Текст книги "Языки свободного общества: Искусство"

Автор книги: Леонид Таруашвили

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Послушайте:

«Современный человек, входя в мир предлагаемых ему зрелищ, музеев, эстрадного бума, телевидения, музыкальных концертов, открывая дома книгу, купленную накануне, следуя по своим делам среди стекла, металла и пластических изысков современного города, начиненного яркостью рекламы, заражающего ритмами всеобщей динамики <…> пребывает и находит себя в культурной среде, насыщенной переменчивостью и острым чувством событийности»8. Правда, тут цитируемый автор, в противоположность L. Т., видит необходимую и полезную роль современного (авангардного) искусства, которое «в чистой, элитарной форме <. > ищет для людей то, что станет затем способом их преображенного представления о мире». Из одной и той же посылки можно сделать разные выводы, это не новость. Меня занимает не различие, а сходство: посылка в обоих случаях рождена, как говорили в иные времена, на кончике пера. Вообразите себе реального жителя Парижа, Аондона, Вашингтона, Рима: шансы увидеть «по дороге на работу» пластические изыски значительно уступают шансам увидеть традиционную архитектуру, включая ордерную; в самом Нью-Йорке надо будет поискать маршруты, вводящие в состояние эстетически-психического дискомфорта, – скажем, торопясь мимо музея Гуггенгейма по Парк-авеню, он не получит необходимые для этого импульсы, а в центре Вашингтона ордерной архитектуры избежать будет и вовсе невозможно.

Оба автора, если они не имеют в виду под современным человеком жителя бразильской столицы, словно не помнят, что в облике городов, входящих в класс «современных», отложилась долгая архитектурная история. Следует ли реформированной по L. Т. Французской академии художеств брать на себя ответственность за дальнейшую застройку Парижа, если «современный I» парижанин может, избегая посещать Дефанс, свободно гармонизировать себя, остановившись перед колоннадой Аувра или прогуливаясь по площади Согласия?

Что на самом деле объединяет обоих авторов – это ла-путианское конципирование в стороне от действительных процессов, а заодно и от серьезной современной мысли.

Их современный человек I изобретен за письменным столом – и там же обречен существовать, прежде чем покинет этот мир. Иначе нетрудно было бы заметить, что движение по «дороге на службу» или «по своим делам» происходит по преимуществу в муниципальном или частном транспорте, что человека за рулем больше занимает не экстравагантный шик, на который и глядеть некогда, а пробки и места для парковки, а человек на остановке или внутри автобуса, как и пассажир метро в часы пик, получает и вовсе другие пространственно-пластические импульсы. Зато – и это не новость – куда больше, неизмеримо больше визуальных впечатлений он получает сегодня не на улице, не в музеях и галереях, даже не из иллюстраций к любимому литератору, а у телевизора и, в последние годы, у компьютерного дисплея, которые L. Т. оставил безо всякого внимания. Между тем тут Родос! Можно не заглядывать в статистические данные, в М. Маклюэна или Ж. Бодрийяра, достаточно заглянуть к соседям по дому, чтобы заметить, что критические для современности процессы происходят здесь. И если у Идеальной Академии нет возможности гармонизировать, упорядочить, дисциплинировать эту сферу, внести сюда дух рациональности и трезвой аналитической мысли, то уже по одной этой причине пора оставить ей нынешнюю роль более или менее почитаемого реликта.

Что до современной мысли, то тут кстати было бы заметить, что проблематика жизненной среды стала предметом комплексного изучения и теоретического обдумывания в целой отрасли знания. Выходят специальные ежеквар-тальники Environmental Values, Worldviews: Evironment, Culture, Religion, равно как и другие издания. Передо мной всего лишь рекомендательный список литературы, которую можно поместить в рубрику «environmental thought», – он насчитывает более полутора сотен названий. Ведется подлинно интердисциплинарный штурм проблематики, в ходе которого нейтральное понятие «среды» было заменено более емким культуро– и антропоцентрическим понятием «места». Дельное рассуждение о среде современного человека не может покоиться только на персональных интуициях, оно обязано так или иначе считаться с результатами, полученными в этой области.

Еще одно замечание об интуициях и непосредственных впечатлениях.

«Даже простое общение с рядовыми потребителями искусства, наблюдение за их эстетическими реакциями на то, что они видят и слышат, показывает, что именно так называемое современное искусство ими воспринимается как чуждое и далекое». «Даже простое» заставляет предположить, что в распоряжении L. Т. имеются проверенные данные иного, непростого характера. Но о них мы ничего не узнаем. Тогда позвольте и мне заметить, опираясь на простое наблюдение за эстетическими реакциями, что эстетическая чувствительность не бывает неизменной и что на протяжении последнего века, как, впрочем, и ранее, она существенно трансформировалась у значительной доли публики, проявляющей какой-либо интерес к современному искусству. Залы музеев современного искусства не пустуют, последние большие выставки Колдера, Бэкона, Маг-ритта в музеях Сан-Франциско проходили – на моих глазах, господа! – при большом стечении народа, и нижеподписавшемуся приходилось иной раз постоять в очереди, чтобы попасть в музейные залы. Оставим, однако, в стороне личные впечатления и приватный опыт, которые годятся для эссеистических экстра– и интроспекций, но не могут быть основой научного дискурса. Давайте будем обсуждать победы и поражения «современного искусства» – чьи рамки L. Т., как и другие авторы, не уточнил – на основании более надежных данных. А если их нет в нашем распоряжении, то наиболее достойным способом их обсуждения может быть либо жанр вольной художественной критики, каковая включена в машинерию художественной жизни по определению, либо молчание внешнего наблюдателя, не готового к обоснованному суждению.

Я хотел бы еще на минуту вернуться к трагической ситуации современного человека I. Этот человек, живущий в большом европейском или американском городе, в жизненной среде, будто бы ставшей неиссякающим источником эстетического и психического дискомфорта и учащающихся стрессов, должен быть либо несчастен, либо, по мере привыкания, психически деградировать. Так по L. Т. Но вот свежие результаты.

В 1975 г. исследователи институции Eurobarometer Survay, финансируемые Директоратом по образованию и культуре Европейской комиссии, начали исследование счастья. Да, именно счастья – в согласии с некоторыми современными этическими теориями. Разумеется, они не собирались давать количественное выражение тому, что количественного измерения не имеет. Они всего только попробовали узнать, чувствуют ли себя люди счастливыми. По специальным методикам было опрошено 100 000 респондентов. В США аналогичное исследование было начато в 1980 г., опрошено было 23 724 респондента (General Social Survay, National Opinion Research Center при Чикагском университете). Оказалось, что более всего людей, чувствующих себя счастливыми, живет в Дании (рейтинг 7,96) и в Голландии (7,49), далее следуют Норвегия, Аюксембург и Соединенные Штаты (7,29). Греция (хотя греки имеют более возможностей созерцать подлинные остатки античных памятников, чем кто-либо другой) замыкает таблицу (5,54). В этом нерефлектируемом чувстве счастья, обнаруженном у современных людей I, мы либо должны опознать указанный L. Т. «симптом начала психической деградации», обусловленной интригами и насилием модернистского искусства, либо оставить противоречие не-объясненным.

Я позволю себе не останавливаться на другом умственном конструкте – уже упомянутом выше так называемом постпатриархальном человеке. Этот фантомный образ, описанный раздраженно и с презрением, от которых был избавлен современный человек I, находится в неопределенном отношении к последнему. То ли это частный случай современного человека, то ли, напротив, человек, живущий в наше время, но в качестве анахронизма, то ли речь идет об уникальной отечественной ситуации, то ли это всемирный тип… L. Т., кажется, склоняется к последнему. Помимо упомянутых абстракций и, видимо, их поглощая, L. Т. вводит тотальную абстракцию человечества: «Такова цена, которую человечество заплатило и, увы, еще заплатит за происшедшую эстетическую революцию».

К концу статья начинает пародировать по преимуществу сотериологические тексты – тут окончательно оформляются рецепты спасения. Неадекватно представленная «современная ситуация» дополняется соблазнительной грезой ее разрешения10.

Эта часть представляет собой наибольшую стилистическую удачу автора. Читая строки, посвященные проблеме свободы вообще и свободы художественного выражения в особенности, снова чувствуешь себя на перепутье: то ли слышится искренний голос «человека тоскующего», то ли автор демонстрирует редкостное по виртуозности владение техникой розыгрыша. Требуется известное усилие, чтобы сохранить ощущение игровой природы текста – с такой страстью, сметая на своем пути исторические и логические препятствия, L. Т. изображает виртуальное будущее.

Я полагаю, что здесь реальный автор выполняет фигуры высшего пилотажа, симулируя искренность веры и развертывая пародийную утопию, которая оборачивается антиутопией.

Ключом к ней дожен служить образ искомой Академии.

Это замкнутая институция, чье существование основано на доктрине и имеет своей целью ее сохранение и культивирование. Поэтому закономерно уподобление Академии художеств Православной духовной академии или богословскому факультету Католического института. Ее поддерживает и поощряет правительство. Поскольку правительство тоже идеальное, оно поддерживает ее безо всяких политических обертонов. Мы, следовательно, можем предположить, что политики просто поддерживают классическое искусство, потому что они поддерживают классическое искусство. Но, рассуждая таким образом, мы демонстрируем недооценку L.-Т.-ианской диалектики. Политики поддерживают Академию политически не заинтересованно, но потому, что классическое искусство полезно народу. К политике этот мотив, видимо, не имеет отношения. Следует предположить, что исчезнут правительства, деятельность которых так или иначе отражает меняющиеся и конфликтные интересы различных политических, экономических, этнических, культурных и пр. групп и сил, они будут состоять из идеально разумных, нейтральных и неподкупных лиц, у которых других интересов, помимо народных, быть не может. Живую модель такого правительства история нам уже показывала; многим не понравилось.

На практике вкус масс иногда не приемлет полезную пищу. Скажем, самый знаменитый, самый покупаемый (и, видимо, самый состоятельный) художник современной Америки, некто Томас Кинкаде, равноудален и от изысков модернизма, и от классической чистоты, аналоги ему можно отыскать и в России – большинство свое дело знает и его брутальными выходками авангарда так просто не собьешь. Что же, бывает, что и толпа превратно понимает свою пользу – тем более Академии, поддержанные властями, должны прививать, насаждать и внедрять здоровые, психологически и социально гармонизирующие образы. Следовательно, политические лидеры, стоящие во главе страны, знают о пользе народной лучше самого народа, который может быть одурачен декадентами или увлечься неклассическими идиллиями Томаса Кинкаде. Собственно, им, водителям народов, и размышлять над этими вещами не придется, поскольку они уже вооружены единственно верным проектом L. Т.

Академия должна и умеет себя защитить сама – на случай, если ее сотрудники посмеют говорить не то, что входит в доктринальный канон, имеются дюжие швейцары, которые во имя чистоты учения спускают еретиков с лестницы. В этом месте я почему-то увидел внутренним взором определенную лестницу – капризы зрительной памяти иногда не поддаются контролю. Или, может быть, такова сила живого изображения еретика на трибуне и его неизбежной судьбы?

Рядом с наглядной иллюстрацией «свободы внутри самого генератора свободы» кажутся менее впечатляющими рассуждения о либеральном стиле мышления, который «основан на уважении и заинтересованном внимании мыслящего субъекта к антитезису, т. е. к позиции реального или интериоризованного, дублированного его воображением оппонента, и представляет собой основу культуры дискуссии – состязательного процесса поиска истины, способность к которому есть решающий показатель того, насколько далеко ушло то или иное общество от состояния варварства и приблизилось к цивилизованному состоянию». Для воспитания и поддержания этого стиля и требуется вне его лежащая – как Творец, внеположный тварному миру – авторитарная и сектантская Академия. Возможно, она и состоять должна из не вполне мыслящих субъектов, не обязанных в силу этого проявлять уважение и заинтересованное внимание к антитезису, иначе она могла бы растерять несомый ею генетический код свободного общества.

В утопии свободного общества, какой ее рисует L. Т., сквозь идеальные очертания античной модели проступают угловатые формы «вечевой» демократии, как власти большинства. Обыденному сознанию неведомо, что подлинная демократия есть демократия прав и свобод для всех (в отличие от античной), в том числе и для меньшинств, в конечном счете и в особенности – для меньшинства из одного. Большинство не принимает модернистских и постмодернистских извращений? Власть должна отечески, патриархально, охранить большинство, т. е. пресечь разгул. Народу полезны большие дозы классицизма – власть должна поддержать классицизм и насаждать его, сделав своим агентом Академию, особый уникальный организм, хранящий и выделяющий аполлоническую вещественно-духовную субстанцию. Никто не должен сомневаться в том, что большинству хочется именно ордерной и статуарной гармонии и что в душе «толпы» неосознанно живет древний пластический грек.

За всем этим стоит презумпция не только безусловной власти большинства, но и однородного общества – без различных интересов, вкусов, стремлений, групп, личностей; оно должно состоять по преимуществу из людей «практичных и трезвомыслящих»… О судьбе людей непрактичных и мыслящих нетрезво невозможно думать без боли.

Что там ни говори о плюрализме, правах и свободах, а в осадок выпадает монотонная, идеально ложноклассическая республика, которую можно устроить только насилием, да и то – на время.

Невзирая на десятки о– и отговорок, антиутопия L. Т. воплощает изящно орнаментированную свободолюбивыми отступлениями тоску по диктатуре и неволе. Если первая часть статьи пародировала произвольное и не вполне ответственное гуманитарное витийствование, то к концу оно постепенно уступает место фантомам специфической формы обыденного сознания. Сохраняя везде персональную интонацию и на маргинальном материале, А. Таруашвили – в образе L. Т. – сублимировал психологию заключенного, который после многих лет тюрьмы не может освоиться с волей; он воображает себе свободу как продукт отечески-надзирательского внедрения полезных образцов мышления, поведения и принятия решений.

Я полагаю, что изобретение L. Т. – несомненная удача А. Таруашвили. Он не прост, этот возможный персонаж: хитроумное сплетение трезвых рассуждений с воздушными конструктами, справедливых банальностей с экстравагантными выходками, рассудительности с ожесточенным раздражением, сомнительных аксиом – с растянутыми логическими выкладками, призывов к диалогу – с высокомерным менторством, видимого историзма – с пренебрежением историческими фактами, постоянные самоопровержения, пародирование, едва на волос отстоящее от прямой речи, – нешуточное дело создать столь многогранный энигматический образ, для разоблачения которого требуется пристальное чтение.

Спасибо автору – этой фикцией он нас еще раз и своевременно предупредил.

И теперь мы можем позволить себе расслабиться. Расстанемся с проблемой на чем-нибудь положительном.

Пьер де Бурдей, Сьёр де Брантом, оставил нам свидетельство неакадемического, зато живого и аутентичного переживания гармонических законов ордера и власти совершенных архитектонически-статуарных форм. Описание роскошных празднеств, устроенных Марией Австрийской, сестрой императора Карла V, он завершил следующим наблюдением.

«.Сеньоры, дворяне, придворные кавалеры всласть насмотрелись тогда на стройные лодыжки, колени и бедра дам, представлявших нимф, коих платье, более чем короткое, предлагало глазу непривычно прекрасное зрелище; все мужские взоры, минуя лица, всегда открытые и доступные для обозрения, обращались вниз, к ногам красавиц. И многие кавалеры, кого созерцание женских лиц оставляло равнодушными, влюбились в эти хорошенькие ножки, ибо в том здании, где красивы колонны, не менее хороши должны быть фризы и архитравы, а роскошные капители изящно вылеплены и любовно отполированы до блеска.»

Прекрасный пример.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Которая, по мнению В. Татаркевича, в XIX в. деградировала до лозунга. – Tatarkiewicz W. A History of Six Ideas. Warszawa: PWN, 1980. Р. 136.

2 Jacques Barzun. From Dawn to Decadence: 500 Years of Western Cultural Life. New York: HarperCollins, 2000. P. 333.

3 Об этом, кстати, напоминает недавно вышедшая книга под названием «Не классический идеал» (Not the Classical Ideal: Athens and the Construction of the Other in Greek Art. Beth Cohen ed. Leiden: Brill, 2000.

4 См., напр.: Nicolaus Pevsner. Academies of Art. Past and Present. Cambridge, 1940. Р. 82.

5 Аналогия становится сильней, когда L.Т.-классицист – по примеру академической реформы 1893 г. – заключает мирный договор с реализмом. Посредством нескольких несложных софизмов былое противостояние оборачивается союзом, поскольку оба художественных феномена, как выясняется, суть манифестации общего принципа, а именно – миметического. Читатель не может не заметить, что это еще одна идея на грани пустой генерализации, поскольку на принципе мимезиса строились и неклассические, и нереалистические художественные миры. Великий компромисс продолжен в будущее, где фигуративно-изобразительная гармоническая правда вместе с суровой правдой реализма будет дополнена абстрактными формами. Трудности такого союза очевидны, но обещает, что «ясность в этом вопросе наступит сама собой» в результате экспериментальных исследований. Снова приходит на память лапутианский опыт: в тамошней Академии, помнится, проводили сходные опыты по извлечению солнечного света из огурцов.

6 L.T не уточнил, о каких конных статуях Л. Тюайона речь. Возможно, он имел в виду конную статую амазонки для берлинского Тиргартена, но не исключено, что блестящее представительство академической традиции распространяется на весь корпус конных статуй этого мастера, включающий памятники Фридриху II, Вильгельму I и Вильгельму II. Я знаком с памятниками Тюайона по репродукциям, но этого достаточно, чтобы усомниться насчет присутствия чистого классического начала, скажем, в монументе кайзера Вильгельма I из Любека: тяжеловесная фигура в каске, мундире, добротных сапогах и при сабле далека от аттической гармонии; разве что лошадь… На первый взгляд кажется, что поклон в сторону Тюайона и Манизера – неудачный ход; белые нитки пародии торчат наружу. Но здесь есть примечательная тонкость, позволяющая оценить изящество игры. А. Т. словно бы нечаянно проговаривается, по-фрейдовски непреднамеренно выдает интенции подсознания: Ауи Тюай-он, по выражению его биографа, – «der Staatskiinstler» (см.: G.-D. Ulferts. Louis Tuaillon (1862–1919). Berliner Bildhauer zwischen Tradition und Moderne. Berlin: Gebr. Mann Verlag, 1993); в русском языке нет буквального эквивалента, но это не значит, что у нас этому нет названия, есть – «официальный художник», каковым и был М. Г. Манизер при советской власти. Случайно ли, что в качестве лучшего примера строгого академизма посреди бушующего моря декаданса выбраны эти двое? Или здесь из-под спуда пробилось то искание власти, которое зазвучит в полный голос на последующих страницах?

7 Я не готов обсуждать идею классической психотерапии в чистом виде, поэтому ограничусь лишь эмпирическим отступлением. Идея не оригинальна; например, она была внедрена в практику у меня на глазах в самом, можно сказать, средоточии стрессовой современности, в так называемой Силиконовой долине, штат Калифорния, эпицентре всемирного комьютерно-интер-нетно-дигитального взрыва. Местная высоколобая радиостанция (для достоверности сообщаю ее название – KDFC), непрерывно транслирующая классическую музыку, решила вернуть чувство собственного достоинства и ясный, понимающий взгляд на мир бесчисленным предпринимателям, управителям, организаторам, программистам, инженерам, изобретателям, производителям, а также персонажам второго эшелона – учителям, работникам капиталистической торговли и общественного питания, полицейским и т. п., равно как и членам их семей, – словом, всем, кто оказался под неосознаваемой угрозой духовной деградации. С утра и до следующего утра, за вычетом рекламных заплат, мы слышим непрерывную почти акустическую ткань из классических творений Моцарта, Гайдна, Телемана, Боккерини, Скарлатти, снова Моцарта, Гайдна-отца, Гайдна-сына, всех Бахов (менее всего – Иоганна Себастьяна), Телемана и многих других современных им мастеров, включая короля прусского Шридриха II (Великого), писавшего совсем недурную музыку в тогдашнем классическом стиле. Выбор исполняемых произведений и стилей на радиостанции не был обусловлен личными вкусами команды, но – соображениями пользы, об этом общественность была оповещена в прессе. Близость практики KDFC к идеям L. T. очевидна. Эксперимент длится уже более трех лет; особых перемен в ментальности и формах поведения здешнего народа не видно. Что касается самого нижеподписавшегося, то он, когда включенный приемник в сотый раз предлагает ему заслушать сочинение прекрасного мастера Майкла Гайдна для духовых инструментов, перебирается на другую волну, пусть хоть джазовую. Он не одинок: как показала статистика, радиостанция по числу слушателей находится на последних местах.

8 Искусство Нового времени: Опыт культурологического анализа. СПб.: Алетейя, 2000. С. 251–252.

9 Там же.

10 Кстати будет заметить, что сотериологический жанр в сочетании с лапутианским образотворчеством далеко не чужд отечественной гуманистике. Вот пример из уже цитированной книги. «.. Неудачи с проводимыми в европейском духе реформами на этот раз оказались провидческими. По всей очевидности, конец XX века в России ожидает нового Петра, который на этот раз смог бы „прорубить окно" уже на Восток» (Искусство Нового времени…, с. 226). Оторопь берет прежде всего от простого воспоминания, что окна из России принято прорубать человеческими костями и замуровывать ими же. Новый Петр в этом отношении вряд ли будет отличаться от Первого и от Промежуточного. Уже одно это обстоятельство заставляет не торопиться с ожиданием нового Петра – надо отдышаться.

А теперь попробуем выглянуть в воображаемое окно и представить себе пейзаж, который откроется нашему взору. Ближайший план образуют новые среднеазиатские султанаты во главе с прежними коммунистическими боссами, только недавно еще бывшие нашим собственным Востоком и предлагавшие возможность черпать оттуда восточнокультурную субстанцию полными пригоршнями; мы этого не сделали, напротив, навязывали им последние плоды «проекта модерна», как полагается говорить в наше постмодернистское время. Далее – талибы, где-то за ними или, вернее, внутри них – Бен Ааден с его модернизированными методами хранения восточных ценностей. А далее – куда ж нам плыть? К иранским аятоллам? К иракскому диктатору? В постмаоистский Китай? В посткимирсеновскую Северную Корею? Или в испорченную демократией и рыночной экономикой Южную (или Сингапур? Гонконг? индустриализированную Японию, где осталось не так уж много монахов, а самураев и вовсе мало?), или – куда трагичней для восточной идеи – в Индию, затеявшую жить, хоть и не без трудностей, по стандартам западных демократий, проводящую экономические реформы, которые делают ее одной из мировых экономических держав, обладающую третьей по величине армией в мире и испытавшую в Раджастанской пустыне пять ядерных устройств? Или, может быть, на Ближний Восток, где этнические кузены, полные ненависти и отчаяния, убивают друг друга из-за клочка горы, на котором более двух с половиной тысячелетий назад стоял один важный храм, а потом поставили другой?

Не стоит ли прежде прорубания виртуального окна открыть наличную форточку и узнать, какой нынче век на дворе?