Текст книги "Что забыла Алиса"

Автор книги: Лиана Мориарти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Вряд ли в больнице сумеют пересадить воспоминания ей в голову, – сказал Роджер.

– А я и не знала, что ты работал нейрохирургом, – откликнулась Фрэнни.

– Кому торта с заварным кремом? – радостно спросила Барб.

16

Алиса была одна.

Очень долго спорили о том, стоит ли оставлять ее одну после обеда. Барб с Роджером торопились на свою сальсу – по субботам у них было продленное занятие. Они уверяли, что без проблем его пропустят, хотя, конечно, сегодня обязательно надо было бы прийти, потому что они репетировали танец для вечера семейных талантов, который должен был состояться в той деревне для престарелых, где жила Фрэнни, но, честное слово, они с удовольствием останутся, если нужны Алисе. У Фрэнни была назначена важная встреча – что-то насчет Рождества. Она была председателем на собрании, но, конечно, готова была позвонить и попросить Бев или, может быть, Дору провести его, хотя ни та ни другая не умели выступать и, скорее всего, их просто раздавит этот новый жилец, но ведь от этого мир не полетит в тартарары, ее внучка – это самое главное.

– Я смогу побыть одна, – повторяла всем Алиса и шутливо добавляла: – Мне как-никак почти сорок лет!

Но говорила она это как-то странно, потому что все вдруг замолкали, быстро смотрели на нее и начинали снова предлагать свои услуги.

– Элизабет вернется с минуты на минуту, – добавила она, провожая их из кухни и через холл к двери. – Идите себе, идите! Ничего со мной не случится!

Буквально через минуту они все уселись в огромную блестящую машину Роджера и, шурша гравием, укатили по дорожке.

«Ничего со мной не случится», – спокойно повторила про себя Алиса.

Она увидела, как соседка, старенькая миссис Берген, в широкополой мексиканской шляпе и с садовыми инструментами в руках, вышла из своего дома. Миссис Берген ей нравилась. Она учила ее ухаживать за садом. Надавала ей кучу советов, как обращаться с лимонным деревом: например, посоветовала, чтобы Ник время от времени писал на него; он это и исполнял, причем с превеликим энтузиазмом. Всегда приносила ей отводки растений из своего сада, подсказывала, что нужно полить, что подрезать, что прополоть. Миссис Берген не слишком любила готовить, и Алиса в обмен на это снабжала ее пластиковыми контейнерами с остатками жаркого, кусочками киша или морковного пирога. Миссис Берген уже связала крючком три пары пинеток для малыша и принялась за кофточку и чепчик.

Но все это было десять лет назад…

Алиса радостно подняла руку, чтобы ее поприветствовать. Миссис Берген опустила голову и демонстративно отвернулась к своим азалиям.

Ошибки быть не могло. Миссис Берген ее просто не замечала.

Неужели милая круглолицая миссис Берген закричит и заругается на нее, как Ник, если Алиса подойдет поздороваться? Это будет так же, как в «Изгоняющем дьявола», – там у маленькой девочки кружилась голова.

Алиса быстро вошла в дом и закрыла за собой дверь, едва удерживаясь, чтобы не разрыдаться.

Может быть, у миссис Берген наступил старческий маразм и она больше не узнает Алису? Это самое правильное объяснение. Да, пожалуй что так. Пока что… Когда память вернется, все встанет на свои места. Да, она все скажет, конечно!

Так… И что же дальше?

Она принялась размышлять, что делала, когда Ник забирал детей на выходные. Нравился ли ей этот перерыв? Бывало ли ей одиноко? Ждала ли она, когда дети вернутся домой?

Самым тонким и непростым делом было обследовать дом, чтобы найти ответы на вопросы о своей бывшей жизни. Так она сумеет подготовиться к завтрашнему приезду Ника. Можно даже сделать убедительную презентацию: десять причин, почему нам не нужно разводиться.

Может быть, она найдет что-нибудь связанное с Джиной. Любовные письма к Нику, например… Но, скорее всего, уезжая, он взял их с собой.

Или, может быть, начать готовиться к сегодняшнему вечеру? Но что делать? Этот вечер казался ей совершенно неуместным.

Почему-то совсем не хотелось сидеть дома. После торта с заварным кремом в желудке была неприятная тяжесть. Вспомнилось, как мать радостно-удивленно спросила: «Хочешь еще кусочек?» Алиса догадалась, что это было для нее необычно.

Она пойдет прогуляться. Нужно, чтобы в голове наступила ясность. День был чудесный. Чего сидеть дома?

Она пошла было наверх, но задержалась в холле, глядя на двери трех спален. Там, должно быть, теперь обитали дети. Они с Ником оставили эти комнаты пустыми, кроме одной, где сделали детскую. Они проводили там много времени, ползая на корточках прямо по полу, рисуя планы и фантазируя. Они выбрали цвет стен: океанская лазурь. Он подошел бы, даже если бы ребенок преподнес им сюрприз, оказавшись девочкой. Что, кстати, и произошло.

Алиса осторожно толкнула дверь детской.

Чего же она ожидала? Понятно, там не было ни белой кроватки, ни пеленального столика, ни кресла-качалки. Это уже была комната не для маленького ребенка.

Теперь здесь стояла односпальная незаправленная кровать с раскиданной по ней одеждой, висела книжная полка, тесно заставленная книгами, пустыми флаконами из-под духов, стеклянными банками. Стены были почти сплошь завешаны мрачными черно-белыми снимками европейских городов. Между двумя плакатами Алиса заметила крошечный голубой квадратик. Она подошла поближе и потрогала его пальцем. Океанская лазурь…

У стены стоял стол. На нем лежала пружинная тетрадь, подписанная «Мадисон Лав». Почерк был знакомый. Он походил на почерк самой Алисы, когда она училась в начальной школе. Она заметила раскрытую кулинарную книгу, положенную на стол вверх обложкой, и подняла ее. На странице был рецепт лазаньи. Не слишком ли мала Мадисон, чтобы готовить? И чтобы вешать у себя плакаты европейских городов? В ее возрасте Алиса еще играла в куклы. По сравнению с собственной дочерью она сама, девятилетняя, казалась себе просто пигалицей.

Она аккуратно положила книгу так же, вверх обложкой, и на цыпочках вышла из комнаты.

Следующая дверь, с приклеенной к ней запиской, была заперта на замок.

ОСТОРОЖНО! БЕЗ РАЗРЕШЕНИЯ НЕ ВХОДИТЬ!

ДЕВЧОНКАМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН!

НЕ ВЛЕЗАЙ – УБЬЕТ!!!

М-да… Алиса отпустила ручку и сделала шаг назад. Ведь она тоже была девчонкой. Это, должно быть, комната Тома. Может, там ожидает какая-нибудь школярская ловушка. Маленькие мальчики – они такие. Очень страшно…

Следующая комната оказалась гостеприимнее. Чтобы войти, она отодвинула занавеску из бусин, закрывавшую дверной проем. Кровать здесь была словно из сна маленькой девочки: под нежно-розовым балдахином из кисеи, на четырех столбиках. На вбитом в стену крюке висели какие-то сказочные крылья. Повсюду стояли крошечные стеклянные фигурки в виде тортиков, валялись десятки мягких игрушек, здесь же были зеркало с подсветкой на туалетном столике, заколки для волос, ленточки, музыкальная шкатулка, блестящие браслеты, удлиненные бусины, розовая переносная стереосистема, гардероб, забитый одеждой. Она вытянула знакомое летнее платье зеленого цвета и повесила его перед собой. Она купила его специально для медового месяца. Из всех ее платьев это было чуть ли не самое дорогое. Теперь у выреза темнело коричневое пятно, а подол кто-то грубо обрезал ножницами. Алиса уронила платье, голова ее пошла кругом. В комнате приторно пахло чем-то наподобие блеска для губ со вкусом клубники. На воздух! На свежий воздух, сейчас же!

Она прошла к себе в спальню, быстро отыскала в шкафу шорты, майку, кроссовки и солнечные очки: все вещи лежали в том же пакете, в котором она привезла их из больницы. Она торопливо сошла вниз и сняла с вешалки бейсболку с надписью «Филадельфия».

Она вышла из дому, заперла за собой дверь и с облегчением заметила, что миссис Берген зашла к себе.

Куда же идти? Она повернула налево и двинулась быстрым шагом. Ей навстречу шла женщина с прогулочной коляской, в которой совершенно прямо сидел ребенок с самым серьезным выражением лица. Поравнявшись с Алисой, ребенок еще сильнее нахмурился, а женщина улыбнулась и спросила:

– Ну что, не бегаешь сегодня?

– Сегодня нет, – с улыбкой ответила она и пошла дальше.

«Бегаешь»? Новое дело! Она терпеть не могла бег. Вспомнилось, как в школе они с Софи еле шаркали по стадиону, кряхтя, переваливаясь с боку на бок, а мистер Гиллеспи кричал им: «Быстрее же, девчонки, ну!»

Софи! Когда она вернется домой, обязательно нужно будет позвонить Софи. Если она не откровенничала с Элизабет, то Софи могла быть в курсе того, что происходило у них с Ником.

Она шла дальше, разглядывала дома, которые стали в несколько раз больше, точно пирожки в духовке. Строения из красного кирпича превратились в аккуратные особняки с колоннами и башенками.

Вообще-то, было даже интересно. Она шагала все быстрее и быстрее, чуть ли не прыжками летела по мостовой, и мысль о беге казалась все менее глупой. Думать о нем было даже… приятно.

Можно ли бегать при травме головы? Вероятно, ни в коем случае. Но, может быть, именно бег разложит в голове все по полочкам.

И она побежала.

Руки и ноги задвигались в плавном ритме; она задышала медленно, глубоко: вдох – через нос, выдох – через рот. Это было хорошо. Это было правильно. Это было знакомо.

На Роусон-стрит она свернула налево и побежала быстрее. Толстые красные листья амбровых деревьев дрожали в свете солнца. Грохоча музыкой, мимо пронесся белый автомобиль, забитый подростками. Она пробежала мимо подъездной дорожки, на которой дети с воплями стреляли друг в друга из водяных пистолетов. Кто-то зажужжал газонокосилкой.

Далеко впереди белый автомобиль с подростками быстро подъезжал к перекрестку с Корнер-стрит.

Вдруг ее как будто обожгло паникой. Это чувство было точно таким же, как в машине Элизабет. Ноги задрожали так смешно, что ей пришлось сесть на бордюр и дождаться, чтобы дрожь прекратилась. В горле застыл крик ужаса. Если бы она сейчас заорала, ей было бы очень стыдно.

Она огляделась, упершись руками в землю, чтобы не свалиться, тяжело дыша всей грудью, и увидела, что дети так и носятся со своими водяными пистолетами, как будто мир и не думал становиться черным и страшным. Она опять взглянула в конец улицы, где белый автомобиль ждал своей очереди на проезд.

Ей было разом и жарко и холодно, как будто она вдруг схватила простуду. Ой нет, нет! Она что, снова заболевает! Ах, это торт с заварным кремом! Расстреляли бы его детишки из своих водяных пистолетов!

Раздался автомобильный гудок.

– Алиса! – окликнули ее.

Она открыла глаза.

На противоположной стороне остановилась машина, из окна которой выглядывал мужчина. Он вышел и быстро перебежал улицу.

– Что такое?

Он стоял перед ней, загораживая солнце. Алиса беспомощно моргала, глядя на него. Она не могла разглядеть черт его лица. Он казался необыкновенно высоким.

– Ты что, сознание потеряла? – Он наклонился и взял ее за руку.

Теперь она видела его лицо: самое простое, доброе, худое лицо мужчины средних лет; непритязательное лицо продавца в газетном киоске, который перебрасывается с тобой парой слов о погоде.

– Пойдем. Вставай-ка, – сказал он и поднял ее за оба локтя, так что она твердо встала на ноги. – Мы тебя домой доставим.

Он подвел ее по улице к машине и усадил на пассажирское сиденье. Алиса не могла придумать, что сказать, и молчала.

– Ты упала и ударилась? – раздался голос сзади.

Алиса обернулась и увидела маленького мальчика с живыми карими глазами, который с любопытством разглядывал ее.

– Со мной все в порядке. Мне было просто немножко смешно.

Мужчина сел в машину, завел двигатель и сказал:

– Мы как раз ехали к тебе, а Джаспер заметил тебя здесь. Ты что, решила пробежаться?

– Да, – ответила Алиса.

Они стояли на углу Роусон-стрит и Кинг-стрит. Она ничего не ощущала!

– Сегодня утром я встретил в супермаркете Нила Морриса, – продолжал мужчина. – Он сказал, что видел, как тебя на носилках выносили из спортзала! Я оставил несколько сообщений у тебя на телефоне, но…

Его голос куда-то уплыл.

– Я на занятии по степу упала и ударилась головой, – пояснила Алиса. – Сегодня я хорошо себя чувствую, но бежать мне не нужно было. Это было глупо…

– Ничего не глупо! – захихикал с заднего сиденья маленький мальчик по имени Джаспер. – Это папа у меня иногда глупый. Вот сегодня он забыл целых три вещи, мы все время останавливались, и он говорил: «Голова садовая!» Вот это было смешно. Он забыл свой кошелек. Потом он забыл свой мобильник. А потом… что ты, пап, еще третье забыл?

Они въезжали на дорожку к дому Алисы. Машина остановилась, маленький мальчик забыл о третьей вещи, распахнул дверцу, выпрыгнул и побежал на веранду.

Мужчина поставил машину на ручной тормоз, обернулся и, чуть волнуясь, посмотрел на Алису:

– Тебе лучше подняться наверх. – Он положил руку ей на плечо. – Отдохнуть, а мы с Джаспером займемся шариками.

Шариками… Это, наверное, для вечера.

– Страшновато как-то… – начала Алиса.

– Что страшновато? – Мужчина улыбнулся. Улыбка у него была очень приятная.

– Я понятия не имею, кто вы такой, – призналась Алиса.

Хотя, честно признаться, в его улыбке и в том, как он положил руку ей на плечо, было что-то знакомое.

Рука резко поднялась, как будто ее подтянули на резинке.

– Алиса! – воскликнул он. – Это же я, Доминик.

Клевые заметки классной прабабушки!

Отчитываюсь коротко, потому что многие из вас пишут мне на электронную почту и спрашивают, как дела у Алисы. К сожалению, Алиса так и не пришла в себя! Она совершенно не помнит о своей подруге Джине (об этих ужасных событиях см. мой пост здесь). Это очень пугает.

Джина много лет играла большую роль в жизни Алисы. У Алисы вообще есть склонность творить себе кумиров. Помню, как однажды, на дне рождения одного из детей, Джина сказала что-то о том, как Алиса одета. Ну, что-то вроде: «Эта юбка смотрится гораздо лучше с такой-то блузкой». Она была из разряда женщин, у которых есть свое мнение по каждому вопросу. Алиса тут же помчалась наверх и поменяла блузку. Вроде бы ничего особенного, но я помню, что Ника это задело.

КОММЕНТАРИИ

Супербабулька

Одна из моих подруг тоже была такой властной. И мой муж тоже ее не любил! Надеюсь, Алису лечит хороший врач.

ДорисизДалласа

Уверена, что Алиса скоро окончательно поправится. Что нового о Джентльмене Икс?

Домашняя работа, написанная Элизабет для доктора Ходжеса

Когда я вернулась домой после обеда с бесплодными, со мной случилась забавная штука. Не такая, от которой покатываешься от хохота. А просто забавная, глупая.

По дороге домой я думала об этом «сдаваться». Эта мысль все сильнее овладевала мной и в конце концов обозначилась совершенно ясно. Я не переживу еще одного выкидыша. Не переживу, и все. Хватит. Раньше я этого не понимала, а сегодня оказалось, что все – хватит.

Мы привыкли устанавливать себе твердые сроки. После моего сорокового дня рождения этого больше не будет. И после Рождества – тоже. Но тогда мы каждый раз будем думать, что бы еще нам сделать? Мы путешествовали, ходили на бесчисленные вечера, фильмы, концерты, спали сколько хотели. Мы делали все то, по чему, кажется, так скучают пары, имеющие детей. Ничего этого нам больше не хотелось. Нам хотелось ребенка.

Я, помню, думала, как матери, не рассуждая, могли кинуться в горящий дом за своими детьми. Я думала, что смогла бы выдержать еще немного страдания, еще чуть-чуть неудобств только для того, чтобы дать жизнь ребенку. Я чувствовала в себе благородство. Но теперь я понимаю, что я сумасшедшая, которая готова бежать в горящий дом за детьми, которых не существует. Моих детей никогда не будет. Они жили только в моем воображении. Вот от этого мне и неудобно. Каждый раз, когда я рыдала из-за потери ребенка, это было похоже, как если бы я рыдала из-за романа с человеком, с которым даже не встречалась. Мои дети были вовсе не дети. Они были всего лишь микроскопическими клетками, крошечными, недоделанными куклами, которые даже не могли быть ничем другим. Они были моими отчаянными надеждами. Детьми мечты.

А мечты – это такая штука, от которой, бывает, отказываются. Кто мечтает танцевать в балете, должны признать, что их тела не годны для этого. И никто их из-за этого не жалеет. Что ж, ищите другую работу. Мое тело негодно для рождения детей. Значит, не повезло.

На пешеходном переходе я заметила беременную женщину, женщину с коляской и еще одну, которая держала ребенка за руку. И знаете, доктор Ходжес, я ничего не почувствовала! Ровным счетом ничего! Для бесплодной это достижение – ничего не почувствовать при виде беременной женщины. Никакой горечи, которая режет тебя, точно ножом. Никакой зависти, которая кривит губы.

Вот это-то и смешно.

Я вернулась домой, и оказалось, что Бен не в гараже, где обычно возится с машиной. Он сидел в кухне, разложив на столе какие-то бумаги, и я заметила, что глаза у него красные и припухшие.

– Я тут думал… – начал он.

Я сказала ему, что тоже думала, но пусть он первый начнет.

Он сказал, что думал о словах Алисы и решил, что она права на все сто процентов.

Ах, Алиса…

Алиса сидела на кушетке и смотрела, как Доминик гелиевым насосом надувает синие и серебряные шары. Им с Джаспером в конце концов надоело самим надувать шары и говорить смешными голосами. Джаспер так хохотал над тем, как его отец поет детскую песню, что Алиса встревожилась, как бы у него истерики не было.

Теперь он носился по двору с пультом в руках, управляя игрушечным вертолетом.

– Очень милый мальчик, – сказала Алиса, глядя на него.

Она догадывалась, что Джаспер учится с Оливией в одном классе. С Оливией, ее дочерью. У которой толстые светлые хвостики.

– Да, когда не становится неуправляемым монстром, – заметил Доминик.

Алиса расхохоталась, и, пожалуй, слишком громко. Она почти не понимала родительского юмора. Может быть, он на самом деле был неуправляемым монстром и это было вовсе не смешно.

– Скажи мне… – начала она, – сколько мы уже… ммм… встречаемся?

Доминик быстро посмотрел сначала на нее, потом куда-то вбок. Он завязал шарик и проследил глазами, как он уплыл вверх, к потолку.

– С месяц, – сказал он, все так же не глядя на нее.

Алиса поведала Доминику, что, по словам врачей, потеря памяти у нее временная. У него на лице был написан испуг, и говорить с ней он старался осторожно и мягко, как будто она страдает легким психическим расстройством. Конечно, если только он не всегда говорил с ней именно так.

– И как у нас… э-э… все хорошо? – беспомощно спросила Алиса.

Все это представлялось ей неразрешимой загадкой. Значит, она целовала его? Спала с ним? Он был очень высокого роста. Не то чтобы непривлекательный… Просто незнакомый. Эта мысль одновременно и подавляла, и слегка возбуждала ее. Ей вспоминались смешливые подростковые разговоры об этом. Только подумать – секс с ним.

– Ну да, – ответил Доминик.

Он как-то смешно и нервно дергал ртом. Видимо, принадлежал к тихим сумасшедшим.

Он взял очередной шарик и надел его на наконечник гелиевого насоса. Внимательно, пристально глядя ей в лицо, сказал почти мрачно:

– По крайней мере, я так думаю.

Нет-нет, непривлекательным он ни в коем случае не был.

– Ах, – бросила она нервно, чувствуя себя совершенно беззащитной, – ну вот… ну вот и хорошо.

Она очень хотела, чтобы Ник сейчас сидел рядом с ней. Хотелось ощущать у себя на ноге тепло его руки, как бы заявляющей права на нее. Вот тогда разговор был бы ей в удовольствие, она бы даже позволила себе флирт с этим исключительно приятным мужчиной, потому что чувствовала бы себя в полной безопасности.

– Ты какая-то не такая, – сказал Доминик.

– В каком смысле?

– Не знаю, как объяснить…

Больше он ничего не сказал. В отличие от Ника, разговорчивым он явно не был. Она удивлялась, что могла найти в нем. Неужели он мог ей понравиться? Такой скучный!

– Кем ты работаешь? – поинтересовалась она.

Самый обычный вопрос, который всегда задают на свидании. Может быть, с подвохом, но надо же понять, что перед ней за человек.

– Бухгалтером.

Прелесть!

– Ах да…

– Это я проверяю, потеряла ты память или нет, – усмехнулся он. – Я торговец. Фрукты там, овощи…

– Правда? – Ей сразу же представились бесплатные манго и ананасы.

– Не-а…

Зануда!

– Я директор школы.

– Шутишь!

– Вовсе нет. Я на самом деле директор школы.

– Какой школы?

– В которую ходят твои дети. Мы там и познакомились.

Директор школы… «В кабинет к директору, живо!»

– Значит, ты придешь сегодня? На этот вечер?

– Да. И притом, так сказать, в двух ролях. Джаспер ходит в начальную школу, а вечер как раз для родителей младшеклассников. Поэтому я буду…

Он имел привычку не договаривать до конца. Голос его просто затихал, как будто он полагал, что совершенно понятно, как закончится предложение, поэтому нет смысла его заканчивать.

– А почему собираются у меня? – спросила Алиса.

Это казалось чем-то из ряда вон выходящим. Как ей вообще такое пришло в голову?

– Ну, потому что вы с Кейт Харпер – родительский комитет… – Доминик удивленно поднял брови.

– А что такое родительский комитет?

– Родительский комитет организует мероприятия для всех остальных родителей. – Он неопределенно улыбнулся. – Общаются с учителями, составляют всякие списки, а еще…

Ужас какой! Она стала общественницей! Наверное, она этим гордилась и задирала нос; она всегда знала, что ей свойственно этакое бахвальство. Она представила себе, как важно, словно пава, выплывает в своих красивых одеждах…

– Вы очень много делаете для школы, – добавил Доминик. – Нам с вами повезло. Кстати говоря, скоро уже такой день! Я надеюсь, что ты успеешь поправиться!

Тот мужчина, который занимался на беговой дорожке, тоже сказал что-то о «том дне».

– О чем это ты? – спросила Алиса, предчувствуя плохое.

– С тобой мы войдем в Книгу рекордов Гиннесса.

Она улыбнулась, думая, что он опять шутит.

– Не может быть… Ты что, и правда ничего не помнишь? В День матери ты будешь печь самый большой в мире лимонный меренговый пирог. Это значительное событие. Половина собранных денег пойдет на нужды школы, половина – на исследования рака груди.

Алисе вспомнился сон с гигантской скалкой.

– Я? – в панике спросила она. – Какой еще лимонный меренговый пирог?

– Ну не одна же ты, – успокоил он ее. – Целых сто мамаш примет участие. Здорово будет!

Он завязал еще один готовый шарик. Алиса подняла глаза и увидела, что у потолка висит множество синих и серебристых шаров.

Сегодня она проводит у себя вечер, а через неделю собирается побить мировой рекорд. Ну и ну… Чем она стала?

Опустив глаза, она увидела, что Доминик в упор смотрит на нее.

– Я понял, – сказал он. – Понял, что с тобой не так.

Он сел рядом с ней. Слишком близко, пожалуй. Алиса попробовала было осторожно отодвинуться, но на мягкой кожаной кушетке это было не слишком удобно. Поэтому она сидела тихо, положив руки на колени, точно школьница; ну не будет же он ничего делать, когда рядом бегает маленький сын.

Он был так близко, что ей были видны крошечные темные волоски у него на подбородке и доносился запах зубной пасты и стирального порошка. От Ника всегда пахло кофе, лосьоном после бритья и вчерашним чесноком.

Вблизи цвет его глаз оказался шоколадно-коричневым, как у его сына. У Ника они были то светло-карие, то зеленые, смотря как падал свет; вокруг радужки шла тонкая золотая полоска, а ресницы были такими светлыми, что на солнце казались совсем белесыми.

Доминик пододвинулся ближе. Что творилось: директор школы собирался поцеловать ее, и нельзя было даже дать ему пощечину, потому что, скорее всего, она и сама его целовала.

Но нет… Большим пальцем он нажал у нее между бровей. Что это он делает? Это что, какой-то ритуал, принятый у людей средних лет? Ей нужно было ответить тем же?

– У тебя здесь нет морщинки, – сказал он. – Здесь у тебя всегда была маленькая морщинка: как будто ты всегда сосредоточенна или волнуешься из-за чего-то, даже если радуешься. А вот теперь… – Он убрал палец, и Алиса облегченно вздохнула.

– Интересно, ты нарочно говоришь женщине, что у нее всегда морщинка? – почти кокетливо произнесла она.

– Какая разница? С ней ли, без нее ли – ты всегда потрясающая! – Он положил руку ей на затылок и нежно поцеловал.

Ничего противного в этом не было.

– А я все видел!

Перед ним стоял Джаспер, держа свой вертолет за винт. Глаза у него были круглые от восторга.

Алиса прижала ладонь ко рту. Она целовалась с чужим мужчиной. Не только позволила ему поцеловать себя, но и поцеловала его в ответ. Что называется, из спортивного интереса. Из вежливости. Ну, может быть, чуть-чуть он ей нравился, ну самую капельку! Ее обожгло стыдом.

– Вот расскажу Оливии, что мой папа поцеловал ее маму! – сквозь смех проговорил Джаспер.

Он скакал на месте, потрясал в воздухе кулаками, на лице одновременно отражались и восторг, и отвращение.

– Мой папа поцеловал ее маму! – без устали вопил он. – Мой папа поцеловал ее маму!

Ой-ой-ой… И у нее, Алисы, такие же дети? Как бы немного того?

Доминик осторожно прикоснулся к руке Алисы и поднялся. Он схватил Джаспера, поднял его и, крепко ухватив за лодыжки, перевернул вверх ногами. Джаспер зашелся от хохота и выронил свой вертолет.

Алиса смотрела на них в полном замешательстве. Она что, правда поцеловала этого мужчину? Этого застенчивого директора школы? Этого веселого отца?

Может, она так повела себя из-за травмы головы? Да, тут должны быть какие-то медицинские причины. Она была не в себе.

Потом она вспомнила, что ей нечего стыдиться: были же у Ника шуры-муры с этой самой Джиной? Были. Вот они и квиты.

Джаспер заметил, что у вертолета что-то оторвалось, и заверещал, будто ему было страшно больно.

– Что такое? – Доминик перевернул его. – Что такое, парень?

У Алисы снова заболела голова.

Когда уже вернется Элизабет? Как ей нужна Элизабет!

Домашняя работа, написанная Элизабет для доктора Ходжеса

Пока я ехала обратно к Алисе, Джина не выходила у меня из головы. Я теперь часто о ней думаю. Вокруг нее сложилась аура загадочности. Однажды она мне просто надоела.

Не могу точно сказать, почему с самого начала невзлюбила ее. Может быть, просто потому, что она с Майклом, Алиса и Ник составляли очень дружную четверку. Они постоянно толкались друг у друга. Никаких стуков в дверь. Постоянные шутки, смех. Дети ели то там, то здесь. Джина расхаживала по своему участку в одном купальнике – даже без майки или полотенца, совершенно не стесняясь, точно ребенок. Тело у нее было нежное, округлое, загорелое до кофейного цвета. Упругая красивая грудь как магнит притягивала мужские взоры. Смутно помню историю, как однажды они все напились и голыми плескались в бассейне. Совершенно в духе семидесятых годов.

Они с Алисой были живыми, веселыми, игристыми, как шампанское, а я – скучной картонной фигурой. Смех у меня всегда был натужным. И очень быстро оказалось, что Джина узнала мою сестру лучше, чем я сама.

Детей Джина родила через ЭКО. Зная существо дела, она задавала множество грамотных вопросов. Нередко сочувственно гладила меня по руке, каждый раз нежно и мягко целовала меня в обе щеки, и от нее пахло чем-то сладким. Один раз я слышала, как Роджер сказал ей: «До чего же мне нравится, как вы, европейские женщины, целуетесь при встрече!» Говорила, что прекрасно понимает, каково мне приходится. И наверное, понимала, только вот у нее теперь все это было позади. Я сказала бы, ее воспоминания были в розовом цвете, потому что все хорошо закончилось. Вы подумаете, что она вдохновила меня своим примером – тем, что называют «история успеха». Ей, так сказать, удалось перейти минное поле бесплодия. Но я считала ее высокомерной. Легко говорить, что минное поле – это не страшно, если смотреть со стороны, как на нем подрываются другие. Жаловаться Алисе я не могла, потому что наверняка она передала бы все Джине, а та, с высоты своего опыта, сказала бы, что все не так уж плохо, а я только зря ною и разыгрываю мелодраму.

Как-то вечером я позвонила Алисе и сказала, что мы снова потеряли ребенка.

В ту беременность меня ужасно тошнило. Меня мутило каждый раз, когда я чистила зубы. Как-то раз я выскочила из кинозала, потому что от соседки просто разило смесью духов «Опиум» и попкорна. Я тогда думала: ну вот, теперь-то все, мне точно повезло. Ха-ха! И в тот раз все закончилось ничем.

Когда я позвонила Алисе, она ответила со смехом. Было слышно, как Джина, взвизгивая, рассказывает что-то про ананас. Они придумывали рецепты коктейлей для какого-то школьного мероприятия. Конечно, услышав то, что я ей сказала, Алиса перестала смеяться, заговорила со мной печально, но все никак не могла отсмеяться. Оно и понятно: звонит скучная сестра, скучно говорит о скучном выкидыше и только портит все веселье своими плохими новостями с гинекологического фронта. Алиса, наверное, сделала знак Джине, потому что ее смех резко прекратился, словно выключили радио.

Я сказала, что нечего волноваться, что мы поговорим попозже, и отключила телефон. А потом запустила им через всю комнату, так что он вдребезги расколотил красивую вазу, которую я купила в Италии на свое двадцатилетие, бросилась на диван и завыла в подушку. До сих пор мне очень жалко той вазы.

На следующий день Алиса мне не позвонила. А еще через день Мадисон сломала ключицу. Так что мы отвлеклись от моего горя и стали переживать за нее. Мой выкидыш забылся за приготовлением коктейлей с Джиной и случаем с Мадисон. Алиса ни слова не проронила о нем. Я думаю, что она вообще забыла.

По-моему, тогда в первый раз между нами пробежал холодок.

Да, знаю. Мелочно, по-детски, но зато все правда.