Текст книги "Пока варится варенье (СИ)"
Автор книги: Ли Ан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 9 страниц)
Глава 4
Часы и время
В бабушкином доме не работали часы.
Я заметила это не сразу – не до часов было. Но на четвёртый день, когда дом уже проветрился и начал пахнуть не чужой жизнью, а чем-то своим – деревом, травой из сада, моим кофе по утрам, – я посмотрела на стену в горнице и увидела: ходики стоят. Стрелки замерли на без четверти три. Маятник висел неподвижно, как маленький мёртвый язычок.
На кухне – настенные, круглые, с петухом на циферблате – тоже стояли. На полке в прихожей – будильник, старый, с двумя колокольчиками на макушке – молчал. Даже бабушкины наручные часы, которые я нашла в шкатулке на комоде, – и те стояли. Все – на разном времени. Ходики – без четверти три. Кухонные – двадцать минут седьмого. Будильник – полночь.
Как будто каждые часы остановились в свой собственный момент и решили больше не двигаться.
– У тёти Вали спрошу, – сказала я вслух. Я начала разговаривать сама с собой – плохой знак. Или хороший? В пустом доме нужен хоть чей-то голос.
Тётя Валя пришла к обеду – с кастрюлей щей и новостями.
– Кузьмич, – сказала она, не дослушав мой вопрос про часы. – Тебе к Кузьмичу надо. Он один такие вещи чинит. Зоенька всегда ему носила. Он ворчать будет – не обращай внимания, он всегда ворчит. Но руки золотые. От бога руки.
– А где он живёт?
– Через три дома, голубой с белыми наличниками. Да ты увидишь – у него во дворе петух орёт как резаный с пяти утра. Весь город слышит. Тима, внук его, всё грозится петуха в суп определить, да Кузьмич не даёт.
Я собрала ходики, будильник и наручные часы в пакет и пошла.
Дом деда Кузьмича я нашла по петуху – тот действительно орал, хотя было два часа дня и никаких объективных причин для крика не имелось. Калитка была открыта. Двор – чистый, с аккуратными грядками и верстаком у стены сарая. На верстаке лежали инструменты – мелкие, часовые, разложенные с хирургической точностью.
Дед Кузьмич сидел на крыльце и строгал что-то ножом. Маленький, сухой, с лицом, похожим на печёное яблоко – всё в морщинах, но крепкое. Глаза из-под кустистых бровей смотрели остро.
– Здрасьте, – сказал он, не поднимая головы. – Зоина внучка.
– Здравствуйте. Да. Марина.
– Знаю. Валька уже всю улицу оповестила. Чего надо?
Я протянула пакет.
– Часы. Все стоят. Бабушкины.
Он отложил нож, вытер руки о фартук и взял пакет. Достал ходики, повертел, поднёс к уху. Потом будильник. Потом наручные.
И я увидела, как он изменился. Не то чтобы лицо смягчилось – нет, оно осталось таким же хмурым. Но руки. Руки стали другими. Они двигались медленно, бережно, как будто держали не механизм, а что-то живое. Птенца. Или бабочку.
– Не сломаны, – сказал он наконец.
– Но они стоят.
– Стоят. Но не сломаны. – Он посмотрел на меня из-под бровей. – Разницу понимаешь?
Я не понимала.
– Часы, – сказал дед Кузьмич, – это не просто механизм. Это... – Он пошевелил пальцами, подбирая слово. – Привычка. Дом привык жить по этим часам. А хозяйка ушла – и привычка остановилась. Вот они и стоят. Ждут.
– Ждут чего?
– Новую привычку. – Он сунул ходики обратно в пакет. – Оставь. Через пару дней заберёшь.
– Сколько я вам должна?
Он посмотрел на меня так, как будто я предложила ему купить воздух.
– Зоя мне за сорок лет ни копейки не заплатила. И ничего, жили. Иди.
Я хотела уйти, но из-за угла дома вышел мальчишка – высокий, нескладный, с тёмными волосами, падающими на глаза, и руками, которые он не знал, куда деть. Увидел меня – и замер, как олень в свете фар.
– Тима, – сказал Кузьмич, не оборачиваясь. – Не стой столбом. Это Марина, Зоина внучка.
– Здрасьте, – выдавил Тима и покраснел. Ему было лет пятнадцать, и краснел он, как все пятнадцатилетние мальчишки – мгновенно и до ушей.
– Привет, – сказала я.
Он кивнул и исчез обратно за угол. Быстро, как ящерица.
– Внук, – сказал Кузьмич. Коротко, как титр в кино. – Хороший мальчишка. Руки правильные. Мать в городе, отца нет. Живёт со мной.
Он сказал это без жалости – просто факты. Мальчик, руки, дед. Всё, что нужно знать.
Я поблагодарила и пошла домой, а на полпути остановилась – потому что из бабушкиного двора доносился крик.
Не крик – вопль. Алисин.
Я побежала. Влетела в калитку, промчалась по двору – и увидела дочь. Она стояла у колодца, мокрая по локоть, и лицо у неё было такое, какого я не видела даже когда мы сообщили ей о разводе.
– Телефон, – сказала она. И голос у неё дрожал. – Мой телефон. Он в колодце.
– Что?!
– Я стояла тут, пыталась поймать сигнал, перегнулась – и он выскользнул. Он на дне. Мам. Он на дне колодца.
Я заглянула в колодец. Темно, далеко внизу блестела вода. Телефона видно не было.
– Мам, – сказала Алиса, и в голосе было что-то новое – не злость, а отчаяние. Настоящее, голое, подростковое отчаяние, когда мир рушится из-за вещи, которая для взрослого – просто вещь, а для четырнадцатилетней девочки – весь мир. Подруги, переписки, фотографии, музыка, связь с прежней жизнью. Всё – на дне колодца. – Мам, сделай что-нибудь.
Я обняла её. Она не отстранилась – впервые за три месяца не отстранилась, а ткнулась мне в плечо и заплакала. Не из-за телефона, конечно. Из-за всего – из-за развода, из-за переезда, из-за потерянной жизни, из-за того, что ей четырнадцать и всё несправедливо.
– Разберёмся, – сказала я. – Достанем или купим новый. Разберёмся, Алис.
– На что купим? – всхлипнула она. – Мы же нищие теперь.
Мы не были нищие. Но для подростка потерять телефон и не иметь возможности тут же купить новый – это и есть нищета.
– Разберёмся, – повторила я. Потому что ничего другого у меня не было.
Вечером, когда Алиса уснула – без телефона, без музыки в наушниках, впервые за год в тишине, – я сидела на кухне и думала. Тетрадка лежала на столе. Я открыла её снова, полистала. Рецепты, родники, заметки на полях. «Для Наташи Головиной – у неё муж ушёл». «Для Лёни, когда боялся».
Бабушка помогала людям. Вареньем. Это звучало безумно, и я бы не поверила – если бы не письмо, не родник на площади, не часы, которые «ждут новую привычку», не Лёня, который доставляет письма, «когда нужно».
Если бы не запах вишнёвого варенья в пустом доме.
Я закрыла тетрадку, выключила свет и легла. За стеной тикали чужие часы – у тёти Вали. У нас было тихо. Пустые гвозди на стене, где висели ходики, белели в темноте.
Интересно, подумала я, засыпая, – когда Кузьмич их починит, они покажут моё время или бабушкино?
Глава 5
Сломанный экран
Алиса не разговаривала со мной два дня.
Не демонстративно – без хлопанья дверями и театральных вздохов. Просто молчала. Сидела на мансарде, смотрела в окно, иногда спускалась поесть, брала тарелку и уходила обратно. Как кошка, которая решила, что людей в этом доме не существует.
Я не давила. Научилась за последние месяцы: когда Алиса строит стену – не надо в неё биться. Надо ждать, пока в стене появится дверь. Или хотя бы щёлочка.
На второй день без телефона она спустилась утром и сказала:
– Я хочу позвонить папе.
Сердце ёкнуло. Не от ревности – от чего-то другого. От понимания, что мой ребёнок в беде и зовёт не меня.
– Конечно. Мой телефон на кухне.
Она взяла, ушла во двор, в тот самый угол, где ловил сигнал. Я не подслушивала. Слышала только обрывки – «пап», «ужас», «она меня», «нет, не хочу», «ладно». Вернулась через десять минут, положила телефон на стол.
– Он скинет денег, – сказала Алиса. Ровным голосом, как будто сообщала прогноз погоды. – На новый телефон. Через неделю.
– Хорошо.
– Можешь не переживать, не за твой счёт.
Это было жестоко – и она это знала, и я знала, что она знала. Но я промолчала. Четырнадцать лет. Больно, обидно, страшно, и единственный человек, до которого можно безопасно дотянуться, – мама. Потому что мама никуда не денется. Мама – это тот, кого можно ранить, и он останется.
– Ладно, – сказала я. – Пойду к тёте Вале.
– Зачем?
– Спрошу, может, кто-нибудь в городке чинит телефоны. Вдруг не всё потеряно.
Алиса пожала плечами – мол, в этой деревне и электричество-то чудо, какие телефоны. Но я заметила, как у неё дрогнули глаза. Надежда – маленькая, осторожная, как спичка в темноте. Как у меня тогда, при звонке нотариуса.
* * *
Тётя Валя, разумеется, знала ответ.
– Тимка! – сказала она, хлопнув ладонью по столу. – Кузьмичов Тимка. Он всё чинит. Телевизоры, приёмники, утюги. Телефоны – не знаю, но если кто и может, так это он. Весь в деда. Руки – от бога.
Через час Тима стоял на нашем крыльце. Я его позвала через Кузьмича – сам бы он, кажется, никогда в жизни не пришёл. Он был в тех же джинсах, что и позавчера, в застиранной футболке, и волосы снова падали на глаза. В руках – маленький чемоданчик с инструментами. Старый, кожаный, наверняка дедовский.
– Здрасьте, – сказал он. – Это... телефон, да?
– Да. Он упал в колодец. Мы его достали ведром, но он...
– Понял.
Я провела его на кухню. Алиса сидела за столом с моей старой книжкой, которую нашла на полке, – и когда увидела Тиму, выражение её лица прошло несколько стадий за полсекунды: удивление, оценка, безразличие. Профессиональное подростковое безразличие, за которым прятался интерес.
– Это Тима, – сказала я. – Внук деда Кузьмича. Он попробует починить.
– Можно посмотреть? – спросил Тима. Он обращался ко мне, но смотрел на Алису.
Алиса молча достала из кармана телефон и положила на стол. Экран был разбит – не просто трещина, а паутина трещин от угла до угла, и под стеклом чернела вода.
Тима сел, открыл чемоданчик и начал работать.
Я хотела остаться, но поняла, что буду мешать. Вышла в сад. Сидела на лавочке под яблоней, слушала, как за открытым окном кухни тихо звякают инструменты, и думала о том, что тётя Валя и Кузьмич говорят одно и то же: «руки от бога». Интересное выражение для городка, где бог, кажется, ни при чём.
Из кухни не доносилось ни слова. Тима молчал – работал. Алиса молчала – смотрела. Два подростка в тишине, и только инструменты позвякивают.
Через двадцать минут я не выдержала и заглянула. Тима разложил телефон на составные части – я даже не знала, что телефон можно так разложить: платы, шлейфы, стекло отдельно, батарея отдельно. Каждая деталь лежала на салфетке, и он водил над ними чем-то вроде маленького фена.
Алиса сидела напротив и смотрела. Не на телефон – на его руки. И я поняла почему: руки у Тимы двигались так же, как у деда Кузьмича. Не быстро, не медленно – правильно. Точно. Как будто он не чинил, а разговаривал с вещью на языке, который знали только они двое.
Я тихо ушла обратно в сад.
Ещё через двадцать минут Алиса выскочила на крыльцо.
– Работает!
Она держала телефон в руке – экран всё ещё в трещинах, но светился. Живой.
– Он высушил, поменял что-то внутри, а экран... экран треснутый, но работает. Он сказал, что стекло можно заказать, но это долго. А пока – так.
– Отлично, – сказала я.
– Мам. Он это за полчаса сделал. Полчаса!
В голосе было что-то, чего я давно не слышала. Не радость – нет, до радости Алисе было далеко. Удивление. То самое «ого», которое она так старательно прятала.
Тима вышел следом, с чемоданчиком подмышкой, красный, как варёный рак.
– Спасибо, – сказала я. – Сколько я тебе должна?
Он замотал головой.
– Ничего. Дед говорит – Зоя Павловна никогда не платила, и мы не берём.
– Но...
– Не, правда. Нормально всё. – Он переминался с ноги на ногу, смотрел в землю. Потом поднял глаза – не на меня, на Алису – и сказал: – Стекло я закажу. Привезут через пару недель. Я потом... ну... зайду. Поменяю.
– Ладно, – сказала Алиса. Тоже в землю.
Тима ушёл. Алиса стояла на крыльце, вертела в руках воскресший телефон, и на лице у неё боролись два выражения: радость от телефона и что-то ещё, чему в четырнадцать лет не знаешь названия.
– Нормальный, – сказала она наконец. – Для деревенского.
– Он не деревенский. Он из города. Живёт тут с дедом.
– А. Ну. Всё равно нормальный.
Она ушла на мансарду – но в этот раз не закрылась, а оставила дверь открытой. Я слышала, как она набирает сообщения – быстро, яростно, возвращаясь в свою вселенную. Но между сообщениями были паузы. Длинные паузы, в которых, мне казалось, она думала не о подругах.
* * *
Вечером я снова открыла тетрадку.
Я читала медленно – как бабушка просила в письме. Не все рецепты подряд, а по одному, вчитываясь в заметки на полях. «Для Наташи – три банки». «Для Лёни – одна». «Для Кати Морозовой – не получилось, она не хотела помощи, а без этого никак».
Без этого никак.
Значит, мало сварить. Человек должен хотеть принять. Бабушка не могла помочь тому, кто не хотел помощи. Это не всесилие. Это что-то другое – как протянутая рука, которую можно не взять.
Последняя исписанная страница. Незаконченный рецепт. «Яблочное с корицей, но другое. Не для памяти – для прощения». Зачёркнуто. «Не получается. Не могу».
Для кого? Бабушка не написала. Но я уже догадывалась.
Я закрыла тетрадку и посмотрела на банку на подоконнике. Тёмное варенье поблёскивало в свете заходящего солнца. «Когда будет готова». Что бабушка вложила в это варенье? Какое чувство, какую мысль?
Снизу, от площади, тянуло прохладой и звуком воды. Где-то хлопнула калитка – это тётя Валя вышла покормить кур. Залаяла собака. Заскрипел велосипед – кто-то ехал по улице, и цепь нуждалась в масле.
Обычный вечер. Обычный городок.
Только часов в доме всё ещё не было – и время шло по-другому. Не по стрелкам, а по свету: утро – когда солнце заливает кухню, день – когда тень от яблони перебирается через двор, вечер – когда каштан на площади темнеет и сливается с небом. Без часов дни стали длиннее и полнее, как будто в них помещалось больше жизни.
Может, подумала я, Кузьмич не торопится их чинить не просто так.
Глава 6
Человек с планом
О собрании я узнала от тёти Вали – как и обо всём в этом городке.
– Сегодня в семь, в администрации, – сказала она, гремя кастрюлями на моей кухне. Она уже не спрашивала разрешения – просто приходила, готовила, говорила и уходила. Я привыкла. Более того – я ждала. – Какой-то приезжий, из Москвы или откуда-то. Хочет строить у нас что-то. Кузьмич сказал – гостиницу. Лёня сказал – целый комплекс. Нинка из администрации сказала – инвестор, серьёзный человек. Вся улица пойдёт. Ты тоже иди.
– Зачем? Я же тут временно.
Тётя Валя посмотрела на меня долгим взглядом – таким, от которого хочется проверить, не расстёгнута ли пуговица.
– Мариночка, – сказала она. – Ты тут живёшь. В Зоином доме. Значит – не временно. Иди.
Я пошла. И Алису взяла – не потому что ей было интересно, а потому что оставлять её одну вечером мне не хотелось. Она, впрочем, не сопротивлялась. С тех пор как Тима починил телефон, Алиса стала чуть мягче. Не по отношению ко мне – в целом. Как будто что-то в ней разжалось на полоборота.
Зал администрации оказался бывшим актовым залом – сцена, стулья рядами, портрет президента на стене и запах мела. Народу набилось много – по меркам городка. Человек шестьдесят, может, семьдесят. Я увидела тётю Валю в третьем ряду (она помахала), деда Кузьмича у стены (он не помахал), Лёню в углу (он кивнул). Старушки-радары с Родниковой заняли первый ряд и сидели с выражением судей на конкурсе.
На сцене стоял стол, а за столом – Нина Георгиевна, глава администрации, маленькая нервная женщина, и рядом с ней – двое мужчин.
Первого я заметила сразу. Не потому что он был красив – хотя да, был. Высокий, тёмные волосы с ранней сединой на висках, хорошая куртка, не новая, но дорогая. Лицо из тех, которые бывают у людей, привыкших убеждать: открытое, энергичное, с морщинками у глаз, которые могли быть от смеха, а могли – от усталости. Ему было лет сорок или чуть больше.
Второй – плотный, коренастый, в костюме, который не подходил ни к залу, ни к городку. Лицо гладкое, цепкое. Он смотрел на зал так, как покупатель смотрит на товар.
Нина Георгиевна откашлялась.
– Уважаемые жители. К нам обратилась компания... – она заглянула в бумажку, – «Новый горизонт» с предложением о развитии нашего... э... населённого пункта. Слово – Андрею Викторовичу Дорохину.
Первый мужчина встал, и я увидела, что он волнуется. Не сильно – но чуть-чуть. Пальцы тронули край куртки, выпустили. Это меня удивило. Люди, которые приезжают «строить комплексы», обычно не волнуются перед залом в шестьдесят пенсионеров.
– Добрый вечер, – сказал он. Голос – спокойный, без столичного надрыва, без снисхождения. – Меня зовут Андрей. Я хочу рассказать вам, что мы планируем, и хочу, чтобы вы задали вопросы. Любые. Мне важно, чтобы вы понимали.
Он включил проектор – тот кашлянул, мигнул и выплюнул на стену яркую картинку. Красивую картинку: деревянные домики среди зелени, дорожки, парковка, ресторан с верандой, вывеска «Верхние Ключи – туристический комплекс». Люди на картинке улыбались так, как улыбаются только на рекламных рендерах, – белозубо и бессмысленно.
– Верхние Ключи – уникальное место, – говорил Андрей. – Природа, родники, тишина. Люди в городах мечтают о таком. Мы хотим дать им возможность приехать – и дать вам возможность на этом зарабатывать. Рабочие места – не меньше тридцати, на стройке и потом, в обслуживании. Новая дорога от трассы. Ремонт коммуникаций. Налоги в местный бюджет.
Он говорил хорошо – не как чиновник, а как человек, который верит в то, что говорит. Без бумажки, глядя в зал. Называл цифры, и цифры звучали убедительно: столько-то рабочих мест, столько-то километров дороги, столько-то миллионов в бюджет.
Зал слушал. Я видела, как кивают головы в средних рядах – те, кто моложе, кому нужна работа, кому надоело ездить в город за каждой мелочью. Видела, как не кивают старики в первых рядах.
Потом Андрей показал карту. И я перестала кивать.
Комплекс был большой. Не просто пара домиков – целый квартал: гостиница, ресторан, спа-центр, парковка. И он накрывал южный склон – тот самый, где тётя Валя показывала мне сады. Где, по словам тетрадки, бил Тёплый Ключ. Дорога к комплексу шла прямо через старые дома – я насчитала четыре, которые попадали под снос.
Дом деда Кузьмича был одним из них.
Я посмотрела на Кузьмича. Он стоял у стены, скрестив руки, и лицо у него было каменное. Он знал. Конечно знал – Кузьмич из тех людей, которые знают всё заранее, потому что слушают не слова, а тишину между словами.
– Вопросы? – сказал Андрей.
Поднялось несколько рук. «А работа точно будет?» – «Точно, вот договоры». «А дорогу когда?» – «В первый год строительства». «А экология?» – «Вот заключение экспертизы».
Второй мужчина – тот, в костюме – сидел молча и улыбался. Не тепло, а как человек, для которого всё уже решено, и собрание – формальность.
Я подняла руку. Сама не знаю зачем – я же тут временно, какое мне дело.
– Вот тут, – я ткнула пальцем в карту, – сады. И четыре жилых дома. Что с ними?
Андрей посмотрел на меня. Секунду – не больше. Но за эту секунду я увидела, что он понял вопрос. Не «что с домами?» – а «вы знаете, что делаете?».
– Жители домов, попадающих в зону строительства, получат компенсацию, – сказал он. – Рыночная стоимость плюс двадцать процентов. И предложение переехать в новые дома, которые мы построим.
– Им не нужны новые дома, – сказала я. – Им нужны их дома.
Зал зашумел. Кто-то хмыкнул одобрительно, кто-то – нет. Второй мужчина перестал улыбаться и посмотрел на меня – оценивающе, как на помеху.
Андрей открыл рот, чтобы ответить, но тут встал дед Кузьмич. Медленно, тяжело, как будто не хотел, но не мог не встать. Зал замолчал.
Кузьмич посмотрел на Андрея. Долго, внимательно. Потом перевёл взгляд на второго мужчину. Потом – обратно на Андрея.
И ушёл. Молча. Не сказав ни слова. Просто повернулся и вышел, и дверь за ним закрылась тихо – и эта тишина ударила больнее любого хлопка.
Зал загудел. Андрей на сцене провёл рукой по волосам – жест человека, которому неуютно. Второй мужчина наклонился к нему и сказал что-то на ухо. Андрей кивнул – коротко, не соглашаясь, а принимая к сведению.
– Мы продолжим диалог, – сказал он залу. – Это не окончательный проект. Мы готовы обсуждать. Спасибо.
Люди начали расходиться. Тётя Валя протиснулась ко мне через толпу.
– Видала? – сказала она. – Кузьмич ушёл. Плохо дело. Когда Кузьмич молчит – это ещё ничего. А когда уходит молча – значит, всё серьёзно.
Я кивнула, а сама смотрела на Андрея. Он стоял на сцене, убирал проектор, и второй мужчина говорил ему что-то быстрое и напористое. Андрей слушал – но взгляд его скользил по залу, и на секунду наши глаза встретились.
Он не отвёл глаз. И я не отвела. Секунда – не больше. Потом кто-то загородил, и момент прошёл.
Мы с Алисой шли домой по тёмной улице. Фонари горели через два на третий, и звёзды были огромные – таких в городе не бывает.
– Мам, – сказала Алиса.
– М?
– Тот мужик на сцене. Он вроде нормальный.
– Вроде.
– Но дома сносить – это фигня.
– Да.
– И ты ему так и сказала. При всех.
– Ну... да.
Алиса помолчала. Потом сказала – тихо, почти себе под нос:
– Неплохо.
Я улыбнулась. В темноте, чтобы она не видела. Маленькая победа.
Дома я долго не могла уснуть. Лежала, слушала тишину и думала о карте, на которой южный склон был закрашен жёлтым – цветом будущей стройки. Тёплый Ключ. Сад, который всегда цветёт дольше других. Бабушкино варенье от печали – из вишни, на воде из этого родника.
Если они построят там парковку – родник исчезнет. И варенье от печали больше некому и не из чего будет варить.
Но как объяснить это человеку, который верит в цифры?
Я столкнулась с ним на следующий день – у колонки на Родниковой улице.
Колонка была старая, чугунная, с тугим рычагом, который нужно было давить двумя руками. Я набирала воду в ведро – в доме напор к вечеру падал до тонкой струйки – и никого не ждала. Меньше всего – человека, который собирался снести четыре дома и закатать в парковку сад с родником.
– Добрый вечер, – сказал он за спиной.
Я дёрнулась, рычаг вырвался, и струя воды ударила мне по ногам. Сандалии, юбка, всё – мокрое. Красиво.
– Простите. – Он шагнул вперёд, перехватил рычаг. – Я не хотел напугать.
– Вы не напугали. Я просто не ожидала.
Мы стояли рядом – он держал рычаг, я – ведро, и оба делали вид, что это нормальная ситуация. Он был без куртки, в простой рубашке с закатанными рукавами, и без сцены, без проектора и презентации выглядел другим. Обычнее. Человечнее. Морщинки у глаз были точно от усталости, не от смеха.
– Андрей, – сказал он. Как будто я не знала. – Вы – Марина. Вы вчера спрашивали про дома.
– Да.
– Хороший вопрос был.
Я не ответила. Ведро наполнилось, я закрутила рычаг, подняла. Тяжёлое. Он протянул руку – помочь. Я не дала.
– Я сама.
– Хорошо.
Он пошёл рядом. Я не приглашала – он просто пошёл, и прогонять было бы глупо. Родниковая улица – общая. Хочет идти – пусть идёт.
– Вы ведь недавно здесь? – спросил он.
– Три недели. Дом достался от бабушки.
– Зоя Павловна?
Я остановилась.
– Вы её знали?
– Нет. Но мне про неё рассказывали. В администрации, когда мы оформляли документы. «Зоя Павловна варила варенье, Зоя Павловна помогала, Зоя Павловна знала». – Он чуть улыбнулся. – Я так понял, она была тут важным человеком.
– Была.
Мы дошли до моей калитки. Я поставила ведро.
– Послушайте, – сказал он. И голос изменился – стал серьёзнее, тише. – Я понимаю, что вчера это выглядело... неоднозначно. Приехали москвичи, хотят снести и построить. Но это не так. Не совсем так.
– А как?
Он помолчал. Посмотрел вдоль улицы – на дома, палисадники, покосившиеся заборы. На козу бабки Нюры, которая жевала чей-то пион через забор.
– Я вырос в таком же городке, – сказал он. – Назывался Сосновка. Калужская область. Тысяча двести жителей, когда я родился. Когда уехал в институт – восемьсот. Когда вернулся хоронить отца – триста. Сейчас – ноль. Посёлок ликвидирован. Дома стоят пустые, крыши провалились. Школа, в которой я учился, – развалина.
Он сказал это ровно, без надрыва. Как факт. Но я услышала то, что было под фактом, – как Кузьмич слышал часы, которые «не сломаны, а ждут».
– Мне не нужны деньги, – продолжил он. – То есть нужны, конечно, но я не за этим. Я хочу, чтобы здесь не стало как в Сосновке. Молодёжь уезжает, работы нет, школу закроют через два года – я видел документы. Ещё десять лет – и Верхние Ключи станут Сосновкой. Вы этого хотите?
– Нет.
– Я тоже.
Мы помолчали. В саду за забором шумела вишня – поспевшая, тяжёлая. Откуда-то с площади долетел звук воды – Звонкий Ключ.
– Но дома, – сказала я. – Кузьмич. Ему семьдесят пять лет. Куда ему переезжать?
Андрей провёл рукой по волосам – тот же жест, что вчера на сцене.
– Я знаю. Я думаю об этом. Поверьте – думаю.
– Думать мало.
– Согласен. – Он посмотрел на меня прямо. – Но пока я могу только думать и разговаривать. Вот я и разговариваю. С вами.
Из-за угла появился Сергей – тот самый, второй, в костюме. Только сейчас он был без костюма, в поло и джинсах, но выражение лица осталось прежним – гладкое, оценивающее. Он увидел нас, и глаза чуть сузились.
– Андрей Викторович, – сказал он. – Я тебя ищу. У нас звонок с инвесторами через двадцать минут.
– Иду. – Андрей кивнул мне. – Спасибо за разговор. Марина...
– Просто Марина.
– Просто Марина. Если захотите продолжить – я живу на втором этаже администрации. Там комнаты для командировочных. Страшные, но чистые.
Он ушёл. Сергей задержался на секунду, посмотрел на меня, потом на дом, потом на ведро у калитки. Улыбнулся – вежливо и пусто, как улыбаются вещам, которые скоро уберут с дороги.
– Приятно познакомиться, – сказал он и пошёл за Андреем.
Я стояла у калитки, мокрая до колен, с ведром воды, и смотрела им вслед. Два человека – и какие разные. Андрей, который верит, что спасает. Сергей, которому всё равно, что сносить, – лишь бы бизнес-план сходился.
И хуже всего было то, что Андрей мне понравился. Как человек. Он говорил – и я видела, что ему не всё равно. Что Сосновка стоит у него в горле, как кость.
Но при этом его проект убьёт Тёплый Ключ. Зароет сад. Снесёт дом Кузьмича.
Как это совмещается в одном человеке – я не понимала.
Я занесла ведро в дом и села на кухню. Тетрадка лежала на столе, открытая на странице с вишнёвым вареньем. Ветер, наверное, перевернул.
Наверное.
«Думать о том, кому варишь. Не отвлекаться».
Не отвлекаться. Отлично. А если отвлекает – живой человек с седыми висками и мёртвым городком в прошлом?
Я закрыла тетрадку, убрала в ящик и пошла поливать бабушкины помидоры. Есть вещи проще, чем варенье и мужчины. Помидоры, например. Помидорам не нужно ничего объяснять.
