Текст книги "Медбрат для пышки. Искушение в белом халате (СИ)"

Автор книги: Леса Ран

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 3 страниц)

Глава 7

Глава 7

Я проснулась от того, что в комнате было светло.

Не от будильника. Не от уличного шума. От солнца, которое лезло сквозь неплотные шторы и падало золотыми полосами на серое постельное бельё. И от его руки, которая лежала на моём животе. Тяжёлая. Спокойная. Домашняя.

Виталий спал. Я повернула голову и посмотрела на него. Во сне он выглядел иначе. Исчезла эта вечная жёсткость в складках вокруг рта. Ресницы оказались длинными – я никогда не замечала. Губы чуть приоткрыты. Он дышал ровно и глубоко.

Я лежала тихо, боясь пошевелиться. Боялась разбудить это утро. Потому что оно было идеальным. Не потому, что случилось что-то особенное. А потому, что ничего не случилось. Не было приказов. Не было жёсткой близости. Не было больничных коридоров и чужих взглядов. Было просто мы. Я и он. И тишина.

Его рука дрогнула. Пальцы сжались на моём животе – машинально, во сне. Я положила свою ладонь сверху.

– Ты не спишь, – сказал он хриплым голосом, не открывая глаз.

– Не сплю.

– Сколько времени?

– Понятия не имею. И мне всё равно.

Он открыл глаза. Серые, заспанные, с лёгкой краснотой в уголках. Посмотрел на меня так, будто видел в первый раз.

– Ты растрёпана, – сказал он.

– Знаю.

– У тебя волосы во все стороны.

– И это знаю.

– И ты прекрасна, – закончил он.

Я покраснела. После всего, что было между нами, после его члена внутри меня, после моих криков и его приказов – я всё ещё краснела от комплимента. Наверное, это навсегда.

Он сел на кровати, потянулся. Я смотрела на его широкую спину, на тёмные волоски на пояснице, на то, как двигаются мышцы под кожей. Он был красивым.

– Кофе хочешь? – спросил он.

– Хочу.

– Иди в душ. Я сделаю.

Я пошла в душ одна. В первый раз. Всегда раньше или он был со мной, или я мылась быстро, боясь, что он прогонит. А сейчас – просто встала, накинула его футболку, которая висела на стуле, и пошла.

Футболка доходила мне до середины бёдер. Я посмотрела на себя в зеркало в прихожей. Пышная, растрёпанная, в его одежде. И улыбнулась.

В душе я мылась долго. Горячая вода стекала по груди, по животу, по ногам. Я трогала свою кожу и вспоминала его руки. Там, где он сжимал мои бёдра, остались лёгкие синяки – желтоватые, почти незаметные. Я провела по ним пальцами и не почувствовала боли. Только тепло.

Когда я вышла, в квартире пахло кофе и тостами. Виталий стоял у плиты в одних спортивках, переворачивал что-то на сковороде. Я села за стол у окна и смотрела на него.

– Ты умеешь готовить? – спросила я.

– Яичницу. И тосты. И всё, – ответил он, не оборачиваясь. – Но тебе понравится.

– Уверен?

– Приказывать тебе в постели – моё дело. А на кухне командую я.

– Ты всегда командуешь?

– Всегда. Привыкай.

Я засмеялась. Он поставил передо мной тарелку. Яичница. Два тоста. Ломтик сыра. Просто. Но от этого его руками – невероятно вкусно.

Мы ели молча. Не потому, что не о чем было говорить. А потому, что слова были не нужны. Он смотрел на меня. Я смотрела на него. И этого хватало.

Потом он убрал тарелки, сел напротив и взял меня за руку.

– Лиза, – сказал он серьёзно. – Я не умею быть мягким. Не умею говорить красивые слова. Не умею делать сюрпризы. Я умею работать. Командовать. Брать. Всё остальное – чужое для меня.

– Я знаю, – ответила я.

– Но я буду стараться, – сказал он. – Ради тебя.

Я сжала его пальцы.

– Не надо стараться. Просто будь собой. Мне не нужны цветы и признания. Мне нужен ты. Твой голос. Твои приказы. Твоя жёсткость. И иногда – твоя тишина.

Он поднёс мою руку к губам и поцеловал. Так просто. Так неожиданно.

– Тогда договорились, – сказал он.

– Договорились.

Мы сидели так долго. Солнце поднималось выше, светило в окно. За окном просыпался город. Где-то лаяла собака, ехали машины, кто-то звонил в дверь к соседям. А мы сидели и молчали. И это было лучше любого разговора.

– Ты переезжаешь ко мне, – сказал он вдруг.

– Что?

– Ты слышала. Твоя общага – не место для моей женщины. У тебя там соседки, тонкие стены, общий душ. Я не хочу, чтобы ты мылась там. Я хочу, чтобы ты мылась здесь. В моём душе. В моей футболке. Спала в моей постели.

– А если я громко стону? – спросила я с улыбкой.

– Соседка сверху глуховата. А мне нравится, когда ты стонешь.

Я засмеялась. А потом заплакала. Просто слёзы потекли сами. Не от боли. Не от обиды. От того, что я не верила в такое счастье. Что оно пришло ко мне. Пышной, застенчивой, краснеющей Лизе.

– Ты чего? – он растерялся. Впервые я видела его растерянным.

– Я счастлива, – выдохнула я. – Просто счастлива.

Он обошёл стол, присел на корточки рядом со мной и обнял. Крепко. Молча.

– Дурында, – сказал он мне в макушку. – Плакать от счастья – это тоже разрешается.

– Ты разрешаешь?

– В этот раз – да.

Я уткнулась носом в его плечо и выдохнула.

***

Весь день мы провели дома. Никуда не выходили. Смотрели фильм, который я выбирала, а он ворчал, что это «сопли». Я смеялась. Потом он готовил обед – макароны с сыром. Просто. Но я ела и нахваливала. Потом мы снова лежали в постели. Без близости. Просто лежали. Я читала книгу на телефоне, он листал новости. Нога касалась его ноги. Иногда он гладил меня по голове, не отрываясь от экрана. Иногда я целовала его в плечо.

Вечером он сказал:

– Завтра подам рапорт, что ты переведена под моё прямое подчинение. Никаких сплетен. Всё официально.

– А если она будет против?

– Она не будет. Она боится меня больше, чем я её. И вообще, у неё муж и трое детей, ей не до нас.

Я не стала спорить. Потому что знала: Громов всегда добивается своего.

***

Перед сном я стояла у окна, смотрела на ночной город и думала. О том, как три недели назад я боялась его. О том, как краснела от его взгляда. О том, как он сказал «ты – моя головная боль». А теперь я – его женщина. Его Лиза. Та, кого он любит. Та, кто живёт в его квартире, носит его футболку и ест его яичницу.

Он подошёл сзади, обнял за талию, положил подбородок мне на плечо.

– О чём думаешь? – спросил он.

– О том, как это странно, – сказала я. – Быть счастливой.

– Привыкай, – ответил он. – У нас вся жизнь впереди.

Я закрыла глаза и улыбнулась.

У нас вся жизнь.

Эпилог. Два года спустя

Эпилог. Два года спустя

Я сижу на кухне и смотрю, как он кормит нашего кота.

Серый полосатый хулиган по кличке Шприц трётся о ноги Виталия, а Виталий – серьёзный, властный Виталий – наклоняется и чешет его за ухом. И улыбается. Той самой редкой улыбкой, которую два года назад я видела, может быть, три раза за всё время. А теперь – каждое утро.

Кот – подарок от тёти Зины. «Чтоб не скучали», – сказала она и сунула в руки мяукающий свёрток. А потом подмигнула и добавила: «Я ж сразу поняла, что вы двое – друг для друга. Потому и ушла на пенсию спокойно. Знала, что ты, Лиза, его в узде держать будешь».

– Тётя Зина тогда, перед пенсией, застала меня в туалете, – вспоминаю я вслух. – Я плакала после первой нашей ночи. Думала, что сошла с ума. А она сказала: «Ты думаешь, я не видела? Будь осторожна, милая. И если решила быть с ним – будь сильной. Потому что таких мужчин просто так не удержишь».

Виталий поднимает бровь.

– Она тебе это сказала?

– Ага. И подарила Шприца. Сказала: «Нашла в процедурной, грелся на коробках из-под шприцев. Назови Шприцем». Кот и правда любит играть с пустыми шприцами без игл – вся больница знает.

Шприц оказался ещё тем характером: кусается, спит на моей подушке и обожает, когда Виталий говорит с ним низким голосом. Кот мурлычет.

За два года многое изменилось.

Я больше не младшая медсестра на испытательном сроке. Сдала экзамены, получила сертификат, теперь работаю медсестрой в том же отделении, но уже полноправно. Тётя Зина ушла на пенсию, и я заняла её пост. Теперь это я учу новеньких, как правильно заполнять карты и не бояться Громова.

Мама звонит каждое воскресенье. Первые полгода она всё спрашивала, не обижает ли он меня. «Только в постели, мам», – отвечала я. Она смеялась, качала головой и говорила: «Ну смотри, дочка. Но если что – твоя пышная попа всегда найдёт другого». Потом она приехала знакомиться. Виталий надел пиджак (впервые за пять лет, как он признался), накормил её своим фирменным борщом (я даже не знала, что он умеет варить борщ). Мама уехала довольная и сказала мне по секрету: «Страшноват, но рукастый. Хороший».

Виталий всё так же старший медбрат. Но теперь мы не прячемся. Алина Викторовна – та самая, с которой я ревновала – оказалась нормальной женщиной. Она сразу поняла, что между нами, и даже помогла нам. Когда мы подали рапорт о «прямом подчинении», она вызвала Виталия в кабинет и сказала: «Громов, вы идиот. Вы что, хотите, чтобы вас уволили? Переведите её в другую смену, и вопрос закроется». Он послушался.

Рапорт отклонили через три месяца – официально, потому что «прямое подчинение отсутствует». Неофициально – всем плевать.

Мы иногда пьём с ней кофе в ординаторской и сплетничаем про врачей. Она говорит: «Лиза, ты единственная, кто смог приручить этого мужчину». Я не говорю ей, что никакого «приручения» не было. Мы просто подошли друг другу. Его жёсткость – к моей мягкости. Его приказы – к моему желанию подчиняться.

На работе он такой же. Холодный. Требовательный. «Никонова, живо!» – и я бегу. Никто не знает, что ночью я зову его Виталиком и он варит мне какао, когда мне грустно.

А грустно мне бывает редко.

Потому что мы живём вместе. В этой самой квартире, где когда-то он приказал мне раздеться. Теперь здесь мои книги на полках, мои плюшевые подушки на диване и мои духи в ванной. Он ворчит, что я занимаю всё пространство. Я ворчу, что он не умеет вешать полотенце ровно.

Мы ссоримся. Иногда громко. Однажды я бросила в него тапкам. Он поймал тапок, посмотрел на меня и сказал: «Как ты смеешь бросать в меня вещи». Я разревелась, он обнял и сказал, что я дура. Мирились мы долго. В постели.

Наша близость всё такая же. Жёсткая. Властная. С приказами, с его любимой позой «на четвереньки», с моими криками в подушку. Но теперь между этим есть ещё что-то. Он может остановиться на середине, перевернуть меня на спину и просто смотреть. Долго. А потом сказать: «Я люблю тебя». И войти снова. Нежно. Так, что я плачу.

И теперь я знаю: если скажу «хватит» – он остановится. Я говорила это два раза за два года. Оба раза он останавливался сразу. Без вопросов. Без обид.

Он изменился. Не сильно. Но достаточно. Он научился говорить «прости». Научился обнимать меня без повода. Научился иногда – очень редко – уступать. Например, в прошлую субботу я хотела смотреть мелодраму, а он футбол. Мы смотрели мелодраму. Потому что, как он сказал, «футбол я и в баре посмотрю, а ты у меня одна».

Я люблю его. Всё так же, как в тот вечер, когда он сказал это впервые. Только сильнее.

Сейчас он ставит кружку с чаем передо мной. Садится напротив. Берёт мою руку.

– Лиза, – говорит он.

– Что?

– Я хочу спросить тебя кое о чём.

У меня ёкает сердце. Он серьёзен. В глазах – то самое выражение, которое было, когда он впервые сказал «раздевайся». Только сейчас – мягче. Тревожнее.

– Я не умею говорить красиво, – начинает он. – Ты знаешь. Я умею командовать. Приказывать. Брать. Но ты... ты научила меня другому. Терпению. Нежности. Тому, что можно быть слабым, когда рядом тот, кто не предаст.

Я молчу. Сердце колотится так, что, кажется, он слышит.

– Я люблю тебя, Лиза. Больше, чем свою работу. Больше, чем своё спокойствие. Больше, чем свой контроль. И я не хочу больше ни одной ночи спать без тебя.

Он встаёт. Опускается на одно колено. Достаёт из кармана маленькую бархатную коробочку.

– Выходи за меня, – говорит он. Не спрашивает. Не приказывает. Просит. Впервые в жизни – просит.

Я смотрю на кольцо. Маленький бриллиант в простой белой оправе. Не кричащий. Не огромный. Мой.

– Да, – шепчу я. А потом кричу: – Да!

Он надевает кольцо мне на палец. Оно идеально подходит.

– Ты моя, – говорит он.

Обнимает. Целует в макушку.

Кот Шприц запрыгивает на стол, нюхает мою кружку и чихает.

– Согласен, – говорю я за него.

Виталий смеётся. Я смеюсь. Солнце светит в окно, падает на серые стены, на нашу простую кухню, на кота, на его широкие плечи, на мои пышные бёдра.