355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Лидия Дэвис » Что-то со мной не так (сборник) » Текст книги (страница 1)
Что-то со мной не так (сборник)
  • Текст добавлен: 8 октября 2016, 13:58

Текст книги "Что-то со мной не так (сборник)"


Автор книги: Лидия Дэвис



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]

Лидия Дэвис
Что-то со мной не так (сборник)

Lydia Davis

BREAK IT DOWN

Original English language edition published by Farrar, Straus and Giroux

Печатается с разрешения автора и литературных агентств Denise Shannon Literary Agency, Inc. и Prava I Prevodi International Literary Agency.

© Lydia Davis, 1976, 1981, 1983, 1986

© Перевод. И.Я. Доронина, 2015

© Издание на русском языке AST Publishers, 2015

Рассказ

Я возвращаюсь домой с работы. От него приходит сообщение: он не приедет, занят. Перезвонит. Я жду звонка, потом, в девять часов, еду к нему. Машина на месте, но его дома нет. Я стучу в дверь его квартиры, потом – в двери всех гаражей, не зная, который из них принадлежит ему. Никакого ответа. Пишу записку, перечитываю ее, пишу другую и засовываю в его дверь. Дома не нахожу себе места. Единственное, что я могу делать, хотя дел у меня полно, поскольку утром я отправляюсь в поездку, – это играть на пианино. Без четверти одиннадцать звоню снова, он дома – ходил в кино со своей давней подругой, она еще у него. Он говорит, что перезвонит мне. Жду. Наконец сажусь и записываю в блокноте: когда он позвонит, то либо приедет, либо не приедет, и тогда я рассержусь так, что мне достанется либо он, либо мой собственный гнев, что, может быть, не так уж и плохо, поскольку гнев всегда служит большим утешением: это я обнаружила по своим отношениям с мужем. Продолжаю писать в третьем лице и прошедшем времени: она всегда нуждалась в любви, пусть это была и непростая любовь. Не успеваю все это написать, как он звонит. Когда раздается звонок, на часах чуть больше половины двенадцатого. Мы ссоримся почти до двенадцати. Все, что он говорит, противоречиво: например, он утверждает, что не хочет видеть меня, потому что ему нужно поработать, а еще больше – потому что нужно побыть одному, но ведь он не работал и не был один. Я никак не могу заставить его признать эти противоречия и, когда наш разговор начинает слишком напоминать множество тех, что происходили у нас с мужем, прощаюсь и вешаю трубку. Я заканчиваю писать, хотя к этому времени мне уже не кажется правдой то, что гнев может служить утешением.

Я звоню ему снова через пять минут – сказать, что сожалею о нашей ссоре и что люблю его, но он не берет трубку. Звоню снова через пять минут, предполагая, что он мог выходить в гараж и уже вернулся, но ответа по-прежнему нет. Мне приходит в голову опять поехать к нему и посмотреть, нет ли его в гараже, где он иногда работает, – у него там письменный стол и книги, и именно там он уединяется, чтобы читать и писать. Я в ночной рубашке, время – за полночь, а в пять утра мне уезжать. Тем не менее я одеваюсь и проезжаю милю или около того до его дома. Добравшись до места, я боюсь увидеть возле его дома другие машины, которых не было в прошлый раз, и того, что одна из них может принадлежать его давней подруге. Въехав на подъездную аллею, вижу две машины, которых там раньше не было. Одна из них припаркована прямо возле входа, и я думаю, что она, быть может, у него. Обхожу маленькое здание до того места, куда выходит его квартира, и заглядываю в окно: свет горит, но все видно смутно из-за полуприкрытых венецианских жалюзи и запотевших стекол. Тем не менее я различаю, что вещи в комнате расположены не совсем так, как раньше тем же вечером. И окно тогда тоже не было запотевшим. Открываю наружную дверь и стучу. Жду. Никакого ответа. Иду проверить гаражи, и дверь захлопывается. Но, пока я иду, у меня за спиной открывается внутренняя дверь и на порог выходит он. Я плохо его вижу, потому что на узкой дорожке темно и он сам одет во что-то темное, а свет, падающий изнутри, освещает его сзади. Он подходит ко мне и обнимает. Мне кажется, что он молчит не от чувств, а из-за того, что готовится мне что-то сообщить. Отстранившись, он обходит меня и направляется к припаркованным у гаражей машинам.

Когда мы идем туда, он говорит: «Послушай», – и называет меня по имени. Я жду, что сейчас услышу: она здесь, а еще – что между нами все кончено. Но нет, хотя я не могу отделаться от ощущения, что он собирался сказать нечто в этом роде, по крайней мере, что она у него и что по какой-то причине он считает, что так лучше. Вместо этого он говорит, что все сегодня вечером пошло не так по его вине, и он сожалеет. Он стоит, прижавшись спиной к гаражной двери, его лицо освещено, я стою перед ним спиной к свету. В какой-то момент он обнимает меня так неожиданно, что тлеющий кончик моей сигареты крошится о гаражную дверь за ним. Я знаю, почему мы здесь, на улице, а не в его комнате, но не спрашиваю, пока между нами не наступит мир. Потом он произносит:

– Ее не было здесь, когда я звонил тебе. Она вернулась позже.

Он говорит, что единственная причина, по которой она появилась, – то, что ее что-то тревожит, а он – единственный человек, с которым она может об этом поговорить. Потом добавляет:

– Ты не понимаешь, да?

Я пытаюсь понять.

Значит, они были в кино, а потом приехали к нему, потом позвонила я, и она уехала. Он перезвонил мне, и мы поссорились, потом я звонила дважды, но он выходил купить пива (так он сказал), и тогда я приехала, а он между тем вернулся из магазина, и она тоже приехала снова и находилась у него, поэтому мы разговаривали, стоя у гаражных дверей. Но как было на самом деле? Могли они в действительности вместе вернуться домой в короткий промежуток времени между моим последним телефонным звонком и моим приездом? Или пока он звонил мне, она на самом деле ждала на улице, или у него в гараже, или в своей машине, а потом он снова привел ее к себе и, когда я позвонила во второй и третий раз, просто не брал трубку, потому что был сыт по горло мной и нашей ссорой? Или он привел ее домой, а потом пошел за пивом, оставив ее ждать, и она слышала, как звонит телефон? Последнее наименее вероятно. Мне вообще не верится, что он ходил за пивом.

Тот факт, что он почти никогда не говорит правды, не позволяет мне верить ему в конкретных случаях, и приходится самой вычислять, правда ли то, что он говорит, или нет, и иногда я могу понять, что это неправда, а иногда нет. Честно говоря, я никогда этого не знаю, и иногда начинаю верить, что это правда, только потому, что он говорит мне одно и то же снова и снова, а я не могу поверить, что он стал бы так часто повторять одну и ту же ложь. Может, правда не так уж важна, но я хочу ее знать хотя бы для того, чтобы решить для себя: сердится он на меня или нет; если сердится, то насколько; любит он ее еще или нет и если да, то насколько сильно; любит он меня и насколько сильно; способен ли он говорить мне неправду во время секса и после?

Страхи миссис Орландо

Мир миссис Орландо темен. Она знает, что представляет опасность в ее доме: газовая плита, крутые ступеньки, скользкая ванна и различные повреждения в проводке. Кое о чем, что опасно вне дома, она тоже знает, но ей известно не все. Ее пугает собственная неосведомленность, и она жадно ловит любую информацию о преступлениях и бедствиях.

Какие бы меры предосторожности она ни предприняла, их будет недостаточно. Она старается подготовиться к неожиданному голоду, холоду, к скуке и обильному кровотечению. У нее всегда под рукой перевязочные средства, английская булавка и нож. В машине, помимо прочего, – кусок веревки и свисток, а также «Социальная история Англии» – чтобы было что читать в ожидании дочерей, которые часто задерживаются в магазинах надолго.

Обычно она любит, чтобы ее сопровождали мужчины: они способны лучше защитить благодаря как своим размерам, так и здравому взгляду на мир. Она обожает предусмотрительность и уважает мужчин, которые заранее заказывают столик в ресторане и думают, прежде чем ответить на любой ее вопрос. Она верит в необходимость нанимать адвокатов и чувствует себя спокойнее, когда говорит с ними, потому что каждое их слово подтверждено законом. Но она предпочитает просить дочерей или подругу съездить с ней в город пройтись по магазинам, нежели отправляться туда в одиночестве.

В городе на нее в лифте напал какой-то мужчина. Это было вечером, мужчина был чернокожим, и случилось это в незнакомом для нее месте. Тогда она была моложе. Несколько раз к ней приставали в переполненном автобусе. Однажды в ресторане, после вспыхнувшей ссоры, возбужденный официант плеснул ей на руки горячим кофе.

В городе она боится сесть в метро не на ту ветку, но ни за что не спросит, какой поезд ей нужен, у незнакомого человека, стоящего ниже на социальной лестнице. Проходя мимо чернокожих мужчин, она подозревает, что почти все они замышляют преступления. Любой из них может ограбить ее, даже женщина.

Дома она часами разговаривает по телефону с дочерьми, и все ее разговоры полны предчувствий разных бед. Она не любит говорить, что чем-то довольна, потому что боится этим спугнуть удачу. Если же тем не менее иногда и признает, что нечто идет хорошо, то понижает при этом голос и стучит по тумбочке для телефона. Дочери почти ничего не рассказывают ей, зная, что она найдет зловещее предзнаменование во всем, что бы они ни сообщили. А поскольку они так мало ей рассказывают, она боится, что у них что-то не так – со здоровьем или в семье.

Однажды она рассказала им по телефону такую историю. Она поехала в город за покупками одна. Вышла из машины и направилась в магазин тканей. Разглядывала ткани, но ничего не купила, хотя и унесла в сумке несколько образчиков. По тротуару слонялось много черных, и ее это нервировало. Она пошла к машине. Когда она достала ключи, из-под машины высунулась рука и схватила ее за щиколотку. Под ее машиной, оказывается, лежал человек, и вот теперь он схватил ее своей черной рукой за обтянутую чулком щиколотку и приглушенным голосом велел ей бросить сумку и отойти. Она сделала, как он сказал, хотя едва держалась на ногах, и ждала, прислонившись к стене здания, откуда ей была видна сумка, но сумка продолжала лежать на краю тротуара. Кое-кто из прохожих стал оборачиваться на испуганную женщину. Тогда она вернулась к машине, опустилась на колени и заглянула под днище. Через просвет она увидела освещенную солнцем дорогу и какие-то трубки: никакого мужчины. Она подняла сумку и поехала домой.

Дочери не поверили тому, что она рассказала. Спросили, зачем какому-то мужчине среди бела дня так чудно́ вести себя. Говорили, что он не мог просто так исчезнуть, раствориться в воздухе. Их недоверие оскорбило ее, ей не понравилось, что они сказали: среди бела дня, раствориться в воздухе…

Через несколько дней после нападения на ее щиколотку с ней случился другой неприятный инцидент. Вечером она приехала на автомобильную стоянку возле пляжа, как это делает иногда, чтобы посидеть и полюбоваться заходом солнца сквозь лобовое стекло. Однако в этот вечер, обратив взгляд поверх дощатого настила на воду, она увидела не мирный пустой пляж, как обычно, а кучку людей, стоящих вокруг чего-то, похоже, лежащего на песке.

В первый момент ей стало любопытно, но потом она решила, что не уедет, не полюбовавшись закатом и не посмотрев, что лежит на песке. Она гадала, что бы это могло быть. Вероятно, какое-то животное, потому что люди обычно так долго глазеют только на что-то живое или бывшее живым. Она представила себе большую рыбу. Рыба наверняка большая, потому что маленькая не интересна, как и какая-нибудь медуза, – они ведь тоже маленькие. Она представила себе дельфина, акулу. Это мог быть также тюлень. Скорее всего уже мертвый, но, вероятно, еще только умирающий, и эта кучка людей сосредоточенно наблюдает за тем, как он умирает.

Наконец миссис Орландо решила, что должна пойти посмотреть сама. Она взяла сумку, вышла из машины, закрыла ее за собой, переступила через низкое бетонное ограждение и провалилась ступнями в песок. В туфлях на высоких каблуках она двигалась по песку медленно, с трудом, широко расставляя ноги, держа за ручку свою твердую блестящую сумку, и та болталась взад-вперед. Дул морской бриз, и цветастое платье облепило ей бедра, подол весело порхал вокруг колен, но ни один серебряный локон не шевельнется в ее тугой укладке. Она хмурилась, утопая ногами в песке.

Протолкнувшись между людьми, она посмотрела вниз. То, что лежало на песке, не было рыбой или тюленем, это был молодой человек. Он лежал, вытянувшись, – ступни вместе, руки вдоль туловища. Он был мертв. Кто-то накрыл его газетами, но ветер поднимал газетные листы, они заворачивались и один за другим соскальзывали на песок, прилипая к ногам стоящих вокруг. Наконец смуглый мужчина, по догадке миссис Орландо, мексиканец, вытянул ногу, поддел последний газетный лист и отбросил его в сторону. Теперь всем стал хорошо виден мертвый человек. Он был красивым, стройным, но кожа у него серая и местами начала желтеть.

Миссис Ордандо была поглощена разглядыванием. Потом осмотрелась вокруг и увидела, что остальные тоже смотрели, обо всем позабыв. Утопленник. Это был утопленник. Может, даже самоубийца.

Она с трудом пошла назад по песку. Добравшись до дома, немедленно позвонила дочерям и рассказала о том, что увидела. Начала с того, что видела на пляже мертвого мужчину – утопленника, она повторяла это снова и снова, прибавляя детали. Дочерям стало не по себе, потому что, пересказывая историю, мать приходит все в большее возбуждение.

После этого она несколько дней не выходила из дома. Потом неожиданно отправилась к подруге. Она рассказала ей, что получила непристойное предложение по телефону, поэтому останется у нее на ночь. Когда на следующий день она вернулась домой, ей показалось, что кто-то проник туда в ее отсутствие, поскольку некоторые вещи пропали. Позднее она нашла все эти вещи в странных местах, но ее не покидало ощущение, что кто-то вторгался в ее дом.

Она сидит в доме, опасаясь новых вторжений, и прислушивается, нет ли чего необычного. Пока она так сидит, особенно по ночам, она часто слышит звуки – такие странные, что почти уверена: под окнами кто-то рыскает. Тогда она чувствует, что должна выйти и посмотреть, что там, снаружи. Она обходит дом в темноте, но не видит никаких воров и возвращается. Однако, посидев внутри с полчаса, чувствует, что должна выйти и снова проверить дом снаружи.

Она без конца входит и выходит, и на следующий день тоже. Потом остается в доме и занимается только тем, что разговаривает по телефону, наблюдая за дверями и окнами, пугаясь незнакомых теней, и в течение некоторого времени после этого вообще не выходит из дома, разве что рано утром – проверить, нет ли следов на земле.

На пределе: маленький человек

Лежа в постели и пытаясь уснуть, в то время как слабый свет проникал с улицы сквозь занавески, она строила планы, вспоминала и лишь иногда прислушивалась к звукам и обращала внимание на свет и тьму. Открывая и закрывая глаза, она думала: вот веки поднимаются, открывается некий вид во всей его глубине, со светом и тенью, который до того оставался невидимым и ничего не значил для нее, поскольку она его не видела, потом веки опускаются снова, и вся эта сцена опять становится невидимой. Веки могут в любой момент подняться и открыть сцену и в любой момент опуститься и спрятать ее, хотя часто, лежа без сна с закрытыми глазами, она испытывала такую тревогу, а ее мысли мчались вперед так бешено, что казалось, будто глаза у нее широко открыты за опущенными веками, испуганные, остекленевшие, во что-то вперившиеся – пусть всего лишь в темноту под опущенными веками.

Пришел ее сын и положил ей на бедро три большие серые ракушки, и посетитель, сидевший рядом с ней на жестком стуле, протянул руку, взял среднюю ракушку – овальную каури с белыми губами – и стал рассматривать.

В момент, когда достигается предел, когда впереди не остается ничего, кроме тьмы, появляется и приходит на помощь нечто нереальное. Иначе все это похоже на сумасшествие: безумный человек, которого ничто не может вывести из его тревожного состояния, начинает полагаться на нечто, чего не существует в действительности, поскольку оно помогает ему и он нуждается в нем, ведь ничто реальное по-прежнему не помогает.

Ее сын на террасе бросает и бросает кирпич на пластмассовое ружье, разбивая его на острые осколки. За закрытой дверью работает телевизор. Какая-то женщина, обернутая полотенцем, с мокрыми волосами выходит на террасу и говорит мальчику неожиданно громко: «Перестань, это нехорошо». Сын замирает с кирпичом в руке, на его лице – страх. Женщина говорит: я начинала медитировать и подумала, что дом рушится. Кусочки красной пластмассы сверкают на крашеной глине вокруг его ног.

Как это происходит. Иногда мысль перетекает в сон (она строит длинную фразу, и вот она уже на Четырнадцатой улице – выкладывает черным бордюрным камнем длинный отрезок тротуара), а в голове звучит: но постой, это же неправда, это начинается сон, и она просыпается, чтобы подумать о мыслях и снах. Иногда она долго лежит, бодрствуя, и в конце концов сон нисходит на нее ласковым поглаживанием и сразу же успокаивает, расслабляя все ее тело; потом мозг замечает это и просыпается, потому что ему интересно, как это сон пришел так вдруг. Иногда мозг не перестает работать часами напролет, и она встает, чтобы приготовить себе теплое питье, а потом оказывается, что помогает вовсе не теплое питье, а тот факт, что она совершила некое действие. Иногда сон приходит легко, но почти сразу (она спала минут десять или около того) громкий или тихий, но неприятный звук будит ее, и сердце бешено колотится. Сначала возникает безотчетный гнев, потом мозг снова начинает работать.

Кашель, ее голова покоится на трех подушках, рядом на тумбочке теплый чай, в другую ночь – размокший ком салфеток «клинекс» на лбу.

Она спала рядом с сыном на пляже. Они лежали параллельно линии воды. Вода широкой пеленой накатывала на песок и отходила обратно. Люди вокруг двигались, располагались рядом, проходили мимо, шум океана был тихим, не мешал им мирно спать. Заходящее солнце освещало лицо мальчика, песчинки на его шее, муравья, бегущего по его щеке (мальчик вздрогнул, его рука разжалась, потом снова сжалась). Ее щека – в мягком сероватом песке, ее очки и шляпа – на песке.

Потом они медленно шли домой вверх по склону, а позднее отправились в тускло освещенный бар обедать (ее сын почти засыпал, склонившись над полированным деревом), и оттого, что в баре было темно, тесно и стоял шум, оглушительный шум, такой, что казалось, будто они глотают часть этого шума и этой темноты вместе с едой, она чувствовала головокружение и замешательство, когда они вышли на свет и в тишину улицы.

Она лежит в темноте, мысленно совершая какие-то трудные виражи, чтобы добраться до места, где сможет заснуть. Заснуть всегда трудно. Даже в те ночи, когда это оказывается нетрудным, она ждет, что будет трудно, и готова к этому, так что и впрямь порой становится трудно.

В ту ночь, давным-давно, ничего больше нельзя было сделать. Она лежала в комнате и плакала. Лежала на левом боку, уставившись в темное окно. Ей было лет восемь-девять или около того. Левая щека на мягкой старой наволочке, в которую вдета маленькая старая подушка, все еще хранящая запахи бывших владельцев. Рядом с ней, а может, на ней, под правой рукой, – потрепанный набивной слон с гнущимся во все стороны хоботом, усталый и задремавший. Или скорее подушка была отброшена в сторону, и слон отброшен в сторону, а она лежала на правой щеке, уставившись на свет, льющийся из-под двери и освещающий половицы в ее комнате. Она подставила руку под сквозняк, дующий по полу; в ту ночь она надеялась, что откуда-то снизойдет милость, дверь снова откроется, из коридора хлынет свет, ярко-белый, и на фоне его белизны появится черная фигура. Когда вечером мама уходит, она уходит очень далеко, пусть всего лишь по ту сторону двери, а когда она открывает дверь и входит, то направляется прямиком к ней и останавливается, высоко возвышаясь, и освещена только половина ее лица. Но сегодня девочка не смотрела на дверь, ее лицо было обращено к темному окну, и она начала безутешно плакать. На нее сердятся; она сделала что-то непоправимое, за что сегодня ей нет прощения. Никто к ней не придет, и ей не разрешается выходить. Непоправимость пугала ее. У нее было чувство, что она от этого умрет. Потом вошел он, почти по собственной воле, хотя и не настоящий – она его придумала, он пришел впервые и стоял, возвышаясь над ее правым плечом, маленький, мягкий, держащийся в тени, – нечто, явившееся, чтобы сказать ей, что все у нее будет хорошо, нечто, воплотившееся на пределе, в момент, когда впереди не оставалось уже ничего, кроме темноты.

Она думала о том, каким все это оказалось нескончаемым. Вот почему она не могла спать. Она никак не могла убедить себя, что день закончился. У нее никогда не было ощущения, что какой-то день когда-то заканчивался. Все длилось и длилось. С тем делом не только не было покончено, возможно, в свое время оно было сделано не так хорошо, как надо бы.

За окном пел пересмешник, часто, приблизительно каждую четверть минуты, меняя мелодию, словно пробовал разные части песни. Она слышала его каждую ночь, а вот соловей, который тоже пел в темноте, напоминал о себе не каждую ночь, а только время от времени.

Пересмешник пел, и фоном к его пению был шум океана, иногда ровный гул, иногда резкие всплески, когда большая волна обрушивалась на песок, – не каждую ночь, а когда бывал высокий прилив и она лежала в темноте без сна. Она думала, что если ей удастся заставить себя хоть как-то успокоиться, то она заснет, и она старалась втянуть в себя покой, словно он был каким-то потоком, и это срабатывало, хотя ненадолго. Покой, когда он начинал наполнять ее, казалось, шел из позвоночника, из его нижней части. Но он не оставался в ней, если она не удерживала его в себе, а она не могла долго его удерживать.

Тогда она спрашивала себя: откуда же взять хоть какую-нибудь помощь? И нечто, тот же неясный силуэт, к ее удивлению, возвращался и останавливался над ее правым плечом. Теперь он был не таким маленьким, не таким пухлым, не таким скромным (прошло много лет), а полным хмурой уверенности. Он не говорил этого, но весь его вид говорил за него, что все хорошо, и она хорошая, и она сделала все возможное, пусть другие так и не думают, – и что эти другие тоже где-то здесь, в доме, в комнате, что они стоят в конце коридора, выстроившись плотной шеренгой или двумя шеренгами, с горделивыми белыми и сердитыми лицами.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю