Текст книги "Рим или смерть"

Автор книги: Лев Вершинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 9 страниц)

Гарибальди ужинал на вилле Саворелли вместе с Манарой. На столе в большой деревянной миске дымился аппетитный ризотто – вареный рис с мясной подливкой.

Гарибальди подвинул Векки стул и сказал:

– Садитесь, Векки, ризотто и на вас хватит.

Векки не заставил себя упрашивать. Сел, потянулся к миске, но его остановил Манара.

– Не ешь, Аугусто! Я так к этому ризотто даже не притронулся! обратился он к Векки. И тут же пояснил: – До тебя три офицера поели это ризотто, и все трое погибли буквально час спустя.

– Потом – еще пятеро, – сказал Гарибальди. – На войне убивают, Манара.

– Конечно, скорее всего это чистое совпадение, – согласился Манара. И все-таки на твоем месте, Аугусто, я бы не стал его есть.

Но Векки уже накладывал себе на тарелку желтый рассыпчатый рис.

– Что ж, значит, сбудется предсказание цыганки, – сказал он.

– Какое еще предсказание? – забеспокоился Гарибальди.

– В юности цыганка мне нагадала, что я умру в Риме очень богатым. Тридцати шести лет от роду. Так вот, в прошлом месяце мне исполнилось тридцать шесть, я не богат, но для человека, которому суждено умереть, богат даже слишком. Все сходится. Но я фаталист – что записано в книге судеб, то свершится. А пока я умираю с голоду, и этот ризотто так аппетитно пахнет.

И он стал есть еще не остывший ризотто. Манара сокрушенно покачал головой.

– Генерал, – обратился он к Гарибальди, – ради бога, не посылайте его до утра в дело!

Векки не спал две ночи подряд и сытый обед его разморил.

– Поспи на моей постели, – сказал ему Манара. – Пойду проверю посты.

Гарибальди и Векки остались вдвоем. Векки лег, накрылся шинелью и мгновенно заснул. Французские батареи молчали, и Гарибальди подумал, что самое время написать письмо Аните. Он очистил место на столе, взял гусиное перо... "Нет, эта странная тишина подозрительна, уж не замыслили ли французы какой-нибудь каверзы?!" Отложив перо, он встал и по деревянной скрипучей лестнице поднялся на балкон. В ту же минуту французская батарея, словно она только этого и ждала, открыла огонь по вилле. Гарибальди стало спокойнее – привычная музыка.

Вдруг в пламени разрывов он зорким взглядом выхватил совсем неподалеку шевелящееся зеленое пятно. Это французские саперы торопливо укладывали в свежевырытую траншею корзины с землей. "Если им не помешать, они ночью подведут сюда орудия, – подумал Гарибальди, – надо немедля выбить саперов из траншеи".

Он спустился вниз, чтобы отдать приказ группе берсальеров-снайперов. Но кого из офицеров послать во главе группы? Он поглядел на Векки, тот крепко спал, сжав кулаки и посапывая носом. Жалко его будить, да и разговор за ужином остался в памяти, но больше офицеров на вилле нет, и нельзя терять ни минуты. Гарибальди дотронулся до плеча Векки. Тот проснулся, вскочил, сбросив на пол шинель.

– Простите, Векки, без вас не обойтись.

– Я готов, приказывайте! – ответил Векки, поправляя мундир.

– Отберите с дюжину снайперов-берсальеров и пощекочите бока этим наглецам, – он показал на саперов, несших корзины с землей.

Векки отобрал двенадцать добровольцев. Они скрытно подобрались к баррикаде из мешков с песком, сооруженной защитниками города в винограднике у самых ворот Сан Панкрацио.

Векки приподнялся, и по его команде снайперы открыли прицельный огонь по саперам.

Трое саперов упали на дно траншеи, остальные укрылись за насыпью и тоже ответили огнем. Скоро, однако, во французской траншее было больше убитых, чем оставшихся в живых. И тут на помощь саперам пришли французские артиллеристы. Шесть батарей начали засыпать ядрами и бомбами баррикаду. Но часто ядра попадали в траншею. Французы оказались под перекрестным огнем своих батарей и снайперов Векки. Командир саперного отряда не выдержал и дал приказ отойти на прежние позиции.

Час спустя сержант берсальеров доложил Гарибальди:

– Французы траншею оставили, наши потери убитыми – майор Векки и двое солдат.

– Видите, генерал! – воскликнул Манара, стоявший рядом. – Сбылось предсказание цыганки. Бедный Векки!

Гарибальди подавленно молчал – он невольно чувствовал себя виновником гибели друга, не надо было его будить, мог бы и сам повести берсальеров. Что он теперь напишет в Асколи матери Аугусто?

– Как его убило? – глухим голосом спросил Гарибальди.

– Разрывом снаряда наповал, – ответил сержант.

И тут в дверях появился Векки. Гарибальди бросился к нему:

– Векки, вы? Дайте вас обнять, дружище! А мне сказали, вы убиты.

– Нет, не убит, но вот заживо похоронен был.

– Что с вами стряслось? Ну рассказывайте же! – торопил его Гарибальди.

– Да что, собственно, рассказывать... Один из снарядов попал в груду мешков. А те обрушились и меня погребли под собой.

– Берсальеры ничего не заметили?! – воскликнул Гарибальди.

– Заметили, но не сразу. Бой был в самом разгаре. Но едва огонь поутих, они раскидали мешки и вытащили меня. В самое время, а то я уже начал задыхаться.

Манара мягко положил ему на плечо руку.

– Ты, Аугусто, всегда был любимцем женщин. А фортуна тоже женщина, пошутил он, снимая напряжение.

– Тогда тебе, Лучано, обеспечено бессмертие, – не остался в долгу Векки.

Манара в ответ смущенно улыбнулся. До женитьбы он и правда слыл неотразимым сердцеедом в салонах миланской знати. Но сейчас ему казалось, будто галантные приключения в гостиных Милана происходили вовсе не с ним, а с кем-то другим, и между этими двумя людьми пролегла бездна.

Глава одиннадцатая

ПОГИБНЕМ, НО ЧЕСТЬ РЕСПУБЛИКИ СПАСЕМ!

Французы продолжали осаду Рима. Все ближе к крепостным стенам подступали земляные валы, все разрушительнее становились обстрелы. Орудия и гаубицы не щадили ни жилые дома, ни памятники старины. Бомбы падали и на домишки бедноты в кварталах окраинного Трастевере, и на центр города площадь Испании, Капитолий и Корсо. Одна из бомб попала в Квиринал, другая угодила в собор святого Петра, счастье еще, что купол выдержал. Досталось и дворцам Ватикана, где осколки повредили фрески Сикстинской капеллы, творения великого Микеланджело.

Гибли в Трастевере люди, рушились дома, иссякало продовольствие, но город не сдавался. Каждое утро триумвиры Мадзини и Саффи, в простой повозке, без всякой охраны объезжали улицы Рима.

Мадзини не переставая дымил неизменной тосканской сигарой и молча смотрел, как женщины, не обращая внимания на орудийную пальбу, несут к реке корзины с бельем, а мальчишки собирают кусочки картечи – отличное грузило для удочек. Рим жил своей обычной жизнью. Если бы не баррикады на перекрестках да часовые на мостах через Тибр, в минуты затишья могло показаться, будто нет никакой войны. Между тем аванпосты французов стояли всего в миле от города.

Саффи сбоку поглядывал на Мадзини. Как же он постарел за эти дни! Болезненно-бледное лицо и лоб прорезали новые морщины, а уже начавшие редеть волосы заметно поседели. Но в запавших глазах прежний огонь и прежняя вера в чудо. "Может, чудо и произойдет? Ведь римляне его достойны", – думал Саффи.

Да, Мадзини не терял надежды. Больше того, с каждым днем отчаянной обороны надежда эта крепла. Все новые письма прибывали к нему из Франции. В Париже зреет гнев, растет ненависть к Луи Наполеону. Уже многие матери получили от властей извещения о гибели сыновей под стенами Рима, и каждое такое письмо – еще одна искра в тлеющем огне. Когда же дошла до Парижа весть о кровавой битве за виллу Четырех Ветров, гнев выплеснулся наружу.

Рано утром 13 июня парижские рабочие, ремесленники, студенты запрудили бульвары Парижа. Но где-то задержались вожди-монтаньяры, Ледрю-Роллен, Араго, Бастид, и они стояли в бездействии, теряя драгоценное время. В толпе было и двое русских эмигрантов, Герцен и Сазонов. Наконец вожди появились, и колонна двинулась по улицам и бульварам к Национальному Собранию. С флагами, французским и Римской республики, с пением "Марсельезы", но без оружия. Организаторы протеста боялись, как бы власти не обвинили их в насилии над волей парламента.

Странные люди, в такую минуту они боялись "дать повод". Штыкам и пулям они хотели противопоставить знамена и "Марсельезу". А ведь народ готов был восстать и ждал лишь сигнала! Так и не дождался. Недолгим был марш колонны. На улице Мира путь ей преградила рота венсенских стрелков. Когда колонна приблизилась, стрелки внезапно расступились, и на демонстрантов из глубины улицы вылетел эскадрон драгун. Драгуны врезались в ряды безоружных демонстрантов и, как рассказывал потом друзьям Герцен, "с каким-то упоением пустились мять людей, рубя палашами плашмя и острой стороной при малейшем сопротивлении".

К вечеру все было кончено. Одних вождей монтаньяров арестовали, другие, как Ледрю-Роллен, сумели бежать в Англию. Из Лондона Ледрю-Роллен призвал парижан поднять восстание. Призыв остался без ответа; у разгромленного, подавленного народа больше не было на это сил.

День 13 июня 1849 года стал черным днем для демократов всей Европы. Французская республика так и не смогла отстоять свою свободу, а у Римской республики исчезла последняя надежда.

Ночь выдалась на удивление тихой. Лишь у крепостной стены постреливали часовые, свои и французские. Гарибальди сидел за столом в пустой гостиной виллы Саворелли и при свете керосиновой лампы писал Аните в далекую Ниццу.

"Дорогая моя Анита, из письма Менотти я понял, что болела ты долго, и не знаю, совсем ли теперь поправилась. Потому очень тебя прошу, пришли хоть две строчки, чтобы я успокоился. Пусть и мама внизу свою подпись поставит, тогда мне не так будет страшно за вас.

У нас тут все по-прежнему. Галльские монахи кардинала Удино каждый божий день осыпают нас бомбами и ядрами, а мы до того к этому привыкли, что перестали обращать внимание. Бомбы, правда, пробили три бреши в бастионах, но мы ничего, держимся. Я с легионом защищаю холм Джаниколо. Римский народ оказался достойным своего былого величия. Здесь живут, сражаются и умирают... В госпиталях раненым без эфира отрезают ногу или руку, а они молчат – ни крика, ни стона. А поэт Гоффредо Мамели – мы шли вчера в бой, распевая его гимн, – едва очнулся, спросил у нашего врача Бертани: "Взобраться на коня я смогу и без ноги, верно?" Вот какие люди защищают город, моя Анита! Час нашей жизни в Риме... стоит ста лет спокойной жизни. Какое счастье, что мама родила меня в эту прекрасную для Италии пору!

Как она там, родная моя?

Поцелуй за меня, дорогая, ее и детей. Менотти вот порадовал большим письмом, а ты молчишь. Отвечай поскорей и люби меня крепко.

Твой Джузеппе".

Он сложил листок вдвое, взял конверт, и тут... в комнату вбежал Манара.

– Проспали, проворонили, мерзавцы!

Лицо его было искажено яростью. Таким Гарибальди видел Манару впервые.

Он еще не знал, что произошло, но уже понял – случилось непоправимое.

– Внезапная атака? – только и спросил он.

– Да, французы ворвались в бреши! – подтвердил Манара.

Батальон полка Унионе, отразив очередную вылазку французов, устроился на ночь в двух полуразрушенных домах. Спали солдаты спокойно, ведь командир полка выставил часовых у всех трех брешей, да и с крепостной стены при свете факелов наблюдали за врагом дозорные.

Но нашелся предатель – увы, у осажденных в самые трудные дни часто отыскивается свой предатель, – который провел французов потайной тропой к самым брешам.

Внезапная атака, без стрельбы и криков "Ура!", часовые заколоты кинжалами, а две бреши после короткой схватки взяты. Лишь на вилле Барберини второй батальон отбил нападение – успел-таки часовой, падая, дать выстрел. Когда Гарибальди и Манара прибежали к вилле Барберини, два бастиона из трех, второй и центральный, уже были в руках французов. Судьбу сражения решали сейчас не часы, а минуты. Прежде всего надо было провести разведку боем. Ее Гарибальди поручил берсальерам.

Манара уже сумел взять себя в руки, к нему вернулась его обычная невозмутимость. Он подошел к стоявшим в строю берсальерам и громко сказал:

– Нужны сорок добровольцев в разведку. Треть из них навсегда останется на поле боя, еще треть будет ранена. Кто готов идти?

Вызвался весь батальон.

Отобрав первых сорок, Манара хотел повести их в разведку. Гарибальди не разрешил – его штаб и так поредел наполовину, да и сил для разведки боем маловато. Он объединил берсальеров с ротой римского легиона Сакки и ему-то и поручил совершить вылазку.

Сакки был горд доверием Гарибальди. Он немного ревновал Гарибальди к Манаре. Конечно, Манара храбрец каких поискать, умница и в обращении с подчиненными ровен и прост. Только эта простота графская. Нет-нет да и проглянет снисходительная усмешка, пренебрежение к ним, офицерам-гарибальдийцам. Однажды Манара даже пошутил, что Гарибальди, если уж производит своих легионеров, то из сержантов прямо в майоры, а из лейтенантов в полковники. Вот он, Сакки, от лейтенанта до полковника и дослужился. Всего за три года. Так ведь каких три! Из одних боев да схваток! Манара, правда, тоже дома не отсиживался – весь сорок восьмой с австрийцами сражался. Но в Южной-то Америке он не был, в пампасах и комариных болотах не голодал! Нет, свои звания они, ветераны-гарибальдийцы, заслужили по праву!

Впрочем, эти мысли приходили Сакки лишь изредка, в недолгие часы передышек. Сейчас же он думал об одном – как вернуть бастионы.

Безлунной ночью сорок берсальеров и рота римских легионеров под командой Сакки пошли на штурм. Увы, Манара не ошибся – из разведки боем многие не вернулись, остальные отступили к воротам Сан Панкрацио. Сакки ранило в руку, но он готов был снова возглавить атаку. Гарибальди, однако, стало ясно, что линия крепостных стен потеряна, и безвозвратно.

А в забывшемся тревожным сном городе набатно гудели колокола триумвират сзывал римлян на защиту своих домов и улиц. Генерал Розелли с офицерами штаба уже неслись в бешеной скачке к Джаниколо.

Соскочив со взмыленного коня, еще не дойдя до ворот Сан Панкрацио, где стояли Гарибальди и Манара с группкой офицеров, Розелли обрушился на Гарибальди с упреками:

– Ваши волонтеры – не солдаты, а сущие анархисты! Хотят – воюют, хотят – устраивают себе отдых.

– Мои анархисты, господин генерал, вот уже двадцать дней подряд сражаются под стенами Рима! – парировал Гарибальди.

– А отдыхают они только в могиле, да и то, если их удается похоронить, – добавил Манара.

Розелли метнул на него мрачный взгляд. "Этому графу-гарибальдийцу впору надевать красную рубаху", – с досадой подумал он. Однако отвечать ему не стал, главное сейчас – подчинить своей воле Гарибальди. Пагубного двоевластия он не допустит!

– Не сомневаюсь в храбрости ваших солдат, генерал, – резко сказал он. – Но бастионы второй и центральный потеряли ваши волонтеры, они должны их вернуть. – Он вынул часы. – Через час начнете атаку.

– Не начну, господин генерал. Ведь оттуда, – Гарибальди показал рукой на два захваченных бастиона, – французы перестреляют нас, как на плацу.

Снова, как и под Веллетри, сошлись лицом к лицу эти два человека, и на этот раз Розелли отступил перед твердостью Гарибальди. Подавив гнев, сказал:

– Я доложу о вашем отказе Мадзини. И попрошу принять все необходимые меры.

– Непременно доложите, – подхватил Гарибальди.

Круто повернувшись, Розелли зашагал прочь, сел на коня и помчался в город.

Мадзини с нетерпением ждал его возвращения.

Выслушав доклад Розелли, он решил тут же обсудить все с Гарибальди. В квартале Трастевере он попал под огонь французских осадных гаубиц, а у Джаниколо – под пули французских снайперов-зуавов. Он перебегал от одного разрушенного дома к другому и, переждав, пока обстрел стихал, устремлялся дальше. Наконец он добрался до виллы Спада, куда Гарибальди перенес свой штаб. К вилле Саворелли французским артиллеристам удалось пристреляться, и она рухнула, едва не похоронив под обломками Гарибальди и всех штабных офицеров.

Гарибальди и Манара встретили Мадзини у ворот и повели через парк на виллу. Совсем рядом, на центральной аллее разорвалось ядро, сбив голову мраморной статуи.

– Так они превратят в развалины весь город, – сказал Мадзини, отряхивая запорошенную пылью шинель. – Поймите, Гарибальди, мы не можем только обороняться! Почему вы не выполнили приказ Розелли?

– Не хочу без толку потерять половину своих волонтеров. Их и без того полегло немало. А других солдат у меня нет и, похоже, не будет.

Обстрел усилился. Французы ввели в действие тяжелые осадные орудия.

– Подождите меня здесь, – сказал он Мадзини. – Я только поднимусь к Лавирону. Прикажу огонь всех наших батарей перенести на захваченные бреши.

Мадзини, глядя, как Гарибальди быстро и ловко поднимается в гору по крутой тропе, с горечью сказал Манаре:

– Не знаю, удастся ли отбить бастионы, но убедить Гарибальди мне не удалось. Может, вы попытаетесь, Лучано?

Манара отрицательно покачал головой:

– Если Гарибальди принял решение, его не переубедит сам господь бог. Да и как начинать атаку, не получив подкреплений!..

– Тогда все потеряно! – воскликнул Мадзини. Глаза его лихорадочно блестели. – Нам остается лишь сражаться и погибнуть на баррикадах!

За время осады Рима Лучано Манара, прежде убежденный монархист, успел оценить и полюбить республиканца Джузеппе Мадзини. Полюбить за светлый ум, доброту и стойкость.

– Положение очень тяжелое, но, по-моему, не безнадежное, – ответил наконец Манара. – За одну ночь мы сумели создать вторую линию обороны. И новых атак французы не начинали. Тем временем...

– И не начнут, – прервал его Мадзини, – предпочтут сначала разрушить Рим до основания. Помешать этому может только контратака. Сегодня, немедленно. Для нас без нападения нет защиты.

– Я вовсе не отказываюсь атаковать врага. – Они обернулись. К ним подходил Гарибальди, вернувшийся с горы Сан Пьетро. – Придайте мне два пехотных полка, – продолжал он, – и хотя бы двести кавалеристов, и я завтра ночью ударю французам в тыл. Обещаю хорошенько их потрепать.

Мадзини вскочил с камня, на котором сидел.

– Тогда готовьтесь к атаке, – радостно воскликнул он. – Вы получите тысячу пехотинцев и два эскадрона кавалерии!

Ночная вылазка так и не состоялась. Вместо кавалеристов Розелли прислал со штабным офицером сухую записку:

"Гарибальди, среди поросших кустарником холмов и в густых виноградниках кавалеристы станут легкой добычей снайперов. Это уж наверняка будет бессмысленным побоищем. Что же до двух линейных полков, то полагаю более разумным направить их на защиту Трастевере. В дальнейшем, если удастся создать сильный ударный отряд, нанесение ответного удара, возможно, и станет реальным. Намеченная вами на ночь атака таким образом отменяется. Ждите дальнейших приказов.

С уважением

главнокомандующий войсками Римской республики

дивизионный генерал Пьетро Розелли.

Рим, 27 июня 1849 года".

Гарибальди в бешенстве разорвал письмо на мелкие куски.

– Да он что, издевается надо мной?! Вместо подкреплений присылает свою идиотскую писульку. Что ж нам теперь, умирать здесь, под ядрами? Нет уж, благодарю покорно! – он бросил быстрый взгляд на Манару. – Соберите и постройте легион. Возвращаемся в Трастевере. Будем там сражаться на баррикадах.

Манара видел – Гарибальди вне себя от гнева и сейчас выполнит свою угрозу, оставит позиции на холмах и спустится в город. И это будет концом обороны, ее гибелью. Надо во что бы то ни стало его разубедить!

– Гарибальди, поверьте, я тоже знаю цену Розелли! – спокойно, неторопливо, как всегда в тяжелые минуты, заговорил он. – Но и его можно понять.

Гарибальди озадаченно смотрел на Манару.

– Понять Розелли?!

– Да, такая атака и впрямь выглядит слишком рискованной.

– Для него, но не для меня, – зло бросил Гарибальди.

– В том-то и дело! – подхватил Манара. – Он воюет согласно доктрине, а вы зачастую – ей вопреки.

– И заметьте, дорогой мой Манара, побеждаю!

– И этого Розелли не в состоянии простить вам.

– Потому что он чиновник от инфантерии! – в сердцах сказал Гарибальди.

– Армии нужны и чиновники, добросовестные исполнители приказов. Розелли был бы, вероятно, отличным офицером под вашим началом. А Розелли в роли главнокомандующего – нелепость.

– Мадзини так не считает!

– Мадзини прежде всего политик, а в политике свои законы.

– Я в его дипломатических хитросплетениях вконец запутался. Боюсь, он – тоже.

– Нет, Гарибальди, в политике он видит далеко, дальше нас всех. Сейчас Рим можно спасти только путем дипломатических переговоров. Право, все не так уж безнадежно. Главное, продержаться как можно дольше. Здесь, на Джаниколо. – Он испытующе посмотрел на Гарибальди – убедил или нет? Ну а с ночной атакой я бы повременил, пока не соберем мощный ударный отряд. Пожалуй, тут Розелли прав.

– Сомневаюсь, – пробурчал Гарибальди. – В любом случае он мог бы сам приехать и изложить свои резоны, а то шлет... предписание.

– Верно. Но поймите же, судьба Рима важнее личных обид!

– Не стройте иллюзий! Судьба Рима предрешена, – с горечью сказал Гарибальди.

– А вдруг... Но если и так, мы оставим потомкам пример стойкости. Душа обороны вы, Гарибальди, и по вас будут судить обо всей республике. Не дайте врагам втоптать в грязь нашу посмертную славу!

Гарибальди махнул рукой.

– Вам бы проповедником быть, Манара. Ладно, я остаюсь.

Глава двенадцатая

Я ОБЕЩАЮ ВАМ ОДНИ ЛИШЕНИЯ

Бомбы и ядра с грохотом разрывались в парке и у самой виллы. Гарибальди, Сакки и Манара сидели, сняв мундиры – июньское солнце палило нестерпимо, – и обедали, не обращая внимания на артиллерийский обстрел. Гарибальди ел молча, глядя прямо перед собой – всего час назад он приговорил к расстрелу офицера-неаполитанца из легиона Медичи. Офицер этот ночью самовольно, никого не предупредив, оставил свой пост. Даже подумать страшно, что бы произошло, начни французы в тот момент атаку!

В коридоре послышались торопливые шаги, дверь распахнулась и... вошла Анита. Он не поверил своим глазам, нет, точно, это была его Анита! Он вскочил.

– Анита, ты здесь?!

Сакки и Манара хотели уйти, но Гарибальди их остановил.

– Куда же вы, друзья, разделите с нами радость?

– Ты рад, да? – воскликнула Анита. – Значит, ты меня прощаешь?

– Ты всегда была безрассудной, Анита. Что уж тут поделаешь.

– Не могла я больше сидеть и ждать там, в Ницце!

– Но как ты сюда добралась под огнем?

– О, ваша жена в храбрости не уступит любому из наших офицеров! сказал Векки, который привел Аниту на виллу Спада.

– Хосе, – так на испанский лад Анита звала мужа, – по дороге сюда синьор Векки сказал, что ты приговорил к смерти одного офицера. Я знаю, он струсил. Но прошу, помилуй его. Ради нашей встречи.

Гарибальди нахмурился. Долго молчал, потом ответил:

– Не могу. Пойми, ну никак не могу! Сорную траву вырывают с корнем. Пусть все знают – трусам нет и не будет пощады... Ты садись, Анита, садись! Поешь с нами, проголодалась ведь.

– Мы пойдем, – сказал Сакки, вставая из-за стола. За ним поднялись и остальные. На этот раз Гарибальди не стал их удерживать.

Загрубевшими пальцами она нежно гладила его лоб, глаза, щеки, а он, обнимая ее, никак не мог поверить, что Анита с ним рядом, на этой полуразрушенной вилле.

– Родной мой, теперь все будет хорошо! – шептала она. – Кончилась наша разлука. Я так по тебе истосковалась, Хосе.

– Но почему ты не отвечала на письма? Чего я только не передумал!

– Как же я могла? Две недели до тебя добиралась.

Он вдруг запоздало ужаснулся – ведь ее по дороге могла задержать королевская застава или папские головорезы, и тогда плохо бы ей пришлось. Этот страх за нее Анита прочла в его глазах и спокойно объяснила:

– Так ведь я под чужим именем ехала. И потом, сейчас на дорогах столько беженцев, бродяг, что всех не остановишь.

– Да, но ты и через занятую австрийцами Тоскану проехала! воскликнул Гарибальди. – А уж австрияки люди методичные, проверяют всех подряд.

– Там меня горными тропами провели. У тебя повсюду тьма друзей, Хосе. Ты даже не знаешь, как тебя в народе любят!

– Люби и ты меня, Анита, крепко люби, – тихо сказал Гарибальди.

– Больше никогда с тобой не расстанусь! Ни на час!

– Мне страшно, Анита, за тебя и за нашего будущего сына.

– Почему сына? – улыбаясь в полутьме, спросила Анита. – Чем плоха дочка? Назовем ее в честь твоей мамы Роза.

Гарибальди вздохнул:

– Как она там? Еще больше сгорбилась, бедняжка?

– Из церкви не вылезает. Все за твое, Хосе, спасение молится.

– Вот и мать Мазины тоже наверняка за сына молилась, а его убили, отозвался Гарибальди. – Знаешь, на другой день после его смерти из Милана прибыло письмо с образком.

Анита встрепенулась.

– А ведь я тоже письмо привезла. Из Генуи, от родных Гоффредо Мамели. Перед самым моим отъездом приехала в Ниццу сестра его. Оно не опоздало? с тревогой спросила Анита.

– Почти. Мамели отняли ногу, и теперь он умирает от гангрены. Сейчас Агуяр поедет в Рим. Он отвезет тебя в госпиталь к Мамели, – помолчав, добавил Гарибальди. – На обратном пути сам тебя заберу, мне надо побывать в Квиринале у Мадзини... Послушай, может, ты останешься в госпитале? Сестер милосердия у нас не хватает.

– Нет, – сказала, как отрезала, Анита. – Не для того я сюда ехала. Буду с тобой на Джаниколо.

Гарибальди наклонился и нежно ее поцеловал.

...Анита вышла из госпиталя, и ее ослепил яркий солнечный свет. В темных кельях бывшего монастыря, превращенного в госпиталь, на железных кроватях, а то и прямо на полу лежали на желтых матрацах раненые, Мамели метался и бредил в предсмертной горячке, а здесь, по улицам, спокойно шли люди, женщины несли на руках грудных детей, мальчишки собирали гильзы и осколки бомб. Французские батареи молчали – артиллеристы Удино в часы обеда и ужина отдыхали, давая тем самым желанную передышку осажденному городу.

Следы их смертоносной работы были видны на каждом шагу – обгоревшие, разрушенные дома, развороченные булыжные мостовые, разметанные баррикады.

Она остановила седовласого старика в серой рубахе и черных панталонах и спросила с неистребимым испанским акцентом, как ей лучше пройти к Сан Пьетро ин Монторио.

Старик – он оказался часовщиком – подробно все объяснил, а потом сам вызвался проводить ее до места. Шел рядом, немного сутулясь, и то и дело показывал:

– Вот это, милая синьора, Пантеон, а это Форум наш древний, вернее, то, что от него уцелело. – И, усмехнувшись, добавил: – Французы весь город хотят в такие вот развалины превратить.

– Да, они даже церквей не щадят, – сказала Анита, – а ведь католики. Ни бомб, ни ядер не жалеют.

– Э, милая синьора, это нам папа свое благословение посылает. Через французов, – с чисто римским юмором ответил старик. – Но им придется крепко потрудиться, прежде чем в Рим пробьются. Вот, смотрите, – он показал рукой в сторону Тибра, – наши мост Мильвио взорвали.

– Зачем? – не поняла Анита. – Ведь французы к Тибру нигде не прорвались.

– Так это их Гарибальди отбросил. Иначе б они давно уже здесь были. Небось слыхали про нашего Джузеппе?

– Я его жена.

Старик остановился, снял шляпу и низко ей поклонился. Потом тихо сказал:

– Благословен тот день, когда я вас встретил, синьора. И да продлит господь дни ваши и мужа вашего. Если есть на земле справедливость, так оно и будет.

Он довел Аниту до самой виллы Спада, а прощаясь, вынул из кармана серебряные часы и протянул их Аните.

– Вашему старшему сыну подарок от римского часовщика Перетти Карло. А мне, – заключил он с грустной улыбкой, – часы не нужны. Я теперь точное время три раза в день, в семь утра, три часа дня и в восемь вечера, по французским батареям сверяю.

– Что, никогда не опаздывают? – в тон ему спросила Анита.

– Пока ни разу, – со вздохом ответил старый часовщик. – Ничего, Гарибальди им стрелки назад переставит. – Он снова снял шляпу. – Желаю вам удачи и счастья.

– Да, удачи и еще боеприпасов нам не помешало бы, – сказал Гарибальди, когда Анита передала ему свой разговор со старым часовщиком. А то Розелли не скупится на обещания, а вот патроны и ядра шлет скудно. Зато французы снарядов не жалеют, палят днем и ночью.

И тут в виллу Спада попал снаряд. Кусок стены рухнул, едва не расплющив Гарибальди. Он вскочил, и первой его мыслью было: как Анита? А она улыбалась ему через силу – обломок угодил ей в бок. Вымученная улыбка сменилась вскоре гримасой боли, и она потеряла сознание. Когда пришла в себя, увидела сидевшего рядом мужа.

– Хосе, – тихо сказала она, – не отсылай меня назад, это пройдет... уже прошло.

– Хочешь и себя, и ребенка погубить! – с горечью сказал Гарибальди. Каково мне на это смотреть! Вернись к маме, в Ниццу, богом тебя прошу! Я дам тебе верного провожатого.

– Хосе, никуда я не уеду. Останусь с тобой до конца, что бы ни случилось. И каждый день с тобой будет для меня даром судьбы... Помоги мне подняться, голова немного кружится.

Всю ночь с 28 на 29 июня 1849 года французские батареи вели ураганный огонь по древней, источенной временем Аврелиевой стене, за которой окопались гарибальдийцы. Потом заговорили орудия на двух захваченных бастионах. В груду обломков превратились ворота Сан Панкрацио, огромные бреши зияли в стенах виллы Спада, штаба Гарибальди, санитары не успевали уносить из траншей убитых и раненых, а Вашелло все не сдавалась.

В самом Риме снова захлебывались в тревожном звоне колокола. Раненые, те, кто еще мог держать в руках ружье или пику, уходили из госпиталей и занимали свое место на баррикадах. Рим готовился к последнему сражению.

А французские батареи по-прежнему осыпали снарядами и ядрами холм Джаниколо и кварталы Трастевере.

Одно за другим умолкали орудия римлян, и в сумерках только две батареи Лавирона на горе Сан Пьетро ин Монторио еще отвечали редкими залпами на вражеский огонь. В полночь умолкли и они. Все артиллеристы до единого полегли у своих орудий. Лавирона сразил осколок снаряда, попавший ему в голову. Он лежал на траве и угасающими глазами смотрел в черное небо. Когда подбежали санитары, он еще был жив. Последние его слова были: "Не надо, бесполезно... помогите раненым". Он умер по дороге в госпиталь.

Наступил вечер, и, к изумлению французов, весь Рим озарился огнями. Ярко сверкал освещенный плошками купол святого Петра. Там шло торжественное богослужение. 29 июня – день святых Петра и Павла, и римляне, верные традициям, решили его отпраздновать вопреки судьбе и врагу. Горели все фонари, взлетали к небу бенгальские огни и искры от костров. В свете факелов на башне Капитолийского холма развевалось трехцветное итальянское знамя. Но на высоченном холме Марио, захваченном французами, уже трепетали на ветру скрепленные вместе знамена французское и папское.

Орудия молчали – французы готовились к штурму, подтягивали полевые гаубицы, подвозили боеприпасы.

К ночи разразился ливень, дождь шел стеной, заливая костры и гася факелы. В наступившей темноте Гарибальди пробрался к Вашелло и, отозвав Медичи в сторону – вся вилла превратилась в груду камней и щебня, – сказал тихо, чтобы не услышали берсальеры: