Текст книги "Звёздный сын Земли"

Автор книги: Лидия Обухова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)

В классах Мартьянов отметил про себя особую сообразительность Юрия. Юрий был аккуратен, никогда не опаздывал, не пропускал ни одного занятия; в общем, инструктор решил, что это самый подходящий староста для группы.

Однако сам он бывал суров и даже резок с Юрием: "Ты не угадывай, чего я хочу, а сам соображай!"

Лётчик должен воспитывать в себе самостоятельность: наедине с небом ни авторитетов, ни шпаргалок не будет. Это Мартьянов знал твёрдо.

Понравился ему Гагарин по-настоящему весною, в апреле, когда у самого Дмитрия начались тренировки и – что скрывать! – лучшее для него время. В один из полётов он взял с собою старосту группы: пусть, мол, приглядится, покачается… Но гагаринская жадность к воздуху, к полётам не уступала мартьяневской. Никакие виражи не утомляли его. Напротив, Юрий как будто находил особое удовольствие в растущих перегрузках, ему было всё мало и мало…

Они сговорились о маленькой хитрости: зная, что Юрий опоздает к аэродромной практике, потому что в это время у него будет защита диплома, Дмитрий уже сейчас иногда передавал ему управление самолётом.

На рассвете воздух совершенно тих, это лучшее время для полётов. Чтобы попасть на аэродром вовремя, Юрий спал с вечера не более двух часов, а после полуночи уже дежурил на пустой улице возле ограды массивного особняка аэроклуба, чтоб не пропустить служебный автобус.

Немногословный Мартьянов замечал всё, хотя и не хвалил за рвение; ему казалось естественным, что для будущего лётчика нет ничего важнее неба…

Не верьте тому, что великие события происходят в обыденные дни! Счастливые дни бывают особенными от восхода и до заката.

И такой день выпал Юрию Гагарину. Впервые оторвавшись от земли – уже в одиночку, а не с инструктором, – сменив свой извечный человеческий, горизонтальный путь на внезапный птичий, вертикальный, Гагарин ощутил захвативший его целиком восторг. Несмотря на всю свою собранность, он жил несколько секунд как во сне.

О, эти первые сотни метров, такие же удивительные, как впоследствии его рывок в космос! С лихвой окупились долгие зимние вечера в аэроклубе, когда он терпеливо повторял про себя правила самолётовождения, чертил схемы крыла, подходил к мотору (настоящему авиационному мотору, но только водружённому на стол в учебной комнате) или же в кабине тренажёра десятки раз переживал миг взлёта как бы вчерне, в воображении: ручку потянуть на себя, нос самолёта приподнимается, отрываясь от взлётной полосы…

Но на исходе этих фантастически прекрасных шести минут Юрия подстерегала столь крупная неудача, что она чуть было не изменила весь его дальнейший жизненный путь.

Сейчас придётся отступить несколько назад в Юриной биографии и забежать немного вперёд в моих собственных впечатлениях.

Я стою на балконе восьмого этажа гостиницы в Саратове и жду лётчика Гундарева. Сверху люди несколько коротковаты; они катятся, будто резиновые игрушки на роликах. Ловлю себя на том, что высматриваю курсанта аэроклуба (может быть, он вон в той полосатой майке), забыв, что время идёт так быстро и надо, вероятно, останавливать взгляд на макушках, тронутых плешинкой…

И всё-таки я ошиблась! Вошёл человек молодой, с гладкой осмугленной кожей, черноволосый, лёгкий на ногу, в голубой рубашке с накладными погончиками и с тёмнозелёными шальными смеющимися глазами.

Совсем немного нужно было, чтобы протянуть ниточку от него, сегодняшнего лётчика, налетавшего девять тысяч часов, до былого курсанта, впрочем и тогда отличавшегося от остальных своими знаниями: он уже отслужил в лётной части и, когда другие начинали с азов, вполне прилично держался в воздухе.

Он так же, как и Гагарин, опоздал к аэродромной практике: один защищал диплом в техникуме, другой кончал вечернюю школу и работал на заводе. Но путь Гундарева был выбран, завод лишь перевалочный пункт – он поедет в лётную школу! Что о том же мечтает тёзка Юра Гагарин, он, естественно, не знал. Он вообще тогда знал Юру только в лицо: теоретические занятия новичков Гундарев посещал редко, он налегал на десятилетку – без среднего образования в лётную школу не примут.

В Саратове его назначили старшиною отряда. Это был лихой и не всегда выдержанный старшина, сила и озорство кипели в нём вперемешку. Однако на Гагарина он "положил глаз" безошибочно. И, пользуясь своей властью – пользуясь ею опять же с обычным шутливым и откровенным удовольствием, – собрал парней на лужайке, а Гагарину сказал: "Ты будешь комсоргом".

Тот не стал спорить: да я, да у меня… Ответил: "Хорошо". – "А раз так, – сказал Гундарев, – то и веди собрание".

Собственно, и комсорг и собрание были "дикими": официально в райкоме такой организации совсем и не значилось. Курсанты состояли на учёте при своих заводах, в своих школах: там платили взносы, там получали поручения и нахлобучки. Но, коль скоро собралось шестьдесят парней, шестьдесят комсомольцев, нужно было ввести какой-то порядок. Так Юрий стал комсоргом.

Летать они начинали очень рано – в пять утра, а иногда и в четыре. Засыпали и просыпались все в разное время. В восемь вечера, когда летом, в июле, солнце ещё светит вовсю, часть палаток затихала: молодые не знают бессонницы, сон одолевает их одинаково и при лучине и при солнце.

Но два Юрия – старшина и комсорг – позволяли себе задерживаться после отбоя: они забирались в беседку и говорили о будущем. Оба хотели стать лётчиками-испытателями. Путь лежал через Оренбургское лётное училище. Вот они раздумывали, как окончат аэроклуб здесь, как выдержат экзамены там…

Курсанты перебазировались на аэродром в двадцатых числах июня. Гагарин задержался в городе не по своей вине – его не отпускал техникум: там настаивали, чтоб он ехал на место своей будущей работы не мешкая. Удалось вырваться, когда его товарищи уже начали летать. Каждый день полётов стоил больше, чем месяц в учебной комнате. Поэтому, всё зная в теории, отставший Юрий никак поначалу не мог освоить посадку. Дело повернулось так скверно, что и командир звена Герой Советского Союза Сергей Иванович Сафронов и командир отряда Анатолий Васильевич Великанов, тоже бывший боевой лётчик, пришли к негласному мнению отчислить Гагарина. Времени для дополнительных занятий с ним просто не было. Правда, это решение ещё не скрепила рука начальника аэроклуба Денисенко, хотя шло к тому.

И тут как не вспомнить добрым словом начальника лётной части Константина Филимоновича Пучика!

– Анатолий Васильевич, – сказал Великанову Пучик, – сколько лет мы с тобой уже сажаем парнишек на самолёты! И разве был хоть один случай отчисления? Что же мы будем с этого-то начинать? Ведь, говоришь, он толковый. Ну так и полетай с ним сам. Мартьянов у нас лихач, не всем его тактика прививается. Попробуй иначе, а?

– Попробую, – ответил Великанов со вздохом.

И случилось небывалое: на следующий день с курсантом Гагариным в воздух поднялся не инструктор Мартьянов, даже не командир звена Сафронов, а сам командир отряда. Это не могло не вызвать тревогу, но внешне Юрий был, как всегда, собран и внимателен.

Теперь, в воздухе, ему слышался не командный, а по-домашнему успокаивающий тягучий голос Великанова:

– Начнём тренировку с определения высоты. Сейчас мы находимся на высоте двенадцати метров. Как считаешь: пора выравнивать?

Юрий рискнул возразить:

– Это высоко.

– Тогда подведи самолёт чуть ниже, на семь метров, и производи посадку.

Потом уже, узнав Великанова хорошо, я особенно оценила, как этот опытный, тонкий, проницательный человек не постыдился сознаться, что в случае с Гагариным его интуиция дала промашку.

Потом я спрашивала нетерпеливо и Анатолия Васильевича и Юрия Гундарева:

– Каким он был в эти дни? Неужели не нервничал? Не чертыхнулся хотя бы…

Гундарев отрицательно мотал головой. Среди курсантов не были в моде душевные излияния: они говорили только о необходимом или о второстепенном.

Великанов, обладающий большим психологическим опытом, надолго задумался.

– Вечерами… – неуверенно сказал он.

Вечерами, когда все шли спать, Юрий старался остаться один. Надо же было уяснить себе, почему не получается посадка! А понять можно только наедине. Опять – в который уже раз! – ставилось на карту его будущее.

Вечером, в прозрачной темноте, на пустом поле, где странными птицами виделись безмолвные самолёты, когда даже выжженный солнцем бугор стал прохладным и влажным от росы, Юрий тихо шёл без цели, упрямо сжимая зубы. Он обязан побороть в себе это проклятое напряжение, эту скованность мускулов, иначе рушилась мечта… Впрочем, нет, он не только мечтал, он также непоколебимо хотел стать лётчиком, как четыре года назад во что бы то ни стало хотел учиться в техникуме. Он сам решал свою судьбу.

Не размышлял ли он в ту светлую ночь на лётном поле возле неподвижных самолётов, что можно бы и ему остановиться, смириться с уже достигнутым – и пусть летают другие?

Да, компанейский парень Юрка Гагарин старался в те вечера остаться один…

Нет, он не был домом с распахнутыми дверями, куда можно было входить каждому. Рискую привести другое сравнение: он напоминал скорее маленькую крепость, ворота которой распахивались часто, но не всегда.

И чтоб уже перевернуть эту страницу, закончим ее воспоминанием инженера аэроклуба Егорова:

"Раннее утро. В самолёте № 06 сидит Гагарин. Он ждёт, когда А. В. Великанов, руководитель полётов, разрешит ему подняться в воздух. "Добро" получено. На сиденье кладут балласт – мешок с песком. Самолёт, управляемый Гагариным, выруливает на линию старта. Машина плавно отрывается от земли, поднимается всё выше и выше. Ещё один курсант пошёл в воздух, ещё одним лётчиком стало больше".

А в штабе аэроклуба мне показали ведомость оценки пилотов, окончивших 24 сентября 1955 года, где тридцать четвёртый в списке Гагарин аттестовался так:

Самолёт, Ян-18Т" – отл.

Мотор М-11 ФР – отл. Самолётовождение – отл.

Общая оценка выпускной комиссии – отл.

ОРЕНБУРГСКИЕ ЛАНДЫШИ

И вот настал тот день, когда им, выпускникам аэроклуба, вручили железнодорожные билеты до Оренбурга. Все они были тут и заняли чуть ли не целиком плацкартный вагон.

Поезд отошёл до наступления сумерек. Кончались последние дни сентября, обильного яблоками. Двадцать четвёртого им подписали дипломы.

Они понимали без слов: мечты начинают сбываться!

Но в Оренбурге, где их никто не встретил на шумном вокзале, они не то чтобы растерялись, но малость притихли. Надо было найти сначала дорогу к Чкаловскому военному авиационному училищу лётчиков. Название выучено давно.

Гурьбой, с чемоданчиками на весу, они переходили от улицы к улице, читали таблички незнакомых переулков, пока не очутились перед большим старинным домом из красного кирпича, расположенным буквой "П". Совсем рядом, через сквер, под обрывом текла речка Урал. Разве они не наслышаны о ней с детства?

Урал, Урал-река,

Шумлива и глубока!

На этой стороне – Европа, на другом берегу – Азия.

Но глазеть недосуг, они ещё насмотрятся. В своих штатских пиджаках и брюках навыпуск – хотя и налетавшие по двенадцать часов, сдавшие и мотор и аэродинамику, – они почувствовали себя неуютно в длинном коридоре, по которому деловито пробегали подтянутые юноши в зелёном. Пока сдавали экзамены, новички мужественно старались не замечать этого различия.

Но настал желанный, нетерпеливо ожидаемый час, когда их чубчики и шевелюры были срезаны ножницами цирюльников, когда после бани они шли преображёнными, в сапогах и гимнастёрках с латунными птичками на погонах. Им дали попервоначалу довольно много времени, чтобы намотать портянки, пришить воротничок, потому что военная служба начинается с опрятности. Первые месяцы проходили вдалеке от аэродрома: они прилежно зубрили устав, занимались тактическими учениями.

Ранняя осень сменилась поздней. Уже отпылали деревья, и всё чаще перепадали зябкие дожди. Мокрые листья прилипали к сапогам, когда учлёты шли строем по деревянному мосту через Урал. И хотя раздавалась предостерегающая команда: "Не в ногу!" – им трудно было сдержать ликующее чувство единства, когда подошвы так крепко отщёлкивают шаг, а руки ладно взлетают в такт движению.

Строй рассыпался лишь на том берегу. Тогда жидкий лесок зауральской рощи оглашался гомоном: кричали "ура!", бегали в атаку.

Несмотря на повторяемость, каждый из этих дней был по-своему дорог Юрию Гагарину. Он постоянно помнил, что живёт в осуществившемся желании. Засыпал и просыпался с отчётливым ощущением удовольствия: и от серебряно-туманных на рассвете высоких окон, и от первых белых мух над крышами.

Училище, куда попал Гагарин, встречало новичков прежде всего портретом великого лётчика нашего времени – Валерия Чкалова.

Первая оренбургская зима, на радость лыжникам, легла сразу глубоким снегом. Начались азартные кроссы. Уже замаячила невдалеке новогодняя ёлка с её праздничным увольнением, танцами в медицинском училище… Но прежде будущие лётчики принимали присягу: "Я, гражданин Советского Союза…" Теперь они уже точно знали, что невидимая "военная косточка" вкоренилась в их позвоночнике и будет только твердеть и твердеть.

1956 год прошёл в полётах. Сначала на том же "Як-18Т", а потом и на реактивных "МИГах".

Гагарин и его друзья полностью узнали упоение полётом. Небо поворачивалось во всех ракурсах. Как далеко ушёл Юрий от наивной "коробочки" над учебным аэродромом в Саратове! Теперь он безбоязненно бросал машину в штопор, в вихревое крутящееся падение, когда скорость становится критически низкой, зыбкий воздух проваливается под тобой, словно летишь в открытый люк. А потом острое чувство освобождения и победы, чувство абсолютной устойчивости в упругом небе на крепких воздушных слоях, надёжных, как земная кора.

Но вот настал день, когда чудо гагаринской жизни пришло со стороны. Почти неведомо для себя им стала маленькая девушка в голубом платье.

"Всё мне понравилось в ней: и характер, и полные света карие глаза, и косы, чуть припудренный веснушками нос. Валя Горячева".

Познакомившись с Валей, тогда служащей телеграфа, а позже студенткой-медичкой, он очень естественно вошёл и в её семью. Дом на улице Чичерина стал любимым приютом на время увольнений не только для Юрия, но и для его товарищей. Уклад семьи Горячевых напоминал Юрию собственный дом. Он искренне восхищался хлебосольством Горячевых и кулинарным мастерством отца Валентины Ивана Степановича, повара по профессии.

Сватовство прошло со свойственной Гагарину обстоятельностью. На побывке в Гжатске Юрий обговорил всё с Анной Тимофеевной, получил её материнское одобрение и лишь затем вернулся в Оренбург, сделал предложение, а после шумно отгулял свадьбу, совпавшую и с празднованием сороковой годовщины Октября и с производством его в офицеры. Женился он именно в то время, когда становился полностью самостоятельным человеком. Аттестационные документы после выпускных экзаменов были подготовлены.

…И в то же самое время, будто дождавшись подросшего Гагарина, друг за другом стали взлетать на околоземную орбиту первые спутники. Скорость их – восемь километров в секунду – казалась пока недостижимой ни одному лётчику…

В ЗАПОЛЯРЬЕ

Перед тем периодом жизни Гагарина, который можно назвать «космонавтским», лежали два года службы в Заполярье. Он приехал туда по собственному выбору.

Поездом, а потом автобусом по заснеженной тундре поздно ночью добрались оренбургские выпускники до своего нового гарнизона. Стоял декабрь. Но это была не клушинская зима его детства, словно один длинный-предлинный день с румяными угольками на загнётке, с хлопьями снега, широкими, как ладонь. Зима опускалась в одночасье полушалком из козьей шерсти и укутывала деревню до подбородка, пушистая, солнечная.

Здесь зима была темна, будто закопчённое стекло. Ещё в поезде Гагарина поразило: часы показывали полдень, а тут морозный туман, голубоватые потёмки. За Полярным кругом мгла сгустилась ещё гуще. Снега призрачно вспыхивали в беглом свете прожекторов. Луч скатывался по твёрдому насту, шершавому, словно неглазурованный фаянс. Обледенелые камни звенели под ногами.

Молодых лейтенантов поселили в одном из бревенчатых бараков. И здесь впервые Гагарина увидел Семён Дмитриевич Казаков, один из близких друзей последних лет его жизни. Казаков в тот день дежурил по части, и вот как он вспоминает об этом событии:

"С жильём у нас было небогато, а тут приехало много семейных. Скажу прямо, при виде молоденьких лейтенантов и их промёрзших, пугливо оглядывающихся жён я порядочно растерялся. Кое-как распихал всех в учебных классах до утра. И всё же одному офицеру места не досталось. Стоим решаем, как быть…

В это время приоткрылась дверь в коридор: выглянул Гагарин.

– Давайте к нам третьего!

Казаков засомневался:

– Комната на двоих…

– Ничего, мы койки сдвинем.

Всунули третью кровать и спали так, поперёк, несколько месяцев.

С этого времени молодой лейтенант мне и запомнился".

Служба требовала приступать к полётам.

…Увы, в полярном небе особенно не разлетаешься. "Видимость миллион на миллион", как любят выражаться лётчики, внезапно, без всякой подготовки сменяется здесь критической видимостью: не более чем на двести – триста метров. Перемена происходит иногда почти мгновенно! Сплошная облачность, туманы, снежные заряды… Опытные командиры не спешили отправлять новичков в небо.

Набрав высоту и взглянув вниз, Юрий радостно ахнул, увидев наконец-то краешек солнца, но командир Леонид Данилович Васильев, полярный ветеран, сурово одёрнул:

– Не отвлекайтесь от приборов. Эмоции эмоциями, а дело прежде всего.

Есть обстоятельства, которые помогают выразить дремавшую до того черту характера. Таким проявителем стала для Юрия полярная военная служба. Казалось неясным: он ли был создан специально для неё, она ли пришлась ему впору?..

"Я никогда не жаждал приключений и опасностей ради них самих", – сказал как-то Гагарин.

И, по всей видимости, он чувствовал себя не очень уютно в первый свой самостоятельный вылет с полярного аэродрома, когда небо, перед этим ясное и безоблачное ("Простые метеоусловия", – деловито пояснил Казаков), неожиданно замутилось наползшим с моря плотным туманом и пошёл дождь со снегом.

Мужество молодого, неопытного пилота, по-видимому, могло проявиться тогда лишь в сохранении хладнокровия и точном следовании приказу.

В воздух поднялся командир звена, опытный северянин. Найдя Гагарина посреди снежных вихрей, он "завёл" его самолёт на посадку.

В лётной книжке Гагарина появилась запись: такого-то числа, во столько-то часов и минут произвёл посадку самолёта при пониженном минимуме видимости с оценкой "отлично".

Видимо, в аэродромных буднях это был приметный случай; ему посвятили боевой листок:

"Товарищи авиаторы! Сегодня лётчик лейтенант Гагарин проявил высокую выдержку и умение при первом самостоятельном вылете. Учитесь, товарищи, летать так, как офицер Гагарин!"

Ещё на Севере Гагарин научился полностью отключаться от дел. По тундре, ныряя в заросшие густым кустарником распадки, он добирался до быстрого ручья, вода которого и летом оставалась ледяной, а зимой, окутанная туманом, не замерзала; здесь, в уединении, он проводил за ловлей форели спокойные часы. То первое лето он прожил один: Валентина доучивалась в Оренбурге и приехала к нему лишь в июле.

Молодые лётчики, с которыми Гагарин подружился тогда, с увлечением обсуждали полёты искусственных спутников. К этому времени уже третий советский спутник кружил вокруг Земли. Они понимали, что эти космические аппараты приближают эру полётов человека. Часами спорили и фантазировали, как и множество других людей во всех концах земного шара. Только более квалифицированно: подниматься над Землёю было их профессией!

Правда, между крылатыми машинами и ракетным кораблём существовал непройденный водораздел…

Но космические перспективы, хотя и манили молодёжь затерянного в сопках гарнизона, пока оставались расплывчатыми.

Зато как они хотели летать! Постоянно. Каждый день. Как можно чаще.

И Гагарин, переполненный энергией, тоже тосковал по небу, ревниво ловил щекой изменившийся ветер, проклинал погоду, и нетерпеливо ждал своей очереди.

…Прошла унылая полярная ночь. Весной, в апреле, он стал отцом, а немного ранее того был принят в партию. Оба события, хотя, казалось бы, лежащие в разных плоскостях, говорили о повзрослении Юрия.

СОЛЁНЫЙ ПОТ КОСМОНАВТОВ

– Летайте, но не выше стратосферы! – Это прощальное напутствие врачей звучало в ушах несостоявшихся космонавтов погребальным звоном.

Но Гагарин побеждал и отоларингологов, и глазников, и невропатологов, и хирургов. Как рьяно они ни выстукивали на его теле "азбуку Морзе", изъянов не обнаруживалось. Юрий продолжал надеяться…

"Малый КУК", как его прозвали испытуемые, представлял собой вращающееся кресло, на которое человека водружали голым по пояс, густо облепив резиновыми присосками. "Малый КУК" вертится, и на приборы течёт информация. "Главным предметом исследований были наши сердца, – вспоминал потом Гагарин, – по ним медики прочитывали биографию каждого. И ничего нельзя было утаить".

Игольным ушком считалась барокамера: проверка стабильности кровяного давления.

– Представьте себе обыкновенный холодильник, – рассказывал мне один из кандидатов в космонавты, – только повместительней. И дверца плотная, с круглым окошечком из самого толстого стекла. Внутри камера больше смахивает на лифт: ходить нельзя, а сидеть можно. На стенке прибор для измерения атмосферного давления. И одна-единственная красная кнопка: если станет вдруг худо, нажмёшь, и испытание немедленно прервётся. В иллюминаторе то и дело появляется лицо врача. Испытание состоит в том, что давление медленно понижается; воздух становится всё более разрежённым. За этим можно даже самому следить. Чувствуешь себя, как в самолёте: уши закладывает всё ощутительнее, как будто поднимаешься в высоту метров этак тысяч на шесть! И опять-таки всё время знаешь, что ты на твёрдой земле, что рядом люди.

…Наконец Юрий услышал желанные слова: "Стратосфера для вас не предел". И твёрдо вошёл в группу завтрашних космонавтов.

"Завтра" растянулось на недели и месяцы. Начались занятия, и о них Гагарин вспоминал так: "Мы должны были изучить основы ракетной и космической техники, конструкцию корабля, астрономию, геофизику, космическую медицину. Предстояли полёты на самолётах в условиях невесомости, тренировки в макете кабины космического корабля, в специально оборудованных звукоизолированной и тепловой камерах, на центрифуге в вибростенде. До готовности номер один к полёту в космос было ещё ох как далеко!"

В марте 1960 года парашютист Николай Константинович Никитин, обладатель мировых рекордов, рыжеволосый щёголь ("Душевный человек и прекрасный рассказчик", – добавит после Гагарин), озабоченно объявил своим подчинённым:

– Едет спецгруппа. Будет нам работёнка! Я назначен старшим тренером. Подготовить парашюты, секундомеры… И прежде всего жильё.

Этим-то и занялся Михаил Ильич Максимов, чаще называемый среди друзей просто Максом. Он плотничал и малярил. Гостиницу при аэродроме надо было довести до приличного состояния. Комнаты белили и красили, обставляли мебелью и оснащали "мягким инвентарём".

Тринадцатого апреля Максимову поступила новая команда: встречать.

И вот на зеленеющее свежей травой поле садится белый самолёт. Из него выходят молодые лейтенанты – все как на подбор: невысокие, в кожаных тужурках и бриджах, в меховых сапогах. Обмундирование с иголочки, скрипит, блестит. Только фуражки у всех разные: из тех частей, где лейтенанты служили раньше.

– Я ваш инструктор Максимов!

Едва отвезли вещи, не дав передохнуть, Максимов повёл приезжих на занятия.

За месяц надо было пройти огромную программу: не менее сорока прыжков. Сложных, затяжных, со спуском на воду.

А Гагарин до этого прыгал четыре раза. И другие были не опытнее. Максимов помнит, как поднялась чья-то рука. Встал, представился:

– Старший лейтенант Титов. Сколько прыжков нам предстоит? Сорок? Ого!

Они переглянулись. Здесь были все первые космонавты, кроме Быковского, который в это время находился в сурдокамере, отрезанный от всего света.

– Парашютист всегда волнуется, говорил мне Максимов. – Чтобы снять этот неизбежный страх, Никитин, Ищенко, сержант Буханов – отличнейшие мастера – показали им классические прыжки. Прыгал и я. Помню, вертолёт набрал восемьсот метров, и со второго захода я выпрыгнул. Десять секунд падал плашмя. Показал беспорядочное падение, когда за несколько секунд до приземления надо доказать, что тело всегда управляемо. Никитин сказал: "А теперь я покажу положение, в котором многие погибали". Это было поистине потрясающее зрелище, особенно для новичков. "Он падает, как лебедь!" – вскричал кто-то. Но восхищение сменилось испугом: Никитин падал, падал, а парашют всё не открыт. На спине уже отчётливо виден красный герб чехла. "Запасной! Запасной!" – стали орать на поле. Лишь за триста метров над землёй Никитин сделал сальто, за ним спираль, и парашют выхлестнулся белой струёй, надуваясь и тормозя. "Такая штука, – объяснил Никитин, – называется затенением. Суть в том, что при неподвижном падении над телом возникает разрежённость и, чтобы купол вышел из чехла, чтобы его рвануло током воздуха, надо немедленно менять положение тела".

Те молоденькие старшие лейтенанты, которых принял на аэродроме Максимов, со снисходительным юмором приглядываясь к оживлённым лицам и скрипучим кожаным тужуркам – только что, видимо, со склада, – были предвестниками самых необыкновенных событий и в жизни бывалого парашютиста и в истории человечества.

Событие началось, а его почти никто не замечал. Меньше всего сами космонавты. Им было очень некогда.

День начинался с подогнанной Максом к гостинице машины и первого завтрака уже на аэродроме – кружки какао. Затем прыжки в любую погоду, кроме сильного ветра. Тренировались с трамплинов и с двух вышек разной высоты. Парашютные лямки были закреплены на тросах – космонавт катился на них до самой земли. Ноги вместе…

– Бывало, орёшь через электромегафон: "Ноги!" – Чтобы не болтал ими, а держал, как надо.

Через несколько лет Юрий так и надписал Максимову свою фотографию – таинственным, понятным лишь им двоим, словом: "Ноги".

ПРЫЖОК! ЕЩЁ ПРЫЖОК!

Высота всегда страшна. Космонавты тоже переболели «предстартовой лихорадкой», когда сердце начинало неистово стучать, а перед прыжком всего сковывало. «И хочу шагнуть за борт и не могу, – признавался Николаев. – Собрал всю волю, оторвал руки от борта кабины и прыгнул». «Как оттолкнулся от самолёта, не помню, – вторил ему Быковский. – Начал соображать, когда рвануло за лямки и над головой выстрелил купол».

"С раскрытием парашюта у человека снимаются все отрицательные эмоции, настроение резко меняется, приходит чувство радости, – писали позже, анализируя это состояние, Гагарин и Лебедев в книге "Психология и космос". – Люди начинают перекрикиваться друг с другом, иногда даже поют песни". Там же рассказывается история трудного приземления Гагарина и Беляева: сильный ветер сносил обоих к железнодорожному полотну, за которым шли столбы высоковольтной электропередачи, а далее начиналась территория лесоразделочного завода. Приземление на провода и на бревна было одинаково опасным. С места уже сорвался вездеход "Скорая помощь". Но Гагарин благополучно спустился у самых рельсов, а Беляев, поманеврировав, сел на крышу какой-то пристройки.

Гагарин обладал ценным сочетанием юмора и серьёзности: к своей работе он относился серьёзно, но делал её необременительно для других, оставаясь в обиходе шутником и балагуром. Когда, казалось бы, его должны сломить горечь или утомление, он всегда сохранял привычную ровность и спокойствие.

Как-то, близко к концу парашютной практики, Юрий спросил мимоходом:

– Что это Хмара так нахмарился? Случилось что-нибудь?

Фамилию Хмара носил завскладом – укладчик парашютов. Вид у него действительно был последние дни унылый и озабоченный.

– Худо, – отозвался Максимов. – До зарплаты далеко, а дети захворали, оба лежат в больнице, и жена там при них. Передачи носить надо.

Юрий оглянулся на Титова:

– Быстренько подписочку?

Герман понимающе вытащил лист бумаги:

– Организуем.

Вдвоём они обошли всех парашютистов…

Собственно, тут не было ничего из ряда вон выходящего: все охотно пришли на помощь товарищу. Но неладное в выражении его лица первым заметил Юрий.

Мне рассказывала саратовская учительница Надежда Антоновна Бренько. Её муж умирал в больнице. Она пришла на урок в техникум, села за стол и горько заплакала. "Ребята, – сказала она, – Юрий Фёдорович больше не вернётся к нам". Юрий Фёдорович Кузьмин, инженер-литейщик, вёл в Индустриальном техникуме специальные дисциплины, его любили. Это к нему, больному, прибегали студенты вместе с Юрием в тесную комнатку на втором этаже скрипучего деревянного дома и играли на постели в шахматы…

Парни потупились, у некоторых на глазах выступили слёзы.

– А Юра? – осторожно спросил я. – Где был он?

– Юра? – Она глубоко вздохнула, с трудом вырываясь из горестного воспоминания. – Юра, конечно, у двери.

Оказывается, он незаметно подошёл к дверям и стоял на страже, чтоб не заглянул кто-нибудь посторонний и не застал учительницу плачущей.

С годами Гагарин, вероятно, менялся во многом. Но оставались в нём неизменными до последнего дня отзывчивость и доброта. Внимательный взгляд натерпевшегося с детства человека подмечал те мелочи, мимо которых беззаботно проходили другие.

– Мне самым главным, – сказал Максимов, – кажется не то, что Юрий выдержал испытание как космонавт, – когда надо, мы, лётчики, всё выдержим! – а вот, что испытание славой достойно вынес, остался прежним, по-моему, важнее. И все космонавты потом держались так скромно, может быть, именно потому, что Юра задал тон. Да, народ его любит. Когда он должен был приехать сюда на первую годовщину полёта, как его ждали! Два дня школьники, студенты шли сплошным потоком к тому полю, где он приземлился. И люди шли, и машины ехали. В газетах потом писали, что собралось двадцать тысяч. Больше! Старушка Тахтарова, которая его первая встретила, лежала в больнице; так её на те дни врачи отпустили. "Где же, говорит, мой сынок? Я пирогов ему напекла". Большое было разочарование, когда объявили, что не сможет он прибыть. И всё равно до последней минуты верилось…

Вся парашютная эпопея заняла тридцать семь дней: тринадцатого апреля космонавты прилетели, а девятнадцатого мая получили значки инструкторов парашютно-десантного дела. Кстати, этот значок Гагарин носил и после того, как его китель украсила Золотая Звезда…

В Москве космонавтов ждала сурдокамера. Казалось бы, для такого общительного человека, как Юрий, испытание одиночеством было особенно невыносимым. Только привычка к дисциплине, "умение с вдохновением отдаваться будничным заданиям", как скажут потом о нём в прощальном слове друзья-космонавты, только железная воля и крепкие нервы могли бы удержать его в норме.