Текст книги "Рим или смерть"

Автор книги: Лев Вершинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)

– Джакомо, до полуночи отведешь своих к Аврелиевой стене. Иначе французы тебя окончательно отрежут.

– Мы и в окружении еще продержимся!

– Знаю, – прошептал Гарибальди. – Будь твоя воля, ты бы отсюда живым не ушел. Но мне и Риму ты нужен живым. Я только и делаю, что хороню друзей. – Он вытер мокрое от дождя лицо и уже иным, твердым голосом приказал: – Займешь в обороне позицию на шестом бастионе, слева от ворот Сан Панкрацио. Ясно?

– Яснее не бывает, – глухо сказал Медичи.

– Ну, старина, ин бокка аль лупо*.

– Крепа*, – ответил Медичи.

_______________

* Пожелание удачи, равнозначное нашему "Ни пуха, ни пера".

* Ответ на пожелание, соответствующий нашему "К черту".

После полуночи дождь утих, и в зловещей тишине гарибальдийцам слышно было, как по раскисшей от грязи земле хлюпают сапоги и с громким всплеском падают в мокрую глину связки прутьев. Еще немного – и дорога для французской артиллерии на конной тяге будет готова.

В два часа ночи французская батарея на Монте Марио произвела три выстрела – сигнал к атаке.

Часовые гарибальдийцы дали в ответ залп из карабинов – сигнал тревоги. Прогремела труба, сзывая гарибальдийцев на последний кровавый бой.

Французские егеря получили приказ взять виллу Спада. Они шли в атаку, утопая по колено в черной жиже. Первые упали, сраженные меткими выстрелами, но остальные окружили виллу плотным кольцом. Генерал Молиер велел через парламентера сообщить защитникам виллы: если они сдадутся, он гарантирует всем жизнь.

– Передайте генералу, гарибальдийцы не сдаются, – ответил Лучано Манара. В этот решающий миг он, еще недавно майор королевской пьемонтской армии, готов был сражаться до конца и погибнуть республиканцем и гарибальдийцем.

– Если так, огонь! – приказал Молиер.

И снова на виллу Спада обрушились ядра и бомбы. Нижний, чудом уцелевший этаж заволокло пороховым дымом. У защитников виллы кончились патроны и порох.

– Настал наш смертный час, Аугусто, – обратился Манара к Векки. Давай обнимемся на прощанье, старина!

– Перестань! Я верю, Гарибальди нас выручит, – ответил Векки, только бы продержаться еще немного!

Французы снова открыли шквальный огонь из ружей и карабинов.

Векки ранило в руку.

Внезапно огонь стих.

– Совсем от этих снайперов житья не стало, – сказал Манара, помогая Векки бинтовать руку. – Готовятся, видно, к атаке. Взгляну-ка, что эти галльские монахи задумали.

Он подошел к разбитому окну, высунулся наружу, и в тот же миг французский снайпер из карабина пробил ему навылет грудь.

– Я умираю, Аугусто, – падая на пол, прошептал Манара.

Векки подбежал к нему, наклонился – сердце еще билось.

– Скорее, скорее! Отнесите его в госпиталь, – приказал он двум берсальерам.

Но тут грянул новый залп – французы поднялись в атаку.

Защитники виллы огня не открывали – берегли последние патроны для тех, кто появится в воротах. И вдруг с холма донеслась песня. Уже слышны ее слова:

Братья по крови!

Италия восстала,

Шлемом Сципиона

Себя увенчала...

Мы вместе снова,

К битве суровой

Италия зовет.

– Это он, Гарибальди! – вне себя от радости воскликнул Векки.

А песня все ближе. Французские егеря вначале остановились в растерянности, потом залегли в винограднике у виллы. Песня уже рядом, и слышен голос Гарибальди:

– Вперед, друзья, этот бой – последний!

Он в красной рубахе и синих шароварах, в одной руке шпага, в другой пистолет. За ним, тоже в ярко-красных рубахах, с винтовками наперевес, бегут легионеры. Из виллы Спада с криками "Вива республика!", "Вива Гарибальди!" выбегают берсальерцы в черных мундирах, впереди всех Векки. Вот они уже у бастионов. Сметая фашины* и габионы*, врываются в бреши, штыками сбрасывают французов с насыпей, разят их пиками.

_______________

* Ф а ш и н а – связка хвороста или вязанка прутьев.

* Г а б и о н – корзина, которую наполняют землей для прикрытия солдат от пуль.

– Вперед, вперед! – кричит Гарибальди, круша шпагой вражеских егерей.

Уже занялся рассвет, а битва все не утихала. Внезапно по бастионам, где еще шел бой, ударили картечью французские батареи. Падали гарибальдийцы, падали французские егеря, сраженные собственной картечью и ядрами, а мортиры и гаубицы все били и били, без разбора, по своим и чужим. Трижды брал Гарибальди бастионы штурмом и трижды бешеный огонь французских орудий отбрасывал его и легионеров к вилле Спада.

– Умру, но виллы не отдам! – сказал Гарибальди Векки, пытаясь вложить в ножны покареженную шпагу. – Где Манара? – спросил он, озираясь вокруг.

Векки молчал, опустив голову.

– Ранен? – с надеждой спросил Гарибальди.

– Смертельно, – ответил Векки. – Его унесли в ближний госпиталь... Когда Лучано положили на носилки, он уже никого не узнавал, – тихо продолжал Векки. – Но он еще успел услышать вашу песню. Он хоть умрет с надеждой на победу.

Распахнулась дверь, и на пороге появился фельдъегерь.

– Генерал, – обратился он к Гарибальди. – Триумвиры просят вас срочно прибыть в Капитолий на заседание Ассамблеи. Заседание уже открылось, и ждут вас, чтобы...

Но французские батареи снова открыли огонь по вилле Спада.

– Сейчас не могу! – перекрывая грохот орудий, крикнул Гарибальди. Французы готовят атаку.

– Я подожду, – сказал фельдъегерь. – Приказано без вас не возвращаться.

– Тогда бери карабин и становись у окна, – сказал Векки. – Нам здесь каждый солдат дорог.

Французы между тем атаку не начинали – предпочли расстреливать виллу и остатки Аврелиевой стены из орудий. Удино берег своих солдат.

– Генерал, – обратился Векки к Гарибальди. – Поезжайте, пока французы упражняются в стрельбе. – Он усмехнулся. – Одной артиллерией нас отсюда не выбить.

Гарибальди отошел от окна, накинул пончо.

– Примите на это время командование, – сказал он Векки. Вышел вместе с фельдъегерем в сад и приказал Агуяру:

– Седлай Уругвая.

– Уже оседлан, – сказал Агуяр.

– Ты у меня догадливый, – похвалил его Гарибальди. – Тогда скачи в Трастевере и жди меня там с запасным, свежим конем.

В Капитолии уже четвертый час продолжалось заседание Ассамблеи. Все до одного депутаты понимали: это заседание особое – решается судьба Римской республики.

На трибуну поднялся Мадзини – в неизменном черном сюртуке с трехцветным шарфом на шее. Лицо спокойное, очень бледное.

– События вчерашнего дня вам уже известны, – обратился он к притихшему залу. – Оборона прорвана, но не уничтожена – Джаниколо держится, и там гарибальдийцы... – Грохот разорвавшихся рядом ядер заглушил его слова, но ни один из депутатов не покинул своего места. Мадзини взял со стола большой лист бумаги, разделил его вертикальными линиями на три столбца и написал в первом – капитуляция, во втором – бои на баррикадах, в третьем – правительство, войско и Ассамблея оставляют Рим. Показал лист залу, громко сказал: – Выбор за вами... Сам я стою за уход из Рима в Апеннинские горы. Там продолжим борьбу. Но решать, повторяю, вам.

Депутаты молчали, они не знали, какой путь выбрать – прекратить сопротивление, уходить из Рима или сражаться в самом городе на баррикадах. В горячке жарких споров они сразу и не заметили, как в зал вошел Гарибальди. А когда увидели, в едином порыве устроили ему овацию. Его пончо было все в крови и грязи, а лицо – в белой пыли. Когда он поднялся на трибуну, Мадзини протянул ему свой опросный лист. Гарибальди пробежал его глазами.

– Джаниколо продержится от силы день-два. Можно, правда, покинуть Трастевере, укрепиться на левом берегу реки и сражаться на баррикадах.

– Тогда мы спасем город? – спросил один из депутатов.

– Только продлим на несколько дней его агонию, – ответил Гарибальди.

– Что же, по-вашему, надо сдаться на милость врага? – сурово спросил Мадзини.

– Ни за что! Я за уход из города всей армии, правительства, Ассамблеи. И где бы мы ни оказались, Рим останется нашим знаменем и целью.

Он быстрым шагом сошел с трибуны и направился к свободной скамье. Депутаты снова зааплодировали, в душе каждого ожила надежда.

– Видите, и Гарибальди за то, чтобы покинуть город, – сказал Мадзини, сразу приободрившись. – А что думает командующий армией? – обратился он к Розелли.

Этой минуты Пьетро Розелли ждал с нетерпением. Сейчас он покажет депутатам и самому Мадзини, что план Гарибальди обречен на провал. Он неторопливо взошел на трибуну, откашлялся и ровным голосом, как бы взвешивая каждое слово, объяснил:

– Боевой дух армии подорван последними неудачами. Но пока Ассамблея и правительство остаются в Риме, армия будет беспрекословно выполнять свой воинский долг. А вот захочет ли она подчиниться приказам кочующего правительства и кочующей Ассамблеи? – Он выдержал паузу. – Я лично в этом сомневаюсь. Конечно, всегда приятно верить в чудо (это уже был выпад против легковерного Мадзини), но времена чудотворцев миновали. Факты убедительнее любых надежд, а они ясно говорят – дальнейшая борьба бессмысленна. Остается одно – договориться с французами.

– Иными словами, капитулировать?! – крикнул ему Гарибальди.

– Сдаться, по возможности, на почетных условиях, – ответил Розелли, спускаясь в зал. Он был подавлен, но спокоен – он выполнил свой долг, сказал пусть горькую, но правду.

А к трибуне уже шел депутат Энрико Чернуски, на ходу бросив в зал:

– Надеюсь, никто не обвинит меня в трусости?

Такое начало озадачило Ассамблею. Чернуски даже среди храбрецов слыл человеком редкого бесстрашия. В Милане, когда город восстал против австрийцев, а те засели в Арсенале, Чернуски первым бросился на штурм.

В Риме он возглавил баррикадную комиссию и с раннего утра до вечера обходил строящиеся баррикады. Шел во весь рост, не обращая внимания на рвущиеся совсем близко ядра и снаряды.

К чему же этот риторический вопрос?! Чернуски между тем взволнованно продолжал:

– Так вот, сегодня я говорю: сопротивление невозможно. Удержать французов мы больше не в силах. Они разрушат Рим и учинят кровавое побоище. – Он повернулся лицом к триумвирам. – Но Ассамблея должна остаться в Капитолии, даже когда французы займут город. Пусть видят, что мы ничуть их не страшимся! Ставьте мое предложение на голосование.

Мадзини вскочил.

– Я был избран триумвиром не для того, чтобы подписывать акт капитуляции! – крикнул он депутатам. Он разорвал опросный лист и, низко опустив голову, вышел из зала.

Гарибальди решил дождаться итогов голосования. И не напрасно. Подавляющим большинством депутаты приняли декрет: "Ассамблея признает дальнейшее сопротивление невозможным, и она остается на своем месте".

Тем же самым декретом Ассамблея наделила Гарибальди чрезвычайными военными правами на всей территории Римской республики, "полномочным представителем которой Гарибальди остается, где бы он ни оказался".

Розелли предпочел остаться в Риме и сдаться французам, а Гарибальди продолжить борьбу до последнего.

В тот день он вышел из Капитолия мрачный и злой. Наконец-то они с Мадзини сошлись в главном – республика не погибнет, даже если падет Рим. Теперь начинается новая война, партизанская. Ассамблея поверила доводам Розелли! Ну что ж, регулярные части, в основном из римлян, может, и не оставят родной город, но в своих легионерах он уверен – пойдут за ним хоть на край света. Мысль об этом приободрила его, и он торопливо зашагал к Тибру. У моста его встретил офицер связи Орригони, державший под уздцы Уругвая. Подвел коня к Гарибальди и, глядя в землю, сказал:

– Агуяр убит. Осколком бомбы, наповал.

Гарибальди с минуту стоял молча, обхватив лицо ладонями. Потом спросил сдавленным голосом:

– Где он сейчас?

– Двое раненых отнесли его в наш монастырь-казарму.

– Да, раненые хоронят убитых, – прошептал Гарибальди. – Иди, помоги им сделать все, как надо. Не забудь, его звали Андреа. – И уже вдогонку: Приведи взвод солдат. Вернусь с Джаниколо, похороним его со всеми воинскими почестями. Он был доблестным солдатом!

Уругвай легко и плавно взбирался в гору по крутой тропе. Гарибальди вспомнилось, как всего четыре месяца назад в зимнюю стужу он от крепостных ворот Асколи вот так же поднимался в гору. Но тогда их было пятеро – он, Сакки, Биксио, Векки, Агуяр. И он втайне верил – обломок кораллового рога убережет от гибели не его одного, а всех его друзей. Потом Биксио тяжело ранило. Так тяжело, что врачи сказали, рана смертельная и он проживет самое большее дня три. А Биксио взял да и выжил, назло судьбе. Теперь уже почти поправился – надо будет спрятать его у надежных друзей, когда станем покидать Рим. Он совсем было уверился в чудодейственной силе своего талисмана. И вот убит Агуяр, даже не в бою, а в городе, случайной бомбой. А не спустился бы он с Джаниколо в Трастевере, может, и был бы жив. Нет, место солдата в окопе, а его самого – на вилле Спада! Там Векки с легионерами ждут его не дождутся. Только бы бой без него не начался. И он пришпорил коня.

Не было больше боев. Ассамблея приняла суровые условия генерала Удино – армию распустить, все оружие сдать, баррикады разобрать. На все это Удино дал Ассамблее два дня – 1 и 2 июля. Вечером 3 июля его войска войдут в Рим. Любая попытка сопротивления будет подавлена беспощадно.

Все три триумвира: Мадзини, Саффи и Армеллини – немедленно подали в отставку. Их примеру последовало и правительство. Гарибальди не колебался ни секунды – он уйдет в Апеннины и, если сумеет, прорвется к Венеции; она одна во всей Италии еще держится, сражаясь против осадивших ее австрийцев. Как ни ненавистны ему французы Удино, но главным врагом Италии была и остается Австро-Венгрия. А с фельдмаршалом Радецким у него, Гарибальди, особые счеты. Он не забыл слов этого вояки: "В Италии три кровавых дня обеспечат нам тридцать лет спокойствия и мира. Снисхождение к ним неуместно".

Ему снисхождения и не надо – оно для слабых духом. А он будет сражаться до конца, пока хватит сил.

Сбор всем, кто хочет вместе с ним уйти в Апеннины, Гарибальди назначил на пять вечера 2 июля на площади Святого Петра. У него в распоряжении был всего один день, и потому дорога была каждая минута. Вечером 1 июля он созвал на совещание офицеров штаба.

– Что нам нужно в дорогу? – спросил он и сам же ответил: – Оружие, боеприпасы...

– И деньги! – добавил Векки. – Крестьяне совсем обнищали и без денег и куска хлеба не дадут. Силой ведь отбирать не будем.

– Тех, кто попытается, расстреляю на месте! – вскипел Гарибальди. От мародеров вреда больше, чем от врага. – Помолчал, успокаиваясь. – О деньгах я подумал. Вот тридцать скуди. Больше у меня ничего нет.

Правда, у Аниты осталось еще золотое обручальное кольцо, но рука не поднимется его продать. Анита! Мысль о ней не давала Гарибальди покоя. Ее надо отправить назад, в Ниццу, она и так стала похожа на тень. Но попробуй уговори! Он тяжело вздохнул.

– Ну а как с оружием? – снова обратился он к Векки. – Хоть одну батарею Розелли по доброте своей редкостной нам передаст? Все лучше, чем французам.

– Уже отказал! Даже довод привел – вы, мол, ее до гор не дотащите, из сил выбьетесь.

– Пожалел волк овечку! – с усмешкой промолвил Гарибальди. – Что ж, потащим в горы нашу единственную пушку... А патронов надолго хватит?

– На два-три дня боев, – ответил Сакки, ставший у Гарибальди помощником начальника штаба. Весь штаб состоял теперь из четырех офицеров. Им Гарибальди и поручил собрать всех, кто готов вместе с ним уйти в горы.

Таких набралось четыре с половиной тысячи. Но когда Гарибальди на своем Уругвае подъехал к обелиску в центре площади Святого Петра, он увидел многотысячную толпу римлян. В серых куртках, в белых рубахах, в темных плащах, почти все с трехцветными шарфами на шее. И в этом мире серого, зеленого и белого цветов алыми пятнами виднелись его легионеры в красных рубахах.

Вдруг возле самой церкви он увидел Аниту. В мужских широченных штанах, – где она их только раздобыла, – в красной рубахе она казалась крупнее и выше. О, да она коротко остригла волосы, свои чудесные черные волосы! Надеется, глупая, что он ее не заметит. Да он ее и в тысячной толпе узнает! До чего же упряма! Ведь он же просил, умолял ее остаться в Риме у надежных людей. Потом ее переправят в Ниццу. Ну как она не понимает, нельзя ей в поход! Не выдержит.

Но знал заранее – уговорить ее не удастся. Будет с ним до конца.

На площади стоял невообразимый шум, но стоило Гарибальди поднять руку, как толпа смолкла. Все ждали от Гарибальди каких-то необыкновенных, полных надежды слов, точно он был волшебником, и больше всех ждали этого его легионеры. Только где взять такие слова? Да и нужны ли сейчас слова утешения? Нет, он скажет им правду, одну неприглядную правду.

– Я покидаю Рим... чтобы сражаться против австрийцев, Фердинанда, Пия. – В первом ряду кто-то громко ахнул, и Гарибальди услышал. – Что, многовато врагов? Да, многовато. Но разве не лучше сражаться и, если придется, умереть свободным, чем увидеть, как в Риме снова начнут хозяйничать палачи, доносчики, иезуиты?! Кто хочет продолжать борьбу, того я зову с собой. Не обещаю вам ни наград, ни почестей, ни денег. Одни лишения. Лишь хлеб и воду, ночные переходы и короткие привалы на сырой земле. Бои и, может, даже смерть. – Толпа растерянно молчала. – Я никого не неволю, – продолжал Гарибальди, повысив голос, – зову тех, у кого имя Италии не только на устах, но и в сердце. И я верю, судьба изменила нам сегодня, но улыбнется завтра. Она – друг отважных. Мы еще вернемся в Рим с победой. Кто любит Италию и свободу, за мной! Вива Италия!

Толпа ответила восторженным "Ур-ра!", "Слава Гарибальди!", точно перед ней был не побежденный, а победитель. Старик оружейник в первом ряду громко крикнул: "Рим или смерть! Мы дождемся тебя, Гарибальди!" Многие не таясь плакали. А он подумал: "Ради такой минуты стоило жить и умереть не жалко". И сразу же следом мысль: "Но не раньше, чем над Квириналом взовьется наше национальное знамя!"

Первая битва за Рим была закончена, война за свободу Италии продолжалась.

СУДЬБА ПОЛКОВОДЦА

(вместо послесловия)

В 1982 году исполнилось сто лет со дня смерти Джузеппе Гарибальди, народного героя Италии, образ которого неизменно привлекает и волнует молодое поколение нашей страны. Но в последнее время книги о Гарибальди стали редкостью, и повесть Л. Вершинина "Рим или смерть" удачно восполняет этот пробел.

В повести описаны в основном всего несколько месяцев из жизни Гарибальди – оборона Римской республики в 1848 – 1849 годах. Все же, несмотря на краткость, достаточно яркое представление о Гарибальди книга дает. Автор смог показать его прямой и открытый характер, смелость, простоту, сумел передать напряжение последних дней обороны Рима, героизм его защитников.

Однако оборона Рима – это было только начало, только первый этап долгой и трудной борьбы Гарибальди за освобождение Италии. Борьбы, увенчанной победами, но знавшей и поражения, и потери многих близких ему людей.

Четыре тысячи человек выступили во главе с Гарибальди из Рима. И рядом с ним – его верная Анита. Верхом, как и он, коротко остриженная, в мужской одежде, чтобы не вызывать ненужного внимания. Отступление было нелегким. Вражеские войска – австрийские, неаполитанские, испанские окружили Гарибальди со всех сторон. Но он сумел избежать бесчисленных западней, преодолеть немыслимые трудности. Вот только людской слабости преодолеть не смог. Некоторые не выдержали тягот отступления дезертировали. Отряд таял на глазах.

В конце концов Гарибальди все же удалось привести недавних защитников Рима в надежное место – в маленькую горную республику Сан-Марино. Здесь, на нейтральной территории, они были в безопасности. Сам же генерал с несколькими ближайшими друзьями решил пробираться в Венецию – последний город, который еще сопротивлялся иноземцам. Снова – изнуряющие ночные переходы. Их не перенесла Анита, ведь она ждала ребенка, до рождения которого оставались считанные недели. И не дождалась, умерла на руках мужа. А потом во вражескую засаду попали и соратники Гарибальди по обороне Рима – Басси и Чичеруаккьо с двумя малолетними сыновьями. Все они были расстреляны по приказу австрийцев. Через много лет, когда Гарибальди уже победителем окажется в этих местах, ему передадут принадлежавшие Уго Басси четки со следами запекшейся крови: священники не простили Басси "измены" ведь он прежде был монахом, – его дружбы с "красным дьяволом" и перед расстрелом содрали кожу с его рук.

Тем временем пала осажденная австрийцами Венеция, и Гарибальди вернулся в Пьемонт. Но и там он не нашел убежища. Трусливое королевское правительство сначала арестовало героя, а потом выслало из страны. Поражение революции и победа реакции закрыли Гарибальди на пять лет доступ в Италию, да и вообще в Европу. Снова скитания: Гибралтар, Мальта, Тунис, Нью-Йорк. Здесь революционный генерал, слава о котором гремела по всему миру, работает на свечном заводе, чтобы не умереть с голоду.

Судьба его изменилась к лучшему, лишь когда в Нью-Йорк приехал старый его друг Карпането, ставший зажиточным негоциантом. Плавая на его корабле, Гарибальди побывал в Никарагуа, Перу, Панаме. Мог ли он предвидеть, что в наше время эти страны станут очагами революционных, освободительных движений!

Уже капитаном корабля Гарибальди совершил плавания и в Китай, Японию, Англию. Но только в 1854 году он смог вернуться в Италию и обнять своих детей. Поселился на маленьком каменистом островке Капрера, севернее Сардинии. Построил дом, развел сад, читал, писал мемуары, которые и сегодня воспринимаются как увлекательный роман. Не случайно их обработал и перевел на французский язык замечательный романист Дюма-отец. Автор "Трех мушкетеров", "Графа Монте-Кристо" прекрасно понимал, что ни Д'Артаньяну, ни Эдмону Дантесу Гарибальди не уступит богатством биографии, а по цели и сути жизни он неизмеримо выше их.

В 1859 году премьер королевского правительства Пьемонта граф Кавур вызвал Гарибальди с Капреры. Король и правительство под давлением народа собирались вновь начать войну с Австрией. С корыстной, однако, целью объединить Италию под пьемонтской короной. Это было нестерпимо для бескомпромиссного вождя республиканцев Мадзини. Он не знал, да и не хотел знать, – в отличие от Гарибальди, – что итальянский народ в своем большинстве был настроен монархически, и республика была тогда попросту нереальна. Гарибальди же, подлинный сын народа, как его называли, проявил и политическую мудрость: он считал неправомерным предлагать стране строй, для которого та еще не созрела. Главное для него – изгнать из Италии иноземцев и добиться ее объединения. Этой цели он подчинил все свои помыслы и действия.

Кавур предложил Гарибальди сформировать добровольческие отряды против австрийцев, но одновременно всеми силами мешал генералу начать подлинно народную войну. Гарибальди назначили командовать трехтысячным добровольческим корпусом, но снабжали негодным оружием, почти не давали боеприпасов и при этом посылали на самые опасные участки. А гарибальдийцы творили в боях чудеса. Вопреки всему, Гарибальди нанес австрийской армии целый ряд крупных поражений, очистил от нее почти всю Ломбардию. Крестьяне, которых он освободил от тяжких налогов, готовы были встать под его знамена, однако Кавур не разрешал увеличивать численность гарибальдийского корпуса.

Под влиянием побед гарибальдийцев народ Италии поднялся на борьбу уже не только против австрийцев, оккупировавших северо-восток страны, но и против марионеток Австрии, жестоких монархов Центральной Италии – герцогов Тосканы, Модены и Пармы. Народные собрания этих областей объявили о присоединении к Пьемонту.

Наконец восстал юг – Неаполитанское королевство, где правила самая реакционная, к тому же чужеземная династия испанских Бурбонов. И Гарибальди ринулся на помощь южанам во главе тысячи добровольцев. Гарибальдийская "тысяча" – а ее составили вчерашние рабочие, ремесленники, учителя, студенты из разных городов Италии, в большинстве своем не имевшие боевого опыта, – выступила против многотысячной регулярной армии и на удивление всему миру довольно быстро одержала полную победу. Это был самый славный поход Джузеппе Гарибальди. В Палермо и Неаполе, как раньше в Риме, население массами переходило на сторону освободителей. Начавшись с кровопролитных сражений, поход "тысячи" меньше чем через месяц превратился в триумфальное шествие.

Гарибальди был избран революционным диктатором освобожденных территорий. За короткое время он сделал немало полезного – освободил политических заключенных, раздал крестьянам земли Бурбонов, оказал помощь беднякам, открыл школы и приюты для беспризорных детей. Но вскоре после победы советники Гарибальди, в большинстве своем монархисты, убедили его не вступать в открытую борьбу с Виктором Эммануилом и передать ему власть. И Гарибальди уступил – во имя сохранения единства Италии, как он сам объяснил друзьям. Теперь Виктор Эммануил стал королем уже всей Италии. Его правительство тут же отменило декреты Гарибальди и выпроводило генерала на Капреру. Но оно не смогло перечеркнуть главного – общепризнанной его роли как подлинного освободителя и объединителя Италии.

В те 60-е годы прошлого века вне единого государства еще оставались Венеция, принадлежавшая Австрии, и Папская область. Гарибальди и их попытался освободить, но ему помешало прямое предательство королевского правительства. Боясь, как всегда, революционной гарибальдийской "заразы", Виктор Эммануил направил против генерала целое войско. В горах Аспромонте произошла их встреча, которая окончилась для Гарибальди трагически. Он приказал своим добровольцам не стрелять в "итальянских братьев". А вот королевский генерал отдал приказ открыть огонь по "бунтовщикам", и мушкетной пулей Гарибальди был тяжело ранен в ногу. Усилиями врачей и прежде всего нашего великого хирурга Пирогова итальянский герой избежал ампутации. Но не тюрьмы. По воле короля Гарибальди сначала арестовали, заключили в крепость Вариньяно, а затем выслали на Капреру.

Во всем мире развернулась кампания солидарности с Гарибальди. А он, израненный, больной, но сохранивший прежнюю неукротимость духа и упорство, тем временем готовил поход на Рим. Туманной октябрьской ночью 1867 года он тайно отплыл с острова Капрера на утлой лодчонке, лег на дно и, правя одним веслом – этому он научился на индейских каноэ, в Южной Америке, ускользнул от сторожившей его в проливе королевской эскадры и добрался до острова Ла Маддалена. Оттуда с тремя верными помощниками он переправился на материк. Собрал отряд добровольцев – ветеранов прежних боев и молодежь – и возглавил поход на Рим, где сидел папа под охраной своей гвардии. Папских гвардейцев Гарибальди в бою под Монтеротондо разбил, но им на помощь пришли французские интервенты – войска императора Наполеона III. Снова, как и в 1849 году, в дни Римской республики, французы спасли папскую власть. Гарибальди пришлось отступить. Рим был избавлен от власти папы Пия IX лишь в 1870 году. В штурме Рима приняли участие и гарибальдийцы под командованием Инно Биксио. Самому же Гарибальди король не дал возможности осуществить мечту всей его жизни освободить Рим.

Всего год спустя, в 1871 году, когда в Париже восставший народ Франции сверг деспотический режим Наполеона III и пруссаки напали на Францию, Гарибальди благородно пришел на помощь французам. А ведь они еще недавно были его ярыми врагами. Он умел различать королевскую власть и власть восставшего народа. 63-летний герой приехал во Францию и включился в борьбу против пруссаков. Он оказался единственным "французским" полководцем, который в этой войне одерживал победы. Рядом с ним воевали его сыновья Менотти и Риччотти, также ставшие к тому времени генералами.

Вернувшись уже в освобожденный Рим, Гарибальди попытался заняться сугубо мирным делом – осушением болотистой Римской области. Увы, проекты Гарибальди натолкнулись на бюрократизм и взяточничество королевских чиновников. Разгул лихоимства и буржуазного стяжательства в освобожденной им Италии наполняли горечью душу Гарибальди в последние годы его жизни. Он умер на Капрере в 1882 году в кругу своей семьи.

В те времена не было в Италии, да и во всей Европе более популярного человека, чем Джузеппе Гарибальди. Ибо всю свою неуемную энергию, могучий талант вождя и полководца он отдавал делу освобождения угнетенных. "Единственная, великая, народная личность нашего века" – так сказал близко его знавший А. И. Герцен, горячо, с искренней любовью написавший о нем в "Былом и думах" и "Письмах из Франции и Италии".

Действительно, победы Гарибальди, величие его бурной жизни объяснялись глубочайшей связью этого удивительного в своей простоте человека с народом, и не случайно он уже при жизни стал героем фольклора. Во многом еще и потому, что, бесстрашный, решительный в боях, он был бесконечно добр и отзывчив к людям. О его бескорыстии и самоотверженности ходили легенды. Товарищам он в прямом смысле слова готов был отдать последнюю рубашку и не раздумывая бросался на помощь, подвергая себя смертельной опасности. Великодушный с поверженным врагом, он был суров к себе самому во имя великого дела и не умалчивал ни о промахах ближайших соратников, ни о своих собственных, презрев самолюбие. "Лев с сердцем малого ребенка", – говорил о нем Герцен. Словом, Гарибальди, изображенный в повести, которую вы прочли, предстает не придуманной автором фигурой, а реальной, живой личностью.

Гарибальди привлекал современников, особенно молодежь, изнывавшую под гнетом самодержавия, прежде всего как человек действия. Он был не просто выдающимся полководцем, а новатором в военном деле. Часто в разгар боя он поднимал в штыковую атаку своих воинов и наносил поражение превосходящим его по численности и лучше вооруженным иностранным войскам. Он добивался побед, на первый взгляд странных, необъяснимых, еще и потому, что до конца использовал такой недооцененный тогда фактор, как моральный дух армии, воля ее к победе. Энгельс видел в Гарибальди "человека необычайного военного таланта, выдающегося бесстрашия и весьма находчивого", "героя античного склада, способного творить чудеса и творившего чудеса".

Гарибальди, жизнь которого проходила в постоянных сражениях, то и дело повторял, что ненавидит войну. "Это слезы угнетенных, – говорил он, заставили меня взяться за оружие".

Он не причислял себя к социалистам, но откровенно симпатизировал им. В I Интернационале, созданном Марксом и Энгельсом, Гарибальди, по его собственному выражению, видел "солнце будущего". А когда реакционеры всех мастей стали поносить Парижскую коммуну, уже павшую, он смело встал на защиту ее действий.

Не удивительно, что именно в России Гарибальди стал примером для нескольких поколений революционеров. Кроме Герцена, им восхищались народовольцы, а один из них, талантливый писатель Степняк-Кравчинский, написал первую русскую биографию Гарибальди.