор и стала смотреть какую-то полицейскую драму, какие-то старые комедии положений и под конец шоу о разных необычных людях, живущих в разных концах страны. Выключила телевизор я только в пять часов утра, когда небо уже посветлело, и тут же заснула.

Скажу честно, к тому времени, когда ночь закончилась, меня уже не волновало, что со мной не так. В такой ранний утренний час я обычно выплываю из подобия длинного дока на простор воды, где меня уже не трогают подобные заботы. Но потом, в течение дня, или следующего, или через день, непременно приходит время, когда я снова задаю себе этот трудный вопрос – иногда один раз, иногда снова и снова. Это бесполезный, в сущности, вопрос, поскольку я не тот человек, кто может на него ответить, а все остальные, кто попытается, предложат самые разные ответы, хотя, конечно, все они смогут что-то добавить к правильному ответу. Если вообще существует правильный ответ на подобный вопрос.