Текст книги "Россия против Запада. 1000-летняя война"

Автор книги: Лев Вершинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Нельзя сказать, что поляки совсем уж не сделали выводов из случившегося. Быстро набирала влияние «патриотическая» партия; с легкой руки ее лидеров в стране понемногу пошли реформы, направленные если не на установление твердой власти (это было попросту нереально), то, по крайней мере, на приведение системы управления хоть в какой-то порядок. Государственная структура из хаотичного непонятно чего была приведена в состояние, близкое к современной парламентско-президентской республике. Исполнительная власть передавалась Постоянной Раде из 36 избираемых сеймов (поровну от магнатов и шляхетства) советников под председательством избираемого пожизненно короля; Рада, разделенная на департаменты, являлась прообразом чего-то, более или менее похожего на нормальное правительство. Реальные преобразования начались и в экономической, и в культурной, и в военной сферах. Была упорядочена налоговая система, установлено регулярное жалованье чиновникам, что позволило наладить нормальный, хотя и не слишком полномочный государственный аппарат; вместо полностью изжившего себя ополчения и отрядов наемников появилась небольшая (30 тысяч), но постоянная армия, созданная на основе рекрутского набора.

И самое главное – пусть не сразу, но все-таки – дворянская «республика» признала необходимость ограничения собственных политических прав в пользу ранее бессловесного, но уже достаточно развитого в собственно Польше «третьего сословия». Итогом неспешных, но неплохо продуманных реформ стала принятая 3 мая 1791 года т. н. «Четырехлетним сеймом» новая Конституция, отменившая «репнинскую». Согласно новому Основному Закону, право на внутренние реформы провозглашалось исключительной прерогативой сейма, необходимость согласования их с Россией отменялась, РП из парламентско-президентской республики становилась республикой чисто парламентской (роль короля опускалась до кукольной). Постановлением «О сеймиках» из процесса принятия решений наконец-то исключалась мелкая шляхта, зато постановлением «О мещанах» в политику вводились крупные торговцы и предприниматели. Поскольку же главной политической целью «патриотов» было возможно более скорое «восстановление конституционного порядка на временно оккупированных территориях», регулярная армия была увеличена втрое, численность ее к концу 1791 года составила 100 тысяч штыков и сабель. В общем, все бы хорошо. Однако деятельность «патриотов» опиралась на активнейшую как политическую, так и экономическую поддержку прусского посольства. А бесплатный сыр, как известно, бывает только в мышеловке…

Глава XII. Берлинский эндшпиль

Уместно отметить: из всех прямых и опосредованных участников раздела 1772 года менее всех выиграла Россия. Десятилетиями выстраивавшаяся система контроля над Польшей рухнула в одночасье. Опасные соседи серьезно усилились, и это никак не компенсировалось территориальными приращениями, поскольку доставшееся России аграрное захолустье не шло ни в какое сравнение с богатыми и развитыми регионами, отошедшими к Австрии и Пруссии. К тому же и Польша в случае успеха реформ могла стать серьезной головной болью на будущее. Чего «патриоты» даже и не отрицали, понимая под грядущим «восстановлением справедливости» в первую очередь противостояние с Россией. Претензии к Австрии и Пруссии, естественно, тоже имелись, но решить вопрос с ними предполагалось в отдаленном будущем, «цивилизованными методами», а вот «унижение перед варварами» для польской гордости было нестерпимо. Впрочем, новый расклад формировался не слишком быстро. Заинтересованные стороны искали новые точки совпадения и противостояния интересов. И наиболее успешной в этом смысле нельзя не признать стратегию Пруссии. Предпосылки для чего были, и немалые. Овладев большей частью Поморья, Берлин взял под контроль около 80 % польского внешнеторгового оборота, фактически получив возможность регулировать (путем увеличения или уменьшения таможенных пошлин) всю экономику Польши, что сделало упрочение связей с Пруссией жизненно важной задачей для польского правительства. Опиравшихся, в частности, на «третье сословие», для которого вопросы торговли были приоритетны, «патриоты» ради укрепления взаимопонимания с Берлином готовы были даже позволить себе некоторый склероз по поводу роли Пруссии в организации и осуществлении недавнего раздела. Тем более что пруссаки вели свою линию очень тонко, идя на серьезные уступки в таможенных вопросах, приватно выражая сочувствие «великому народу, ставшему жертвой варваров» и даже намекая на готовность при определенных обстоятельствах «понять» вероятные меры, направленные на восстановление суверенитета Варшавы над восточными территориями. В итоге летом 1790 года по предложению Берлина между Польшей и Пруссией был подписан договор, фактически ставящий Польшу в полную зависимость от партнера, однако, с другой стороны, твердо обязывающий Пруссию гарантировать безопасность Польши – в случае любой угрозы – всеми средствами вплоть до оказания военной помощи.

Заключение этого союза, имеющего очевидно антироссийскую направленность, не вызвало немедленной реакции СПб, увязшего сразу в двух войнах, с Турцией и Швецией, что укрепило в поляках уверенность в своих силах. В сущности, принятие Конституции 1791-го стало прямым следствием договора 1790-го. И это было роковой ошибкой «патриотов». По той простой причине, что Россия просто не могла оставаться в стороне от событий, а недовольных новыми порядками в Польше было более чем достаточно. Обычно – как в самой Польше, так и в трудах большинства историков – этих оппозиционеров именуют «эгоистичными вельможами» и «предателями национальных интересов». Это, однако, не совсем верно. Безусловно, Конституция 1791 года, фактически поставившая крест на всевластии магнатов, сделала их вожаками протеста («гетманская партия»), но весь парадокс в том, что в ряды диссидентов массами вливались мелкие шляхтичи, искренне считавшие себя «борцами за демократию». И что интереснее всего, не без оснований, поскольку вековой польский бардак, практически уничтоживший государство, в то же время способствовал формированию в массах нищей шляхты чувство собственного политического достоинства. Укрепление власти в ущерб собственным гражданским (об экономических и речи не шло) правам эти люди воспринимали как беззаконную «тиранию», а защитников новой Конституции – как «приспешников диктатуры». Мало того, законодательное закрепление престола (пусть сто раз номинального) с правом наследования за Саксонским домом вызвало неприятие со стороны немалого числа поляков, помнивших времена Августов как эпоху абсолютного бессилия власти и желавших видеть монархом поляка. Такие настроения, вполне совпадавшие с мнением Станислава Понятовского, желавшего закрепить корону за своими наследниками, стали отправной точкой еще одного сектора оппозиции – «королевской партии». Излишне говорить, что возмущение как «демократов»-гетманцев, так и националистов-королевцев было с полным пониманием встречено в СПб. Так что после некоторой подготовки колесо закрутилось по нарастающей.

18 мая 1792-го Екатерина II выступила с протестом против новой польской Конституции и призвала поляков к гражданскому неповиновению «диктатуре», причем текст протеста едва ли не дословно совпадал с текстом листовок, распространяемых на территории Польши диссидентами. В тот же день польскую границу перешли российские войска – в количестве, скорее, декоративном, но большего и не требовалось: «гетманцы», объявив «войну тиранам», создали Тарговицкую конфедерацию – временное альтернативное правительство, немедленно поддержанное множеством поляков, и войска, посланные «патриотами» на подавление, быстро увязли в мелких безуспешных стычках. Стоит повторить, что российский контингент от участия в боевых действиях воздерживался, предоставляя «тарговичанам» самим решать свои проблемы, однако в случае нападения со стороны польских войск отпор следовал незамедлительный и жесткий. В связи с чем Варшава запросила о вмешательстве Австрию, в пику России поддержавшую новую Конституцию, и Пруссию, призвав ее оказать помощь, предусмотренную договором.

Вене, однако, было не до польских проблем, она все глубже увязала в войне с революционной Францией, успевшей ввести войска в Баварию и Нидерланды, Берлин же (о чем в Варшаве, естественно, не знали) еще за год до событий сообщил СПб о готовности «не препятствовать вразумлению смутьянов». Разумеется, в том случае, если Россия «готова учесть законные интересы Прусского королевства». Для «патриотов» это означало крах. Когда же в июле 1792-го к конфедерации официально присоединилась «королевская партия» и король Станислав издал указ о роспуске армии, все было решено окончательно. «Тарговичане» подошли к Варшаве и при поддержке российской артиллерии взяли ее штурмом, не встретив, впрочем, особого сопротивления: лидеры «патриотов» покинули страну еще до штурма Варшавы. Власть в стране перешла в руки конфедератов. Такой эндшпиль (status quo по состоянию на 1790 год) вполне устраивал Россию. Но, как выяснилось, не устраивал Пруссию. Спустя несколько дней, Берлин официальной нотой потребовал от СПб и Вены согласия на аннексию ряда территорий северо-запада Польши с жизненно важным для страны портом Гданьск. В подкрепление претензий прусские войска без предупреждений вошли в пределы Великой Польши, объявив в качестве обоснования, что считают это компенсацией за вступление в войну против Франции. Коллизия сложилась уникальная. «Французская зараза» на тот момент считалась самой крупной головной болью европейских монархий, тем более что к власти в Париже все увереннее рвались радикалы, король Людовик уже находился под арестом, а революционные армии бесцеремонно ломали границы. Поражение у Вальми сделало положение австрийцев отчаянным, предоставляя Берлину возможности для практически неограниченного шантажа. Чем он не преминул воспользоваться в полной мере, заодно загнав в тупик и Россию. СПб вовсе не был заинтересован в очередном разделе Польши, автоматически вводящем Пруссию в ранг великой державы, однако сорвать формирование антифранцузской коалиции Императрица не могла, тем более что выгнать пруссаков с уже занятых территорий дипломатическими методами не представлялось возможным. «…Если мы сделаем ему какую-либо помеху, – говорил русский дипломат Морков о прусском короле, – то он немедля заключит мир с этими французскими негодяями, нисколько не отказываясь от своего приобретения в Польше, откуда его можно будет прогнать только оружием».

Максимум, что оставалось в таком варианте, не будучи ни дилетантом, ни альтруистом, это извлечь из ситуации наибольшую пользу. Что и было сделано. 13 января 1793 года Пруссия и Россия подписали конвенцию о втором разделе, условия которого были официально объявлены полякам 27 марта в Волынском местечке Полонном и – по требованию держав – летом 1793 года ратифицированы в Гродно т. н. «Немым сеймом». Под власть Пруссии переходили не только все Поморье и Куявия с городами Торунь и Гданьск, но и Великая Польша, колыбель польской государственности с городом Гнезно – первой столицей древнего княжества племени лехов. В свою очередь, России отошла вся Белая Русь, почти вся Русь Черная и практически полностью Правобережная Украина. На щедрое предложение прусского короля поживиться за счет коренных польских земель из СПб последовал категорический отказ. Что касается Австрии, то все намеки Вены на «желательность компенсаций» в виде Кракова на сей раз зависли в воздухе. Берлин, собственно, не очень возражал, но возражала Екатерина, обещавшая руководству конфедератов уберечь их хотя бы от потери Малой Польши. Так что Австрии пришлось удовлетвориться твердым обещанием Пруссии все-таки объявить войну французам, успевшим к тому времени стать и цареубийцами. Пикантнее же всего, что главной виновницей очередного унижения польское общественное мнение почти единогласно объявило Россию. Совершенно позабыв о роли в событиях Пруссии. Завидное единство в этом вопросе выказали и «патриоты», и большинство лидеров «тарговичан». Что, впрочем, понятно: первым было никак не с руки лишний раз поминать Пруссию, в интригах с которой они запутались, доведя дело до катастрофы, а вторым не оставалось ничего иного, кроме как объявить себя жертвой «вероломного союзника», независимо от того, имело ли место «вероломство».

Глава XIII. Французский роман

Потрясение, вызванное в польском обществе событиями 1792 года, трудно описать словами. Уместнее всего, наверное, сравнить общественный шок с ситуацией в сегодняшней Грузии: для нормального поляка земли Великой и Малой Польши были примерно тем же, что Абхазия и Южная Осетия для нормального грузина. А тот факт, что армия, на создание которой ушло столько сил и средств, в которую так верили и которой так гордились, капитулировала, даже не дав генерального сражения, воспринимался (в сущности, справедливо) как предательство. Авторитет власти упал ниже плинтуса. Короля презирали. Правительство «тарговичан», согласившееся (неважно, что под давлением) на аннексию коренных польских земель, ненавидели; оно держалось не столько даже на штыках российских гарнизонов, размещенных в Варшаве и Вильно (они были невелики), сколько на глубочайшем кризисе политической элиты. Партии, недавно еще бойкие и активные, фактически перестали существовать, их лидеры (не пожелавшие признать случившееся) или отошли от активной деятельности, или бежали из страны в Саксонию, где уже мало кому было дело до того, кто раньше был «гетманцем», кто «королевцем», а кто «патриотом»; лидерство в эмигрантских кругах вполне закономерно перехватили самые радикальные представители бывшей «патриотической» партии, идейно близкие к французским якобинцам. И, соответственно, именно с революционной Францией связавшие свои надежды на освобождение Отчизны.

Практически сразу после второго раздела между дрезденскими эмигрантами и Парижем завязывается активная переписка, польские эмиссары едут в столицу Республики, где их встречают с полным сочувствием; их принимают Сен-Жюст, Лазар Карно и, кажется, даже сам Робеспьер. Политические взгляды сторон предельно близки, так что переговоры идут, как говорилось встарь, в братской, сердечной обстановке. Реакция якобинских лидеров однозначна: да, безусловно, поможем, у нас есть и силы, и желание. Смерть тиранам! Короче говоря, вы там только начните, а уж за нами со свободой, равенством, братством не заржавеет. Выслушав подобное из уст людей, перед которыми уже понемногу начинала трепетать Европа, эмигранты активизируются до предела. Их подпольные сети, развернутые в Польше, раскручивают широчайшую агитацию по всем направлениям. Что очень важно – при активном участии духовенства, с трудом терпящего унижение католического народа русскими «схизматиками» и прусскими «еретиками». И вполне естественно, что главнейшим объектом агитации становится армия, которую, собственно, и агитировать не надо. Армия унижена, урезана вшестеро, разбросана по периферии, подальше от столиц. Армия уверена, что, не случись измены, она могла бы победить. Короче, настроены люди в мундирах были примерно так, как португальские капитаны накануне Апрельской революции, если не круче, и если на «гражданке» агитаторам приходится работать с оглядкой, то в офицерских собраниях, где каждый знал каждого, а чужим входа нет, путч готовился практически открыто.

В марте 1794-го нарыв прорвало. Восстали войска, расквартированные на юго-западе, близ новой австрийской границы. В без труда занятом Кракове «диктатором» был объявлен один из лидеров радикалов, генерал Тадеуш Костюшко, двинувший быстро растущую армию на север и 4 апреля одержавший блестящую победу над более чем вдвое превосходящим его силы отрядом Тормасова. При первых же вестях о победе под Рацлавице восстали Варшава и Вильно; немногочисленные русские гарнизоны, понеся тяжелые потери, оставили обе столицы. Впрочем, излагать события во всех подробностях резона нет; для нас важно, что после взятия войсками Костюшко Варшавы, падения правительства «тарговичан» и сформирования органов власти радикальным крылом «патриотов» восстание превратилось в полноценную войну Польши против Трех Черных Орлов, и война эта, при всей несопоставимости сил, велась поляками достаточно удачно, поскольку «левые», действуя в соответствии со своими убеждениями, сумели привлечь на свою сторону подавляющее большинство населения, особенно после принятия 7 мая Полонецкого универсала, упразднившего личную зависимость крестьян и значительно облегчившего их повинности. И тем не менее силы оставались слишком неравны; поляки могли бить разрозненные русские отряды, но не способны были даже изгнать их со своей территории, а с юга и севера уже наступали австрийцы и пруссаки. Главной надеждой Польши по-прежнему оставалась Франция. Правда, в Париже – когда восстание уже разгорелось вовсю – произошли серьезные изменения: правительство радикальных якобинцев, идейных близнецов Костюшки со товарищи, пало, на смену ему пришли более прагматично настроенные термидорианцы, однако гарантии, данные Робеспьером, новые власти Республики не отменили, а напротив – подтвердили, попросив «польских братьев» лишь продержаться хотя бы два-три месяца. И поляки держались. Им, собственно, ничего иного и не оставалось, хотя с каждым днем ситуация становилась все хуже, особенно с сентября, когда командование русскими войсками принял Суворов. 10 октября польские войска были разбиты при Мацеевице, потеряв своего диктатора (тяжело раненный Костюшко попал в плен). Варшаву, отказавшуюся сдаваться (надежда на помощь Франции все еще оставалась, из Парижа регулярно поступали депеши о том, что, мол, все готово и вот-вот…), армия Суворова взяла 5 ноября.

Отмечу в скобках: резня, устроенная победителями по ходу штурма, до сих пор остается одним из основных аргументов в пользу тезиса о «русском варварстве». Не оспаривая ни факта резни, ни участия в ней суворовских «чудо-богатырей», отмечу, однако, что печальные инциденты имели место в варшавском предместье Прага. Это предместье, населенное низами «третьего сословия», опорой радикалов, в том числе и евреями, при Костюшко впервые почувствовавшими себя людьми, было превращено в сплошной укрепрайон, защищаемый не столько армией, сколько собственным населением. Прагу пришлось брать в буквальном смысле от дома к дому, прорываясь через баррикады. А в уличных боях (азбука военного дела) страдают не только комбатанты, но и – коль скоро их никто не позаботился вывезти – мирное население домов, превращенных в боевые точки. Тем более если практически вся взрослая часть этого мирного населения (и не только мужская) принимает в боях самое активное участие.

Итак, все было кончено; последнюю подбадривающую депешу из Парижа принял и прочитал уже Суворов. Что, впрочем, мало огорчило вождей Республики. В отличие от «террористов», которые, вполне возможно, хотя и не наверняка, сдержали бы обещание, исходя из принципа революционной солидарности, термидорианцы мыслили реально. Реальность же заключалась в том, что Прекрасная Марианна уже второй год воевала с коалицией, объединяющей практически всю монархическую Европу, и вела несколько войн на внутренних фронтах. Конечно, общий, доходящий до надрыва и подбадриваемый с помощью походных гильотин подъем духа позволял ей не проигрывать и даже время от времени переходить в наступление, но силы la belle France были не безграничны. Страна остро нуждалась в передышке. Или хотя бы в раздроблении сил противника – как это случилось в самом начале войны, когда события в той же Польше, сковав руки ведущим державам коалиции, фактически спасли Париж и Революцию. Иными словами, Парижу нужна была не столько свободная Польша, сколько Польша сражающаяся. А поскольку без гарантий Конвента польские радикалы могли бы и не решиться на выступление, такие гарантии были даны и подтверждались вплоть до самого конца. Примерно такой же сценарий чуть позже был разыгран и с ирландскими «якобинцами» – с той разницей, что у ирландцев своей армии не было вообще, и для того, чтобы подтолкнуть их к выступлению Директории, все-таки пришлось пожертвовать парой тысяч солдат, отправив их (фактически на заклание) на Зеленый Остров. В общем, Париж знал, чего хотел, и получил по полной. Связанная необходимостью усмирять Польшу, Австрия не смогла послать подкрепление на Рейн. Пруссия, от Франции удаленная, посылки войск тщательно избегала, требуя совершенно нереальных компенсаций. 60-тысячный российский корпус, уже полностью готовый к походу, в поход не выступил (а позже уже и не мог выступить в связи с обострением дел на Кавказе и необходимостью спасать от полной гибели православную Грузию). В итоге французы в июне одержали яркую победу при Флерюсе, перечеркнув все предыдущие успехи австрийцев, вывели из войны Нидерланды и Пьемонт и получили время для переформирования армии. А что касается польских проблем, так ведь что значила эта частность на фоне мировой Революции…

После падения Варшавы надежда умерла. Деморализованные ополченцы толпами разбегались по домам. Регулярные части терпели поражение за поражением, остатки их либо капитулировали, либо отступили за кордон; генералам оставалось только спиваться или (ежели Бог таланта дал) писать печальные полонезы. А страну рвали на куски. Предложение России – вернуть ситуацию к status quo начала года, отняв на крайний случай чего-то по мелочи, – пруссаки отвергли с порога: они уже вошли в Варшаву и Краков и покидать их не собирались. Чем определили и позицию Австрии, к Варшаве решительно равнодушной, но не собиравшейся терпеть прусского присутствия в Малой Польше – зоне своих стратегических интересов. Дело дошло практически до холодной войны – освобождать Краков прусский король отказывался категорически, угрожая в противном случае выйти из антифранцузской коалиции. Позицию Берлина не смягчило даже решение Англии прекратить выплату субсидий: Фридрих-Вильгельм явно предпочитал толстую синицу в руках. Однако ухода Кракова «под Пруссию» вовсе не хотели и в СПб: там опасались растущих амбиций Берлина, а кроме того, Австрия была традиционным союзником против Турции и непримиримым (ибо граничащим) врагом французских цареубийц.

Исходя из этих соображений, Екатерина, не уведомляя Берлин, заключила с Австрией договор об окончательном разделе Польши, поставив Пруссию перед свершившимся фактом и заставив принять свои условия. 25 октября 1795 года был подписан очередной договор Трех Черных Орлов. Россия получила территории еще Белоруссии и Украины, а также «литвинскую» Литву и остаток Курляндии, то есть все территории бывшего Великого княжества Литовского, поставив тем самым точку в пятисотлетием споре о том, кому стать собирателем русских земель. Вместе с тем СПб вновь категорически отказался от присоединения хотя бы клочка этнических польских земель и литовских, отдав пруссакам Варшаву и не сделав исключения даже для Львова. Менее щепетильной Пруссии достались территории, населенные этническими поляками – вся Великая Польша и часть Мазовии вместе с Варшавой, а также наиболее «литовские» районы Литвы (Жемайтия). Австрии отошли Малая Польша и Западная Галиция с городами Люблин и Краков, около половины Мазовии и большая часть Подляшья. 25 ноября интернированный в Гродно король Станислав, убедившись в бессмысленности протестов, отрекся от престола, а спустя пару недель Три Черных Орла заключили «петербургскую конвенцию», подведя черту под существованием польского государства как такового и приняв «вечное» обязательство никогда не использовать в своих титулах название «Королевство Польское». Крах Польши был полным и окончательным. Хотя сами поляки пока еще так не считали. По крайней мере, не все.

Глава XIV. Венский вальс

Жизнь в бывшей Польше налаживалась по-всякому. Как где. В соответствии с доброй (или недоброй) волей новых хозяев. Жестче всех повели себя пруссаки. Из польских земель были нарезаны три провинции, незатейливо названные Западной, Южной и Новой Восточной Пруссиями. Дело вполне соответствовало слову: Берлин безотлагательно взял курс на онемечивание новых владений. Возможность поступления на государственную службу была для этнических поляков резко ограничена, официальным языком стал немецкий, были введены прусское право и прусское судопроизводство, особое внимание обращалось на скорейшее вытеснение польского языка из сферы образования. Несколько мягче, но в том же направлении обустраивала новые территории Австрия: бывшие воеводства были разделены на 12 изолированных округов, получивших общее название «Галиция и Лодомерия»; личные и имущественные права польского населения особо не ущемлялись, сохранялись и определенные возможности карьерного роста, но немецкий язык, как и в Пруссии, стал официальным, польское право сменилось австрийским и, конечно, началась активная германизация системы просвещения. Отличие австрийского подхода от прусского, в сущности, заключалось в том, что если протестантский Берлин откровенно заставлял поляков поскорее перестать быть поляками, то Вена, католическая и к тому же имеющая намного больший опыт обращения с «инородцами», делала то же самое намного мягче, не навязывая, а вкрадчиво предлагая. Иначе обстояло дело на территориях, вошедших в состав российских Курляндской, Виленской и Гродненской губерний. Здесь были сохранены традиционная правовая система, выборность судей и местное самоуправление (сеймики). Неприкосновенными остались имущественные права польского населения, а также система образования на польском языке. Любой, желающий поступить на военную или государственную службу, при наличии минимальной подготовки мог сделать это без особого труда.

Ярко различались также подходы к пленным лидерам восстания. Если в Пруссии и Австрии их (непонятно на каких основаниях) приговаривали к многолетним срокам, то в Петербурге мятежных генералов освобождали под честное слово не воевать против России (сам Костюшко дал обещание лично Павлу I, и, к чести своей, слово сдержал). Гордецов же, отказывающихся от предложения, расселяли по городам европейской части Империи, выплачивая весьма солидные пенсии. Неудивительно, что в среде мыслящих людей, не сумевших или не пожелавших эмигрировать, понемногу складывалось впечатление, что с Россией, в принципе, поладить можно. И не просто поладить. Особенно укрепились такие настроения после воцарения Александра I, либерала, не скрывающего сочувствия к судьбам Польши, в кружке ближайших и влиятельнейших друзей которого был, среди прочих, и князь Адам Чарторыжский, потомок одной из знатнейших польских фамилий, близкий родственник последнего короля и убежденный патриот. В лагерь «русофилов» уходили даже некоторые непримиримые эмигранты вроде графа Огиньского, командира одной из повстанческих армий, более известного потомству как автор знаменитого «Прощания с Родиной». Таких, впрочем, было немного.

Если в 1792-м несколько сотен беглецов приютил Дрезден, то в 1795-м Меккой польской эмиграции – десяткам тысяч озверевших мужчин, мечтающих любой ценой взять реванш, – стал Париж. Франция, пусть не оказавшая (не сумевшая, как хотелось думать, оказать) помощь вовремя, все-таки воевала с обидчиками Польши, и воевала всерьез, на уничтожение. Без нее надеяться было не на что, значит, ей следовало помочь. Так возникли польские легионы, сражавшиеся на всех фронтах под сине-бело-красным и красно-белым знаменами. Мало кто из них всерьез верил, что Директорию интересуют нужды Польши, но термидорианская Республика давно исчерпала себя. Эмигранты ждали перемен, искали путь в ближний круг популярных генералов, отчаянной храбростью завоевывали уважение – и ждали. Явление Наполеона они восприняли на ура, и… в принципе, пусть позже, чем хотелось, но ожидания как будто начали оправдываться. В 1807-м, после войны с Пруссией, на основании Тильзитского мира из «прусской» Польши по воле Наполеона было создано Великое Герцогство Варшавское. Через два года, по условиям Эрфуртского мира, к герцогству, как союзнику Франции, были присоединены и «австрийские» регионы Польши. Как было заведено Наполеоном, «освобожденные территории» получили и Конституцию, составленную на манер французской и по тем временам максимально либеральную – с разделением властей, независимостью судов, двухпалатным парламентом и широкими гражданскими правами.

И все бы хорошо, но бочка меда оказалась не без ложки дегтя. Независимость, или хотя бы статус королевства, пусть и под протекторатом Франции, о чем мечтали политически активные поляки, Бонапарт дать не пожелал. Не помогли ни храбрость польских легионов, ни заслуги князя Юзефа Понятовского, одного из лучших генералов и потенциального кандидата на престол, ни просьбы любимого маршала Мюрата, мечтавшего перебраться в Варшаву из опостылевшего Неаполя, ни даже чары Марыси Валевской, подарившей ему хоть и незаконного, но сына. Император не то чтобы совсем отказывал, но говорил на эту тему уклончиво, а порой и просто хамовато, однажды сказав даже, что полякам, дескать, «надо еще доказать, что они достойны иметь свое государство». До тех же пор пока доказательства не будут предъявлены, главой польского квазигосударства было доверено стать королю Саксонии, на основе личной унии сделанному герцогом Варшавским. Впрочем, Наполеон был умелым игроком, великолепно владевшим всеми градациями не только кнута, но и пряника. В конце мая 1812 года, совсем уже накануне вторжения Великой Армии в Россию, король Саксонский и герцог Варшавский, неожиданно для своих славянских подданных приехавший «на отдых» в Польшу, сообщил встречавшим его министрам о «нежданно явившемся» решении отречься от престола, передав полномочия правительству герцогства. Пояснений не последовало, но всем было ясно, чьи уши грозно торчат из-за угла. В связи с чем спешно собранный сейм единогласно принял закон о восстановлении Королевства Польского и отослал его на утверждение в Париж, присовокупив нижайшую просьбу рекомендовать кандидатуру короля. Ни утверждения, ни рекомендаций не поступило, однако не поступило и запрета на восстановление королевства. Этого было вполне достаточно: решением сейма армия герцогства была увеличена вчетверо, и 100 тысяч поляков стали самыми верными солдатами Бонапарта, сражавшимися с европейской коалицией вплоть до дня подписания капитуляции в Фонтенбло. Их боевой дух не подорвало даже то, что еще в начале 1813 года территория герцогства была занята российскими войсками, и царь Александр, выступая перед сеймом, твердо-натвердо пообещал быть защитником польских интересов.