Текст книги "Медбрат для пышки. Искушение в белом халате (СИ)"

Автор книги: Леса Ран

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)

Медбрат для пышки. Искушение в белом халате

Глава 1

Я никогда не думала, что страх может чувствоваться так же, как желание.

Спина прижимается к холодной дверце шкафа с медикаментами. Затылком я чувствую металлическую ручку. А передо мной – он. Виталий Сергеевич Громов. Старший медбрат реанимации. Мой личный ад в белом халате.

Он сделал всего один шаг. Всего один. Но этого хватило, чтобы воздух в ординаторской стал густым, как сироп. Я не могу вдохнуть глубже – мешает его запах. Мыло, хлоргексидин и что-то ещё. Что-то тяжёлое, мужское, от чего у меня немеют пальцы ног и почему-то начинает ныть низ живота.

– Смотри на меня, – тихо говорит он.

Я поднимаю глаза. Это ошибка. Его глаза – серые, почти чёрные сейчас, с расширенными зрачками. В них нет злости. Там что-то пострашнее. Там внимание. Полное, предельное внимание ко мне. К моему лицу, к моим дрожащим губам, к тому, как вздымается моя грудь под форменной блузой. Я чувствую, как ткань натягивается на сосках – они затвердели от страха или от чего-то ещё. Я сама не понимаю.

Я знаю, как выгляжу. Размер 50–52. Мягкие бока, широкие бёдра, высокая грудь, которая никогда не помещалась в стандартные халаты. Тонкая талия – да, она у меня есть, но её не видно из-за всего остального. В школе надо мной смеялись. В колледже называли «наша пышечка». Без злобы, но мне всё равно было больно. Я привыкла быть незаметной. Я привыкла, что мужчины смотрят сквозь меня. Или – что ещё хуже – смотрят на мою грудь, а потом отводят взгляд с брезгливостью, словно я сама виновата, что родилась такой.

А сейчас меня видит он. И не отводит взгляд.

Больше того – он рассматривает. Медленно. Сверху вниз. Я чувствую его взгляд на своей шее, на ключицах, на том месте, где блуза натягивается на груди. И ниже – на талии, где бедро расширяется под тонкой тканью брюк. Мне должно быть стыдно. Мне стыдно. Но между моих ног становится влажно. Я сжимаю бёдра, надеясь, что он не заметит.

Он замечает всё.

– Две недели, – произносит Громов. – Две недели ты ходишь по реанимации, как привидение. Пробирки бьёшь. Сегодня чуть не перекрыла подачу седативного на перфузоре – давление у третьего пациента упало. Тётя Зина заметила вовремя, перекрыла систему и вызвала дежурного анестезиолога.

Тётя Зина – пожилая медсестра с железными руками и добрым сердцем. Она стоит у поста, поправляет очки и смотрит на меня с сочувствием. Потом переводит взгляд на Громова, качает головой и тихо бормочет: «Ох, Громов, оставь ты девочку в покое. И так вся трясётся». Он не обращает на неё внимания. Но я запоминаю этот взгляд.

Меня отстранили от поста на час. Громов наблюдал за этим молча, а потом сказал: «Задержись».

Я зажмуриваюсь. Это правда. Утром я перепутала краны на системе. Замигал монитор. Пожилая медсестра тётя Зина закатила глаза, но быстро всё исправила, пока анестезиолог не успел вписать инцидент в журнал. А Громов появился через три секунды, проверил показатели, поправил мою руку и посмотрел на меня так, словно прикидывал, на какой срок меня хватит. И что он со мной сделает, когда этот срок истечёт.

– Я исправлюсь, – шепчу я.

Собственный голос звучит жалко. Писк. И этот писк почему-то возбуждает меня ещё больше. Потому что я чувствую себя беспомощной. А он – сильным. Тот, кто может сделать со мной всё, что захочет.

– Исправишься? – он усмехается. Не зло. Скорее устало. – Я не верю в «исправишься», Никонова. Я верю в дисциплину.

Он наклоняется ближе. Теперь я вижу тёмную щетину на его скулах, родинку над верхней губой, шрам на брови. И губы. Сухие, плотно сжатые, но нижняя чуть полнее верхней. Я смотрю на его рот и представляю, как эти губы коснутся моей шеи. Как они прикусят мою кожу. Я чувствую, как между ног становится совсем влажно, и от этого у меня кружится голова.

– С сегодняшнего дня ты под моим личным контролем, – говорит он. – Будешь делать всё, что я скажу. Без вопросов. Без «ой, я не умею». Поняла?

– Да.

– Смотреть в глаза, когда отвечаешь.

Я поднимаю взгляд. И тону. Глаза Громова – это бездонные колодцы. Я не вижу дна. Но вижу там себя. Растерянную, раскрасневшуюся, с приоткрытым ртом, с бешено пульсирующей жилкой на шее. Он смотрит на эту жилку. Я знаю. Я чувствую его взгляд как поцелуй.

– Ты боишься меня? – вдруг спрашивает он. Тише. Совсем тихо.

– Н-нет.

– Врёшь.

Его палец – длинный, с чисто остриженным ногтем – касается моего подбородка. Он не давит. Просто поднимает моё лицо чуть выше. Я не смею дышать. Кончик его пальца шершавый. Я закрываю глаза и представляю этот палец на своей груди. На своём соске. Между своих ног.

– Бояться меня – безопасно для такой, как ты, – произносит он, и в его голосе проскальзывает что-то, похожее на... нежность? Нет. Не может быть.

Он отступает ровно на полшага. Я вдыхаю – судорожно, жадно. Моя грудь тяжело вздымается, и я вижу, как взгляд Громова задерживается на вырезе. Дольше, чем нужно. Намного дольше. Там ничего неприличного. Обычная медицинская блуза, пуговицы под горло. Но я чувствую этот взгляд кожей. Соски становятся твёрдыми, как камешки. И я знаю – он видит и это.

– Иди, – бросает он, поворачиваясь к столу. – И запомни: отныне ты – моя головная боль. Я сам решу, что с тобой делать.

***

Вечером, дома, я не могу заснуть.

Сначала я стою под душем двадцать минут. Горячая вода стекает по моей пышной груди, по животу, по бёдрам. Я закрываю глаза и кладу ладонь туда, где всё ещё пульсирует. Я представляю его руку. Его пальцы. Его голос, который говорит: «Смотри на меня».

Я не должна этого делать. Это стыдно. Это неправильно. Он мой начальник. Он старший медбрат. Он, наверное, даже не помнит, как меня зовут.

Но я помню каждое его слово.

Я провожу ладонью по влажной коже, и в голове вспыхивает картинка: его широкие плечи, его руки, которыми он поправляет аппараты. Сильные руки. Опытные руки.

Что эти руки сделают со мной, если он захочет?

Я вздрагиваю и выключаю воду. Нельзя. Нельзя думать об этом.

Но когда я ложусь в постель, завёрнутая в большое махровое полотенце, телефон на тумбочке вибрирует.

Сообщение от неизвестного номера.

Я открываю – и сердце падает в пятки.

«Никонова. Завтра после смены останься в отделении. Будем работать над твоими ошибками. Лично. Громов».

Я перечитываю три раза. Четыре. Пять.

«Лично» он подчеркнул. Или мне кажется?

Я кладу телефон на грудь и закрываю глаза. Между ног снова пульсирует. Я тру бёдрами друг о друга, сама не замечая этого. Моя рука скользит под полотенце.

Я не знаю, что будет завтра.

Но я знаю, что прямо сейчас, в этой постели, я хочу его так сильно, что готова умереть от стыда.

Глава 2

Глава 2

На следующий день я не могу смотреть ему в глаза.

Вся смена проходит как в тумане. Я меняю капельницы, измеряю давление, записываю диурез, но мозг работает на одной частоте: после работы. Он сказал «останься». Лично.

К пяти часам вечера отделение пустеет. Дневная смена уходит. Ночная ещё не пришла. Тишина нарушается только мерным пиканьем кардиомониторов.

– Никонова, – голос Громова раздаётся за моей спиной. – В восьмую палату. Живо.

Восьмая палата – техническая. Там не лежат больные. Там хранят чистые простыни, запасные катетеры и старый аппарат, который давно пора списать. Я знаю это. И он знает.

Я иду. Плечи вжаты в спину. Сердце колотится где-то в горле.

Захожу – и слышу, как дверь закрывается за мной с тихим щелчком. Громов внутри. Он уже здесь. Он прислонился к подоконнику, скрестив руки на груди. Белая форма сияет под люминесцентными лампами. Рукава закатаны до локтей. Я вижу тёмные волоски на предплечьях и вздувшиеся вены.

– Закрой дверь на защёлку, – говорит он. Голос спокойный, но я замечаю, как он быстро оглядывает коридор через стекло. Потом дёргает ручку сам – проверяет. – Никто не должен войти. Если кто-то постучит – молчишь. Ты переодевалась. Поняла?

– Поняла.

Я поворачиваюсь и дрожащими пальцами нажимаю на язычок замка. Щелчок. Теперь нас никто не услышит.

– Подойди.

Я делаю шаг. Второй. Третий. Останавливаюсь в метре от него.

– Ближе.

Ещё шаг. Теперь я чувствую тепло его тела. Я поднимаю глаза – и тону в его взгляде.

– Ты знаешь, зачем ты здесь, Никонова?

– Чтобы вы... работали над моими ошибками, – шепчу я.

– Нет, – он отталкивается от подоконника и оказывается вплотную. – Ты здесь, потому что вчера в ординаторской у тебя между ног было мокро. Я видел. Ты думала, я не замечу, как ты сжимаешь бёдра? Как смотрела на мой рот? Как прикусила губу?

Я задыхаюсь. Краснею так, что, кажется, сейчас задымлюсь. Но между ног снова становится влажно – от одного его голоса, от этих слов, от того, что он видел всё.

– Не ври мне, – его рука ложится мне на талию. Твёрдо. Властно. Пальцы впиваются в мягкую плоть. – Ты хотела меня. Всю ночь. Не спала. Ворочалась. И думала обо мне. Я прав?

Я не могу ответить. Только киваю.

– Словами, – приказывает он.

– Да, – выдыхаю я. – Да, я думала о вас.

– О чём именно?

Я молчу. Стыд жжёт горло.

– Я спрашиваю, – его пальцы впиваются сильнее. – О чём ты думала, когда лежала в постели? Представляла, как я трогаю твою грудь? Как сжимаю твои соски?

– Да.

– Как я вхожу в тебя?

– Да.

– Сними халат.

Я расстёгиваю пуговицы. Пальцы не слушаются. Халат падает на пол. Остаюсь в блузе и брюках. Грудь тяжело вздымается под тонкой тканью. Соски затвердели так, что их видно даже через бюстгальтер.

– Блузу тоже.

Я медлю. Мы в больнице. За стеной – пациенты. А он смотрит на меня как на свою собственность.

– Я сказал – сними.

Я стягиваю блузу через голову. Остаюсь в бежевом бюстгальтере. Мои руки инстинктивно прикрывают грудь.

– Убери руки.

Я опускаю руки. Пышная грудь тяжелеет, соски торчат сквозь кружево. Громов медленно обводит взглядом мои плечи, ключицы, живот, бёдра.

– Знаешь, что я вижу? – тихо говорит он. – Не «пышечку». Не «нашу хорошую девочку». Я вижу женщину, у которой есть за что ухватиться. Бёдра, за которые можно держаться. Грудь, которую можно мять. Мне не нужны худышки, которые ломаются от одного толчка. Мне нужна такая, как ты. Запомни это.

У меня перехватывает дыхание. Никто – никогда – не говорил мне ничего подобного.

– Повернись. Спиной ко мне.

Я поворачиваюсь. Слышу, как он подходит вплотную сзади. Его руки ложатся на мои бёдра – широкие, горячие. Он прижимает меня к себе, и я чувствую его член через ткань брюк. Твёрдый. Огромный. Он упирается мне в попку.

– Чувствуешь? – шепчет он у моего уха. Голос низкий, хриплый. – Это ты сделала. Только ты.

Я замираю. Моя попка прижата к его паху. Я чувствую каждый сантиметр его члена через ткань. И – сама не понимая как – начинаю тереться об него. Медленно. Стыдливо. Но не могу остановиться.

– Вот так, – одобряет он. – Покажи, как ты хотела меня вчера.

Одной рукой он расстёгивает мой бюстгальтер. Ткань падает. Моя грудь оказывается свободной – тяжёлой, налитой. Его ладони накрывают её сзади, сжимают. Пальцы находят соски, сдавливают их – не больно, но твёрдо. Я вскрикиваю.

– Тихо, – напоминает он.

Вторая рука скользит вниз, расстёгивает мои брюки и стягивает их вместе с трусиками. Я слышу, как ткань падает на пол. Теперь я стою перед ним совершенно голая. Спиной к нему. Моя попка прижата к его члену. Моя киска – открытая, мокрая, пульсирующая.

– Какая ты мокрая, – констатирует он, проводя пальцами между моих ног. Я вздрагиваю. Его палец скользит по влажным складкам, задерживается у входа. – Я ещё не вошёл, а ты уже течёшь. И знаешь, что? Мне это нравится. Твои бёдра, твоя грудь, твоя мокрая киска – всё это моё. Скажи.

– Всё это... ваше, – шепчу я.

– Правильный ответ.

Он отстраняется на секунду. Я слышу, как расстёгивается ширинка, как ткань брюк падает на пол. И снова – его тело вплотную к моей спине. Но теперь между моей попкой и его пахом нет ткани. Я чувствую его член голой кожей. Горячий. Гладкий. Твёрдый.

Он обхватывает меня одной рукой за талию, другой направляет свой член к моей киске.

– Впусти меня, – командует он.

И входит.

Резко. Глубоко. На всю длину.

Я вскрикиваю – и тут же зажимаю рот ладонью. Его член наполняет меня полностью. Я чувствую, как стенки моей киски растягиваются, обхватывают его, сжимаются. Он толстый, горячий, живой. И он внутри меня.

– Молчать, – напоминает он. – Терпи.

Он начинает двигаться. Медленно сначала. До конца выходит – и снова входит. Каждый раз я чувствую, как его член скользит по мокрым стенкам, как задевает самое чувствительное место внутри. Он стонет – тихо, сквозь зубы, и этот звук заставляет меня кончить почти сразу.

Волна накрывает с головой. Моя киска сжимается вокруг его члена, пульсирует, не хочет отпускать. Я дрожу всем телом. А он не останавливается.

– Нет, – рычит он. – Без разрешения нельзя. Я не говорил «можно».

– Простите, – всхлипываю я.

– Прощу. Потом. А сейчас – терпи.

Он ускоряется. Толчки становятся чаще, жёстче. Его член ходит во мне так глубоко, что я чувствую его у самого входа в матку. Одной рукой он сжимает мою грудь, пальцами давит на сосок. Другой держит меня за бедро, не давая упасть.

Я больше не могу молчать. Из горла вырываются сдавленные стоны. Громов зажимает мне рот ладонью – широкой, шершавой.

– Тихо, девочка. Сейчас.

Я чувствую, как он напрягается. Как мышцы на его груди каменеют. Как его член пульсирует внутри меня. Он кончает – глубоко, сильно, с рычанием, которое вибрирует у моего уха. Я чувствую, как горячая жидкость заливает мою киску изнутри.

Я замираю.

Он держит меня ещё несколько секунд. Не выходит. Стоит так, прижавшись к моей спине, его член всё ещё внутри меня, медленно опадая.

Потом он аккуратно выходит. Я чувствую, как его семя вытекает из меня, стекает по внутренней стороне бедра.

Он разворачивает меня к себе. Смотрит в глаза. Серые, расширенные, почти чёрные.

– Твоя, – шепчет он, касаясь губами моего лба. – Скажи.

– Ваша, – отвечаю я.

Он поднимает мои брюки с пола, помогает мне одеться. Застёгивает бюстгальтер. Поправляет волосы. Потом достаёт из кармана влажную салфетку – я смотрю на него с удивлением.

– Я готовился, – спокойно говорит он. – Я всегда готовлюсь. Ты не первая моя головная боль, но последняя. Одевайся. Через десять минут придёт ночная смена.

Я застёгиваю брюки дрожащими руками.

У двери он останавливает меня:

– Никонова.

Я оборачиваюсь.

– Завтра в это же время. Ты придёшь.

Я смотрю на него. На взмокшие волосы на лбу. На покрасневшие скулы. На губы, которые только что шептали мне приказы.

– Приду, – говорю я.

И выхожу в коридор.

Я иду в туалет, закрываюсь в кабинке, сажусь на крышку унитаза и разревелась. Всё тело дрожит. Я не понимаю, что со мной. Мне стыдно. Мне страшно. И ещё – мне хочется продолжения. Я зажимаю рот ладонью, чтобы никто не услышал. И тут дверь в туалет открывается.

– Лиза? Ты здесь? – голос тёти Зины.

Я молчу.

– Я знаю, что ты здесь. Восьмая палата, да? Я не видела, но догадалась. Не через дверь, нет. Я старая, я такие вещи за версту чую.

Я всхлипываю громче.

– Ты не плачь, милая, – говорит тётя Зина через дверь кабинки. – Громов – мужик жёсткий, но справедливый. И если он на тебя глаз положил – это надолго. Только ты сама решай, нужно ли оно тебе. Таких мужчин просто так не удержишь. Подумай.

Я вытираю слёзы.

– Спасибо, тёть Зин.

– Иди умойся. И помни: я ничего не видела. Но если что – я здесь.

Глава 3

Глава 3

Я не спала всю ночь.

Лежала на животе, уткнувшись лицом в подушку, и перебирала в голове каждую секунду. Его голос. Его руки. Его член внутри меня. То, как он сказал «Твоя». То, как я ответила «Ваша».

Я сошла с ума. Я точно сошла с ума.

В пять утра я сдалась и пошла в душ. Горячая вода стекала по моей пышной груди, по животу, по бёдрам. Я закрыла глаза и снова увидела его. Широкие плечи. Вздувшиеся вены на руках. Серые глаза, которые смотрели так, будто я – единственная женщина на земле.

Я провела ладонью между ног. Киска была всё ещё чувствительной, немного саднила после него. Но когда я коснулась себя, тело отозвалось мгновенно. Я представила его пальцы вместо своих. Его дыхание у уха. Его приказы.

Я кончила стоя под душем, закусив губу, чтобы не закричать.

А потом мне стало стыдно. Так стыдно, что я села на кафельный пол и разревелась.

Что со мной происходит? Я же скромная, тихая Лиза. Та, которая краснеет, когда мужчина просто смотрит на неё. Та, которую называли «пышечкой» и «нашей хорошей девочкой».

А теперь я стояла в больничной палате, голая, с членом старшего медбрата внутри себя. И мне это понравилось. Мне это очень понравилось.

Я выключила воду, вытерлась и посмотрела на себя в зеркало. Красные глаза. Растрёпанные волосы. Следы от его пальцев на бёдрах – не синяки, просто лёгкое покраснение. Я провела по ним ладонью и вздрогнула.

– Ты влипла, Лиза, – сказала я своему отражению.

***

В больницу я пришла за полчаса до смены. Хотела увидеть его. Боялась увидеть его. Не знала, как смотреть в глаза после того, что случилось.

Раздевалка была пуста. Я переоделась в форму, застегнула халат на все пуговицы, подняла воротник. Спрятаться.

Когда я вышла в коридор, он уже был там. Стоял у поста, листал карты. Белая форма сидела на нём как вторая кожа. Рукава закатаны. Я заметила, что ногти у него коротко острижены – вспомнила, как эти пальцы сжимали мои соски, и у меня подкосились ноги.

– Никонова, – он поднял голову и посмотрел на меня. Ни улыбки. Ни намёка. Только лёгкое сужение зрачков. – Пост номер три. Будешь работать под началом тёти Зины.

– Хорошо, Виталий Сергеевич, – ответила я, не поднимая глаз.

Прошла мимо него, чувствуя его взгляд на своей спине. На своей попке. На том месте, где он держал меня вчера.

Тётя Зина оказалась пожилой медсестрой с железными руками и добрым сердцем. Она объясняла мне всё терпеливо, но строго.

– Ты не торопись, милая, – сказала она, когда я перепутала порядок заполнения карты. – Всему своё время.

Она смотрит на меня чуть дольше, чем нужно. И добавляет тихо, чтобы никто не слышал:

– Ты вчера в туалете плакала. Я ж не слепая. Иди ко мне, если что. А Громова... ну, Громов есть Громов. Только ты с ним осторожнее. Он мужик тяжёлый.

Я кивала, улыбалась, но думала только о нём. Где он? С кем? Смотрит ли на меня сейчас?

Один раз я подняла глаза и увидела его в дальнем конце коридора. Он разговаривал с врачом, но смотрел на меня. Прямо. Открыто. Я отвернулась первой.

В обед я зашла в ординаторскую перекусить. Думала, что там никого нет. Но он сидел за столом с документами. Я замерла на пороге с бутербродом в руке.

– Я... извините, я зайду позже, – пролепетала я.

– Сядь, – сказал он.

Я села на стул у противоположной стены. Пальцы дрожали так сильно, что я едва развернула упаковку.

– Ты как? – спросил он.

Я не ожидала этого вопроса. Не от него. Не таким голосом – почти мягким.

– Нормально, – прошептала я, глядя в стол.

– Никонова, смотреть на меня, когда говоришь.

Я подняла глаза. Серые, внимательные, спокойные. Ни капли того безумия, что было вчера. Как будто он другой человек.

– Я испугалась, – вырвалось у меня. – Вчера. Не вас. Себя. Я... я никогда так не...

– Не говорила начальнику «да, Виталий Сергеевич»? – уголок его губ дёрнулся.

Я покраснела. Всё лицо горело огнём.

– Я хочу вас, – выдохнула я. Сама не знаю, откуда взялась эта смелость. – Я понимаю, что это неправильно. Что у нас ничего не может быть. Но я... я не могу это контролировать.

Он встал. Медленно, подошёл ко мне. Наклонился так, что я почувствовала запах его кожи. Я не отводила взгляд. Только дышала чаще.

– Кто сказал, что не может? – тихо спросил он.

– Регламент... Устав больницы...

– К уставу больницы я напишу рапорт, что ты проходишь индивидуальное обучение у старшего медбрата, – его палец коснулся моего подбородка, приподнял лицо. – А всё остальное – наша жизнь. Только нам решать.

Я смотрела в его глаза и чувствовала, как внутри меня что-то переворачивается. Не только желание. Что-то большее. Тёплое. Опасное.

– Сегодня после смены не оставайся, – сказал он, выпрямляясь. – Тебе нужно отдохнуть.

– А вы? – спросила я.

Он усмехнулся:

– А я подожду.

Вечером я сидела дома на кухне, пила чай и смотрела в стену. Телефон лежал рядом. Я ждала сообщения. Знала, что он напишет. Чувствовала.

И он написал.

«Никонова. В субботу в 19:00 приедешь по адресу... Будем продолжать обучение. Без формы. Громов».

Я перечитала пять раз. «Без формы» – это не про учёбу. Это про нас. Про то, что он хочет меня не только в больнице.

Я закусила губу и напечатала:

«Приеду, Виталий Сергеевич»

Через минуту – ответ:

«Без "Виталий Сергеевич". Просто Виталий. Ты не на работе».

У меня сердце упало в пятки. А потом забилось так часто, что я испугалась – не остановится ли.

Я легла в постель, прижала телефон к груди и закрыла глаза. Между ног снова пульсировало. Я не трогала себя сегодня. Решила, что буду терпеть до субботы.

Но суббота была через три дня.

Три дня без него. Три дня воспоминаний. Три дня, чтобы сойти с ума ещё сильнее.

Я погладила себя через трусики – просто чтобы успокоиться. Но тело помнило его. Его член. Его пальцы. Его голос, который шептал: «Терпи, девочка».

Я убрала руку.

– Терпи, Лиза, – сказала я себе вслух.

И улыбнулась в темноту.