Текст книги "Пока варится варенье (СИ)"
Автор книги: Ли Ан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 9 страниц)
Глава 7
Вишнёвый день
Вишня поспела в один день – как будто кто-то щёлкнул пальцами.
Ещё вчера я смотрела в сад и видела зелёные ягоды, мелкие и твёрдые. А сегодня вышла утром – и дерево стояло тёмно-красное, тяжёлое, ветки гнулись к земле. Воздух пах так, что кружилась голова: сладко, терпко, с горчинкой. Вишня. Бабушкина вишня.
Тётя Валя, явившаяся к восьми утра (она приходила всё раньше; я подозревала, что скоро начнёт ночевать), всплеснула руками.
– Поспела! Рано в этом году. Зоенька говорила – если вишня ранняя, значит, торопится. Значит, кому-то нужна.
Я посмотрела на неё. Она стояла под деревом, запрокинув голову, и лицо у неё было мечтательное – совсем не такое, как обычно, когда она командовала кухней и улицей.
– Тёть Валь, – сказала я. – Можно вас спросить?
– Спрашивай, Мариночка.
– Бабушка... она правда лечила людей? Вареньем?
Тётя Валя опустила голову и посмотрела на меня. Долго, внимательно – как Кузьмич, когда разглядывал часы.
– Лечила – неправильное слово, – сказала она наконец. – Зоя не лечила. Она... помогала пережить. Понимаешь? У Наташки Головиной муж ушёл – Зоя не вернула мужа. Но Наташка перестала выть по ночам и начала жить. У Лёни не хватало духу сказать Тане – Зоя не сказала за него. Но Лёня набрался смелости и пошёл. Варенье не делает за тебя. Оно... даёт тебе сил сделать самому.
– И вы в это верите?
Тётя Валя рассмеялась – громко, от живота.
– Мариночка, я в это не верю. Я это знаю. Сорок лет знаю. Вот эти мои пирожки, которые ты ешь каждый день, – ты думаешь, это просто пирожки?
Я молчала. Пирожки, после которых мы с Алисой впервые не поссорились. Пирожки, после которых в доме становилось теплее. Просто пирожки.
– Ладно, – сказала тётя Валя. – Не верь. Увидишь сама. А сейчас – давай собирать вишню. Пропадёт же.
* * *
Мы собирали вишню всё утро. Тётя Валя принесла вёдра и стремянку, и мы обирали дерево методично – ветка за веткой. Алиса вышла, посмотрела, фыркнула, ушла обратно на мансарду. Через полчаса вернулась и молча взяла ведро. Я не стала комментировать. Маленькая победа.
К полудню на кухне стояло четыре ведра вишни – тёмной, тяжёлой, с каплями сока на каждой ягоде. Руки у меня были красные, как будто я кого-то убила. У Алисы – тоже, и она с мрачным удовольствием фотографировала их на телефон с треснутым экраном.
– Варить будешь? – спросила тётя Валя.
Я посмотрела на вёдра. Потом – на тетрадку, которая лежала на своём месте, на краю стола. Первый рецепт – вишнёвое варенье от печали. «Воду брать из Тёплого Ключа. Только утром, пока роса».
– Попробую, – сказала я.
– Попробуй. – Тётя Валя кивнула серьёзно. – Только помни – не с первого раза. У Зои не с первого раза получилось. И у её мамы. И вообще ни у кого. Не расстраивайся, если не выйдет.
Она ушла, и я осталась одна с четырьмя вёдрами вишни и рецептом, в котором было написано «думать о том, кому варишь».
* * *
К Тёплому Ключу я пошла после обеда. Тётя Валя объяснила дорогу: за церковь, мимо оврага, по тропинке вверх, и будет сад. «Увидишь – он другой. Там всё другое».
Она была права. Я увидела – и остановилась.
Сад был обычный – яблони, сливы, крыжовник. Но всё в нём цвело. Не «хорошо росло» – а именно цвело, буйно, избыточно, как будто растения забыли, что июнь, а не май. Розы, которые не должны были цвести так рано. Жасмин, от которого воздух был белый и густой. И трава – высокая, мягкая, как ковёр.
В глубине сада, между двумя старыми яблонями, из земли поднималась вода. Не била – поднималась, тихо, как будто земля дышала и выдыхала воду. Маленький ручеёк стекал по камням в заросшую канавку и терялся в траве. И вода была тёплая – я опустила руку и почувствовала. Не горячая – просто теплее, чем должна быть родниковая вода. Как парное молоко. Как ладонь.
Тёплый Ключ. Родник Утешения.
Я набрала воды в банку, которую принесла с собой. Постояла. Послушала. В саду было тихо – не мёртвой тишиной, а живой, как в комнате, где спит ребёнок. Тишина, в которой что-то происходит, но неслышно.
* * *
Вечером я варила.
Алиса ушла гулять – впервые одна, без моих уговоров. Сказала «пройдусь» и вышла. Я не спросила куда. Прогресс.
Я осталась на кухне с вишней, сахаром, водой из Тёплого Ключа и бабушкиной тетрадкой. Перечитала рецепт. «Мешать деревянной ложкой по часовой стрелке. Думать о том, кому варишь. Не отвлекаться. Если мысли уходят – остановиться, выйти в сад, постоять босиком».
О ком думать? Рецепт – от печали. Кому тут плохо?
Мне. Мне плохо. Но можно ли варить для себя? В тетрадке все записи – для других. Для Наташи, для Лёни, для Кати Морозовой.
Ладно. Для Алисы. У неё тоже печаль – другая, подростковая, но настоящая.
Я засыпала вишню сахаром, залила водой, поставила на огонь. Взяла деревянную ложку – бабушкину, старую, с отполированной ручкой. Начала мешать.
Думать об Алисе. Думать о том, как ей больно. Как её мир рассыпался – папа ушёл, мама увезла в деревню, подруги далеко, телефон разбит. Как она сидит на мансарде и злится на весь свет, потому что если перестать злиться – придётся плакать, а плакать нельзя, потому что ей четырнадцать и она сильная.
Мешала. Вишня пускала сок, сахар таял, кухня наполнялась паром и запахом. Знакомым запахом – тем самым, который встретил меня в первый день.
И тут я подумала о Диме. Не хотела – а подумала. Как он сказал «мне нужно пространство». Как я стояла в коридоре и не могла вдохнуть. Как Алиса вышла из своей комнаты, увидела моё лицо и всё поняла – без слов, в одну секунду. Как у неё побелели губы.
Мысли ушли. Я мешала, но думала уже не об Алисе – о себе, о своей обиде, о бессоннице, о пустой половине кровати.
Я остановилась. Вышла в сад. Встала босиком на траву – холодную, мокрую от росы. Стояла и дышала. Минуту, две, пять.
Вернулась. Мешала снова.
Через час варенье было готово. Я разлила его по банкам – трём маленьким, как бабушкины. Красивое, тёмное, густое. Пахло правильно. Выглядело правильно.
Я попробовала. Вкусное. Просто вкусное. Вишня, сахар, чуть-чуть горечи от косточек.
Но – просто. Без того «чего-то», что было в бабушкином. Без той глубины, от которой хочется закрыть глаза и выдохнуть. Обычное варенье. Хорошее, домашнее, но обычное.
Я сидела на кухне, смотрела на три банки, и мне хотелось плакать. Не получилось. Тётя Валя предупреждала. Бабушка в письме предупреждала. И всё равно – обидно.
Алиса вернулась, заглянула на кухню.
– Ты варила?
– Да.
– Пахнет вкусно.
– Хочешь попробовать?
Она взяла ложку, зачерпнула из банки. Попробовала.
– Нормальное, – сказала она. – Вкусное.
Нормальное. Не волшебное. Просто вкусное.
– Мам, – сказала Алиса, облизывая ложку. – А ты чего такая грустная? Варенье же получилось.
– Получилось, – сказала я. – Да. Получилось.
Она посмотрела на меня странно – как будто хотела спросить что-то ещё, но передумала. Ушла к себе. А я сидела на кухне и думала: что я сделала не так? Вода правильная. Ложка правильная. Вишня – с бабушкиного дерева.
Может быть, подумала я, дело не в рецепте. Может быть, дело во мне. Бабушка писала: «Думать о том, кому варишь». Я думала об Алисе – но посередине свернула на себя. На свою боль. На свою обиду.
Нельзя лечить чужую печаль, пока не разобралась со своей. Вот что не так.
Но как разобраться – этого в тетрадке написано не было.
Глава 8
Ссылка
Алиса худела.
Не так, чтобы видно было со стороны – но я мать, я замечаю. Скулы стали острее, запястья – тоньше. Она ела мало, хотя тётя Валя готовила за троих. Утром – полпирожка. В обед – ковыряла вилкой. Вечером – чай с вареньем, моим, обычным, невволшебным.
Я не спрашивала. Знала, что если спрошу – получу «нормально, мам, отстань». Четырнадцать лет – это возраст, когда помощь принимают только тайком, а в лицо отвергают.
Но я наблюдала.
Алиса жила по расписанию, которое сама себе придумала и которое было расписанием заключённого. Подъём – поздно, когда жара уже вползала в дом. Завтрак – молча, одним глазом в телефон (экран в трещинах, но работает, спасибо Тиме). Потом – мансарда. Телефон. Переписка с подругами, которые жили нормальной жизнью в нормальном городе: ходили в кино, встречались, выкладывали фотографии. Алиса лайкала, отвечала смайликами, а потом ложилась на кровать и смотрела в потолок. Я видела – дверь-то она теперь оставляла открытой, и когда я поднималась по лестнице, то замечала: лежит, руки вдоль тела, потолок.
Ссылка. Для неё это была ссылка, и я – конвоир.
На четвёртой неделе нашей жизни в Верхних Ключах я отправила её за хлебом. Не потому что хлеб закончился – потому что нужно было вытащить её из дома. Привоз продуктов был по вторникам и пятницам на почте, но хлеб пекла баба Шура на соседней улице и продавала через окно – два раза в день, в девять утра и в четыре. Алиса об этом не знала и не хотела знать.
– Зачем мне идти? – сказала она. – Сама сходи.
– Я варю. – Я стояла у плиты, помешивала абрикосовый компот. – Пожалуйста, Алис. Соседняя улица, дом с синими ставнями. Деньги на столе.
Она ушла с видом человека, которого отправляют на каторгу. Я рассчитывала, что вернётся через пятнадцать минут.
Вернулась через полтора часа.
Я уже собиралась идти искать, когда калитка хлопнула и во двор вошла Алиса. Но не одна – рядом с ней шла девчонка: невысокая, крепкая, с короткой стрижкой и веснушками на носу. Одета она была в то, что Алиса называла «деревня» – спортивные штаны, резиновые сапоги, растянутая майка, – и при этом двигалась так, как будто на ней бальное платье: уверенно, с вызовом.
– Мам, – сказала Алиса. Тон был странный – не злой, не вялый, а какой-то растерянный. – Это Женя.
– Привет, – сказала Женя. Голос – звонкий, быстрый. – Вы Зои Павловны внучка? Мне мама про вас рассказывала. Красивый дом. Можно воды? Мы бегали.
– Бегали? – переспросила я.
– Ну. – Алиса переступила с ноги на ногу. – Типа того.
Я дала им воды, и пока они пили – жадно, стоя во дворе, передавая друг другу кружку, – я разглядывала Женю. Пятнадцать, может, шестнадцать. Глаза быстрые, любопытные. Руки – загорелые, с цыпками, руки девчонки, которая не сидит дома. На правом запястье – плетёный браслетик, самодельный.
– Вы тут насовсем? – спросила Женя, вытирая рот тыльной стороной ладони.
– Пока не знаю.
– Понятно. – Она оглядела двор, дом, сад. – Если насовсем – тут нормально. Скучно, конечно. Но нормально. Я вот тут всю жизнь. Мечтаю свалить.
– Серьёзно? – Алиса посмотрела на неё с интересом. – А я мечтаю отсюда обратно.
– Ну вот видишь! Все хотят туда, где их нет. Тут делать нечего. Школа – одна, кружков – ноль, кино – в райцентре, сорок минут на автобусе, который ходит три раза в день. Ты хоть из Москвы. Там хоть жизнь.
– Жизнь, – повторила Алиса с непонятной интонацией.
Они ушли вместе – Женя позвала показать «одно место, оттуда весь город видно». Алиса даже не спросила разрешения. Просто пошла. Я стояла у калитки и смотрела, как они идут по улице – моя дочь в белых кроссовках (уже не белых) и местная девчонка в резиновых сапогах, – и они о чём-то говорили, и Женя размахивала руками, а Алиса слушала.
Алиса слушала. Не в наушниках, не в телефоне – живого человека.
* * *
Вечером я узнала подробности. Не от Алисы – от тёти Вали, конечно.
– Женька – Светкина дочка, Светки Морозовой. Светка одна её тянет, мужик уехал на заработки пять лет назад и не вернулся. Женька шебутная, вся в отца. На месте не сидит, везде нос суёт. Но девка хорошая, добрая. Только рвётся отсюда – спасу нет. Каждый день: «Мам, вот закончу школу – уеду».
Я подумала о том, какая ирония: Алиса злится, что её привезли сюда, а Женя злится, что не может отсюда уехать. Обе в клетке – только клетки разные.
– Они подружатся, – сказала тётя Валя. Уверенно, как будто читала прогноз погоды.
– Вы так думаете? Алиса не очень-то подпускает к себе людей.
– А Женька и не спрашивает разрешения. Вломится и подружится. Вот увидишь.
Алиса вернулась затемно – розовая, растрёпанная, с травой в волосах и дыркой на кроссовке.
– Мам, ты знала, что тут есть скала? – сказала она с порога. – Настоящая скала, с которой видно всё до горизонта. И там родник бьёт прямо из камня. Громкий такой, как водопад.
Гремячий Ключ. Родник Храбрости. Она нашла его – сама того не зная.
– Нет, – сказала я. – Не знала.
– И Женя говорит, что зимой он не замерзает. Вообще. Даже в минус тридцать. Это вообще как?
– Не знаю.
– Странное место. – Алиса стянула кроссовки и поморщилась – мозоль. – Странное, но... ладно. Не самое ужасное.
Она ушла наверх, и я услышала, как она звонит кому-то – не подругам в Москву, а здесь, рядом. «Жень, а завтра пойдём на речку? Ты говорила, там место есть...»
Я сидела на кухне и улыбалась. Маленькая победа. Нет – не маленькая. Большая. Огромная. Потому что одно дело – когда мать тащит ребёнка в новую жизнь. И совсем другое – когда ребёнок сам делает шаг.
Тетрадка лежала на столе. Я открыла – на странице с крыжовниковым вареньем, вареньем для храбрости. «Крыжовник собирать, когда сердце стучит спокойно. Воду из Гремячего».
Алиса была у Гремячего сегодня. И вернулась другой. Совпадение?
Я вспомнила бабушкино письмо: «Береги Алису. Она тоже слышит, только пока злится слишком сильно».
Может быть, Алиса злилась чуть меньше. И начинала слышать.
За окном стемнело. Звёзды высыпали – крупные, яркие, как в планетарии, только настоящие. Откуда-то с мансарды доносился смех – Алиса разговаривала с Женей по телефону, и они смеялись, и я слушала этот смех, как музыку, которую не слышала очень давно.
Завтра, подумала я, попробую снова. Не вишнёвое – ещё рано. Что-нибудь простое. Компот из крыжовника, может быть. Без магии, без претензий. Просто – потому что крыжовник в саду поспел, и нужно его собрать.
А магия – если она есть – подождёт. Она, кажется, умеет ждать.
Глава 9
Старый Ключ
Июль пришёл жарой.
Не городской – душный, асфальтный, от которого хочется лечь и умереть. А другой – густой, медовый, от которого хочется лечь и заснуть. Воздух стал тяжёлым, пахнул нагретой травой и рекой, и к полудню улицы пустели: все прятались в тени, даже старушки-радары отступали с лавочек внутрь домов.
Я ходила по городку утром, пока было прохладно. Привыкала. Здоровалась с людьми – сначала кивком, потом словами, потом по имени. Баба Шура, которая пекла хлеб. Михалыч из дома на углу, который каждое утро поливал клумбу с бархатцами и не разговаривал ни с кем, кроме бархатцев. Нинка из администрации, нервная и добрая. Отец Михаил, толстый, как его кот, – тётя Валя не соврала.
Городок принимал меня – медленно, осторожно, как принимает чужого кота: сначала посматривает, потом терпит, потом привыкает. Я чувствовала, что перешла из стадии «посматривает» в стадию «терпит». До «привыкает» было далеко.
В один из таких утренних обходов я дошла до кладбища.
Не знаю, почему раньше не ходила. Боялась, наверное. Глупо – бояться кладбища, когда там лежит человек, которого ты любила. Но я боялась не кладбища. Я боялась того, что почувствую, когда увижу имя на камне. Что это станет окончательным – бабушки нет, точка, крышка, земля.
Кладбище было маленькое, за церковью, на пригорке. Ограды, кресты, старые и новые. Берёзы – высокие, белые, с тенями, которые лежали на дорожках, как кружево. Тихо. Даже птицы здесь пели иначе – не звонко, а как-то задумчиво, как будто тоже вспоминали.
Бабушкину могилу я нашла быстро – тётя Валя описала: третий ряд от края, рядом с дедушкой. Ограда свежая, земля ещё не осела. На камне – «Речкина Зоя Павловна, 1940–2026». И фотография – бабушка в хорошие годы, с улыбкой, с тёмными глазами, в которых было то самое выражение: я знаю что-то, чего ты пока не знаешь, но ничего, узнаешь.
Я села на лавочку рядом с оградой.
– Привет, бабуль, – сказала я. И замолчала, потому что дальше говорить не могла – горло перехватило.
Сидела и молчала. Минуту, пять, десять. Не плакала – просто сидела. Смотрела на фотографию. На имя. На даты. Восемьдесят шесть лет – целая жизнь, и я была в этой жизни только маленьким кусочком, летними каникулами, воскресными звонками, непрочитанной главой.
– Прости, – сказала я. – Что не приезжала. Что не звонила чаще. Что не успела.
Ветер шевельнул берёзу. Тень качнулась.
Я встала и пошла обратно по тропинке – и тут увидела его.
Родник. Он бил из-под корней старого дуба, прямо у кладбищенской ограды. Не сильно – тоненькая струйка, которая стекала по камням в выемку, заросшую мхом. Камни вокруг были тёмные, мокрые, и на одном – табличка, жестяная, с облупившейся краской: «Старый Ключ».
Самый старый из семи, если верить бабушкиной тетрадке.
Я подошла. Присела на корточки. Вода была прозрачная, и на дне ходили песчинки – медленно, по кругу, как маленькие часы. Я зачерпнула ладонью – просто так, без мысли – и поднесла к губам.
Холодная. Чистая. С привкусом камня и чего-то ещё – чего-то, у чего нет вкуса, но есть ощущение. Как будто пьёшь не воду, а тишину.
И тогда это случилось.
Не видение, не галлюцинация – ничего такого. Просто воспоминание. Но не обычное, не то размытое пятно, которым становятся детские воспоминания через тридцать лет. А полное, яркое, живое – как будто я провалилась в него.
Кухня. Бабушкина кухня, но не та, пыльная и пустая, в которой я варила неудавшееся варенье, а та, настоящая, живая, с чайником на плите и солнечными пятнами на полу. Мне восемь лет. Я сижу на табуретке и болтаю ногами. Босые пятки стучат по деревянной ножке. Бабушка стоит у стола, над медным тазом, и мешает вишню деревянной ложкой. Медленно, по кругу.
Запах – густой, тёмный, сладкий. Пар поднимается. Я вижу бабушкины руки – сильные, загорелые, с веснушками на тыльной стороне. Вижу её лицо – она улыбается, но не мне, а чему-то внутри, какой-то мысли, от которой ей хорошо.
И она поёт. Тихо, почти шёпотом, себе под нос. Ту самую мелодию, которую я пыталась вспомнить и не могла. Теперь – слышала. Каждую ноту.
«Ой, цветёт калина в поле у ручья...»
Старая песня. Простая. Бабушка пела её, мешая варенье, и голос у неё был низкий и тёплый, как сама кухня, и я сидела и слушала, и мне было так хорошо, как бывает только в восемь лет, когда бабушка рядом и мир – маленький, тёплый и безопасный.
А потом бабушка обернулась и посмотрела на меня. И сказала:
– Запоминай, Мариночка. Не рецепт – он в тетрадке. А вот это – запоминай. Как пахнет. Как звучит. Как солнце лежит на полу. Это важнее рецепта.
– Зачем? – спросила я восьмилетним голосом.
– Потом поймёшь.
И воспоминание отпустило. Я стояла на коленях у родника, ладони мокрые, и по щекам текло. Я плакала и улыбалась одновременно, и это было невозможно, и это было правильно.
Песня. Вот чего не хватало. Бабушка пела, когда варила. Не заклинание – просто песню. Но в этой песне было всё: тепло, внимание, любовь. Мелодия была частью рецепта – не написанной, потому что такое не записывают.
Я вытерла лицо, набрала воды из родника в бутылку, которую взяла с собой, и пошла домой. Ноги были ватные, голова – лёгкая, как после долгого сна. Мир вокруг казался чётче: ярче зелень, громче птицы, острее запах скошенной травы.
По дороге я встретила Лёню. Он шёл со своей сумкой, как всегда, и когда увидел меня, остановился.
– У Старого Ключа была?
– Да. Откуда вы...
– Лицо другое. – Он чуть улыбнулся. – Когда человек побывает у Старого Ключа, лицо меняется. Становится... яснее.
Я хотела спросить – как? почему? что это? – но Лёня уже шёл дальше, и сумка покачивалась у него на плече – туда-сюда, туда-сюда, как маятник часов, которые не торопятся.
Дома я поставила бутылку с водой на подоконник, рядом с банкой варенья. Две бутылки – одна с водой из Тёплого Ключа, другая из Старого. Два родника из семи.
Я открыла тетрадку. Перечитала рецепт вишнёвого варенья. Всё то же: вода, вишня, сахар, деревянная ложка. «Думать о том, кому варишь».
Но теперь я знала ещё кое-что. Бабушка пела. Она не просто думала – она пела, и песня была нитью, которая связывала её с человеком, для которого она варила.
Я ещё не была готова. Ещё не прожила свою печаль до конца, ещё прятала её за делами – уборкой, готовкой, помидорами. Но теперь у меня было кое-что, чего раньше не было.
Мелодия. Бабушкин голос. И солнце на полу кухни – то самое, тридцатилетней давности, которое оказалось живым.
Глава 10
Крыжовник
Мама позвонила в воскресенье. Ровно в десять утра – как бабушка.
Я стояла в саду, собирала крыжовник. Ягоды были крупные, зелёные с розовым бочком, и лопались в пальцах, если сжать чуть сильнее. Колючки царапали руки, солнце грело спину, и где-то за забором тётя Валя распекала мужика, который неправильно сложил дрова. Обычное утро. И тут – звонок.
– Мариша, – сказала мама. Она всегда называла меня «Мариша», когда хотела казаться мягкой. – Как вы там?
– Нормально, мам. Живём.
– Живёте. – Пауза. Мамины паузы всегда значили больше, чем слова. – Мариша, ты понимаешь, что уже месяц прошёл? Месяц. Ты говорила – пару недель.
– Я знаю.
– И что? Ты собираешься возвращаться?
Я поставила миску с крыжовником на лавочку. Села рядом. Солнце слепило, я прикрыла глаза.
– Мам, тут хорошо. Алисе лучше. Она нашла подругу, гуляет, смеётся. Ты бы слышала, как она смеётся.
– Мариша, она должна в школу. В нормальную школу.
– Тут тоже есть школа.
Тишина. Длинная. Я слышала, как мама дышит – ровно, контролируемо, как дышат люди, которые держат себя в руках.
– Ты серьёзно, – сказала она наконец. Не вопрос – утверждение.
– Я не знаю, мам. Пока – да. Серьёзно.
– Ты повторяешь её ошибку.
– Чью?
– Мамину. Бабушки твоей. Она тоже сидела в этой дыре всю жизнь, варила своё варенье, и думала, что это что-то значит. А жизнь проходила мимо. Настоящая жизнь – не крыжовник и не родники.
Вот оно. Я почувствовала, как мама набирает воздух – для главного, для того, что копилось с самого начала разговора.
– Мам, бабушка прожила хорошую жизнь.
– Бабушка прожила одинокую жизнь. Умерла одна, в пустом доме. Это – хорошая жизнь?
Я хотела ответить, но не смогла. Потому что мама была права. Бабушка умерла одна. Некому было разбудить её утром. И это была моя вина – тоже. Не только мамина.
– Мам, я не хочу ссориться.
– Я тоже не хочу. Я хочу, чтобы ты вернулась в нормальную жизнь. Нашла работу. Устроила Алису. Пришла в себя после Димы. А не... – Она запнулась. – Не пряталась в деревне за банками с вареньем.
– Я не прячусь.
– Ты прячешься, Мариша. Ты всегда пряталась – за Димой, за работой, за Алисой. А теперь – за бабушкиным домом. Я тебя знаю.
Это было больно. Больно, потому что – правда. Не вся, но часть.
– Мне нужно идти, – сказала я. – Крыжовник собираю.
– Крыжовник. – Мама выдохнула. – Господи, Мариша.
Она повесила трубку. Я сидела на лавочке, смотрела на миску с крыжовником и думала: а может, она права? Может, я действительно прячусь? Сбежала из города, забилась в бабушкин дом, играю в волшебное варенье – а жизнь идёт мимо, и Алиса пропускает школу, и денег всё меньше, и через полгода мне нечем будет платить за квартиру, которую я оставила в Москве.
Крыжовник. Варенье для храбрости. «Собирать, когда сердце стучит спокойно».
Моё сердце стучало как бешеное.
* * *
После обеда я всё-таки решила попробовать.
Не потому что сердце успокоилось – нет. А потому что мне нужно было что-то делать руками. Что-то простое, физическое, что заглушило бы мамин голос в голове.
Перебрала крыжовник. Вымыла. Засыпала сахаром. В тетрадке было написано: «Воду из Гремячего». Но к Гремячему Ключу я ни разу не ходила – туда ходила Алиса с Женей, а мне дорогу никто не показывал.
Взяла обычную воду. Из-под крана.
Поставила на плиту. Помешивала. Пыталась думать – о ком? Тетрадка говорила: «представлять, как человек делает шаг вперёд». Но о каком человеке? О маме – которой нужна храбрость, чтобы принять, что дочь выбрала другую жизнь? О себе – которой нужна храбрость, чтобы остаться?
Мысли метались. Мама, Алиса, Андрей с его картой, Кузьмич, который ушёл молча. Варенье булькало, я мешала, и в какой-то момент поняла, что думаю не о человеке – а о проблемах. О своих проблемах. Опять.
Остановилась. Вышла в сад. Встала босиком на траву. Закрыла глаза.
Бабушкин голос – из воспоминания, от Старого Ключа: «Запоминай. Не рецепт – вот это».
Я вернулась на кухню. Попробовала снова. Мешала. Пыталась петь – «Ой, цветёт калина» – но голос дрожал и фальшивил, и я замолчала.
Через час варенье было готово. Разлила по банкам. Попробовала.
Вкусное. Сладкое с кислинкой, как положено крыжовнику. И – обычное. Снова обычное. Без глубины. Без того «чего-то».
Опять неудача.
Я не заплакала. Просто поставила банки на полку, рядом с вишнёвым, и вымыла таз. На полке стояло уже пять банок моего варенья – вкусного, честного, обычного. Без волшебства.
* * *
Вечером Алиса вернулась с прогулки – опять с Женей, опять розовая и растрёпанная.
– Мам, а можно Женя завтра к нам придёт? Она хочет посмотреть дом.
– Конечно.
Алиса кивнула. Увидела банки на полке.
– Опять варила?
– Да.
– Получилось?
Я помолчала. «Получилось» – если говорить о варенье. «Не получилось» – если говорить о том, чего я на самом деле хотела. Но как объяснить это четырнадцатилетней дочери?
– Получилось, – сказала я. – Просто не совсем то, что я хотела.
– А что ты хотела?
Хороший вопрос. Что я хотела? Доказать, что бабушка была права? Что варенье – не просто варенье? Что в этом городке, с его родниками и странными людьми, есть что-то настоящее?
– Пока не знаю, – сказала я.
Алиса взяла ложку, зачерпнула крыжовниковое варенье.
– По-моему, вкусно, – сказала она. – Не парься, мам.
«Не парься, мам». Четырнадцатилетняя мудрость. Может быть, в этом и есть ответ – не париться. Не заставлять. Дать вещам случиться самим.
Но мамин голос в голове не отпускал: «Ты прячешься, Мариша. Ты всегда пряталась».
Я вымыла посуду, закрыла окна и легла. Ночь была тёплая, звёздная, и из сада пахло крыжовником – кисловатым, колючим, упрямым. Как я.
Завтра, подумала я. Завтра попробую не прятаться. Хотя бы попробую.
Но пока – спать. Спать, и пусть снится кухня, и солнце на полу, и бабушкин голос, который поёт то, чего я пока не умею.
