Текст книги "Мастер дизайна"

Автор книги: Леонид Бежин

– Тетя Зина, сводить вас в Пушкинский? Могу даже в запасники, у меня знакомые.

– Спасибо… Говорят, у вас есть музей в усадьбе.

– Кусково? Это надо на электричке, – разочарованно протянул Юра, воздерживаясь разжигать в тете интерес, который стоил бы ему слишком дорого.

– С какого вокзала?

– Вообще-то с Курского, но вы одна не найдете.

– Найду, найду. Ты меня не провожай.

– Понимаю, – сказал Юра как человек, уважающий в людях каждому свойственное стремление к одиночеству. – Тетя Зина, а вы переменились…

– Постарела, наверное.

– Да нет, сникли как-то. – Юра почувствовал, что тетя Зина смутилась, и перевел разговор на другое: – Значит, с Курского вокзала до Кускова.

С Курского… до Кускова, – повторила она, чтобы лучше запомнить, повторила еще раз, еще и вдруг усмехнулась: – Раньше в церковь ходили, а я в музеи. Красиво, всюду золото, тихо. И жизнь на картинах разная…

После новой встречи с Кириллом Евгеньевичем Юра окончательно уверовал в дизайн. Мэтр в кратких тезисах набросал программу, которой суждено было превратить скромного и незаметного Юру в блестящую личность. Кирилл Евгеньевич полагал, что ему более всего подходит негромкий, но респектабельный стиль ироничного интеллигента, в меру образованного, имеющего постоянный круг интересов и склонного к традициям, проявляющего себя не бурно и не крикливо, но между тем умеющего властвовать и подчинять.

– Избавляйтесь от стыдливости, мой дорогой, – наставлял Мэтр. – Внушите себе, что окружающие будут рады любому вашему слову. Расположены вы сообщить им, что вчера молотком ушибли ноготь, – сообщите. Не сдерживайте в себе никаких желаний – и уверяю вас, это будет воспринято должным образом. Только побольше уверенности – и в том, что представлялось вам мелким и незначительным, люди обнаружат невероятные глубины. Научитесь этому – и вы станете всеобщим любимцем, душою общества. Люди падки на то, чего им самим не хватает, а ведь этот секрет я сообщаю вам одному. Пользуйтесь!

– О, вы Мефистофель! – воскликнул Юра, и Кириллу Евгеньевичу это понравилось.

– Платите мне лестью, – сказал он. – Эту плату я принимаю. – Он продолжал: – Далее же, Юра, проникнитесь мудростью ритуала. Его часто недооценивают, и он почти изгнан из нашей жизни. Принимая гостей, мы повторяем фразу: «Только без церемоний… Пожалуйста, не церемоньтесь… Что за китайские церемонии! Будьте как дома!» Нам кажется, что тем самым мы облегчаем себе общение, но мы заблуждаемся! Люди не зря придумали ритуал, и это великое благо. В человеке не так уж много душевных сил, и, растрачивая их по любому поводу, вы очень скоро станете похожим на разряженный конденсатор. Ритуал же помогает поддерживать в себе энергию, и уверяю вас – люди дороже ценят владение ритуалом, чем необузданную, искренность и порывы. Если вы подадите женщине пальто, преподнесете цветы, дадите опереться на вашу руку, сойдя с троллейбуса, она будет вам благодарнее, нежели когда вы утомляете ее признаниями в неземной любви, хрипя в телефонную трубку. Не надо проявлять ваших чувств полностью, достаточно намекнуть на них, остальное же ваша избранница дорисует в воображении. Помните наш застольный разговор с женой, ведь он недаром привел вас в недоумение. С одной стороны, мы оставались в рамках приличий, но, с другой стороны, вы ощущали себя допущенным в святая святых семейных отношений. О, Наташенька мастерица на этот счет… – Кирилл Евгеньевич на минуту задумался и продолжал наставлять Юру: – Ритуал, юноша, делает жизнь устойчивой. Я не буду углубляться в историю, хотя поверьте, здесь масса примеров. Давайте говорить о вас конкретно. Каким образом я бы внес в вашу жизнь элемент ритуала? Вы говорили, что обожаете слушать пластинки, так закрепите эту традицию! Вы любите пройтись от Покровских ворот до Большой Никитской, заглядывая в букинистические магазины, – пусть же и эта прогулка, станет традиционной! Традиция – это как бы изящная оправа для жемчужины удовольствия. Культивируя традицию, вы уходите от, хаоса единичных поступков. А ведь заметьте, любое страдание единично, неповторимо! «Каждая несчастливая семья несчастлива по-своему…» «Сырое и вареное» – назвал свою книгу один современный, ум, так варите, варите же, мой друг, не гнушайтесь кухни, зато вас ждет изысканное жаркое, а не куски непрожаренного мяса!

– Вы сверхчеловек, – польстил Юра, и Кирилл Евгеньевич, как бы попробовав на вес искренность его похвалы, заключил:

– Пожалуй… Во всяком случае, во мне есть задатки.

Третье высказывание мэтра носило характер антитезы предыдущему.

– Но имейте в виду, – сказал Кирилл Евгеньевич, – нарушение ритуала тоже бывает необходимым. Вы, Юра, консервативны в ваших привычках, а это ошибка. Уайльд где-то сказал: «Не создавайте себе привычек» – и тут, мой милый, заложен большой резон. Хотите стать личностью – умейте выйти за черту привычного. Если вы неделю носите синий костюм, в воскресенье надо надеть зеленый.

«В воскресенье надеть зеленый костюм» – записал Юра.

– Не буквально, мой друг, не буквально! – воскликнул Кирилл Евгеньевич. – В данном случае я использовал символ. Привычка – это своего рода рефлекс: вы получили удовольствие однажды и вам хочется повторить это же в следующий раз и так до бесконечности. Но если три витка спирали работают на вас, то четвертый – против. Удовольствие переходит в свою противоположность, и надо успеть это почувствовать. Почувствовав же вы как бы смешиваете домино – разрушаете цепочку, чтобы затем выстроить ее заново из тех же звеньев. Вот это стоит записать: «То же, но по-новому».

Юра занес в тетрадь слова мэтра.

– И еще… «Мудрец не строит планов». Я прочел это в древнем даосском трактате. Какая очаровательная книга, Юра. Там, знаете ли, этой мысли придан некий вселенский смысл: мудрец не строит планов, а полагается на естественный ход вещей, и у него все выходит само собой, естественно… Впрочем, это уже философия. Вы, Юра, усвойте лишь то, что не надо записывать в календарь, кому позвонить, к кому зайти. Это не по-дизайнерски. Дизайнер не мудрец, но он тоже не строит планов, а подчиняется собственной прихоти. Интеллигентный человек, Юра, имеет право на каприз. Никогда не живите по расписанию… Это тоже к умению нарушать традиции.

– Вы продиктовали тезу, антитезу, а синтез? – спросил Юра, выждав минуту, необходимую мэтру для отдыха.

Мастер дизайна слегка поморщился.

– Антитеза, синтез… Проще, мой друг, проще. Не смешивайте дизайн с философией. Философии нам с вами никогда не достигнуть. Ну уж если вы хотите, синтез самый простой, Ваша личность находит завершение в форме. Вы сейчас спросили: «А в чем же синтез?» – но вы не придали вопросу законченной формы, дружище. Ясно, о чем я говорю? Вопрос прозвучал неуверенно, с оглядкой. Он возник на крайних орбитах вашего мозга и скользнул словно летающая тарелка.

В Юре опять заныло забытое подозрение.

– Человечество веками развивало изящные искусства. Зачем, спрашивается? Не только же для того, чтобы ими овладевали единицы избранных! Милый, творите искусство в быту, придавайте форму вашим жестам, словам, поступкам! Когда просите в магазине: «Взвесьте мне сыру», произносите это так, чтобы чувствовалась ваша личность, подспудно, разумеется! Давайте зайдем в гастроном и по очереди зададим вопрос о сыре продавщице. Вы поймете, какую роль в дизайне играет форма.

– Юра с тетрадкой в руке двинулся за Кириллом Евгеньевичам.

– Спрашивайте, – приказал мастер дизайна, указав Юре на рыжую накрашенную девчонку в отделе молочных продуктов.

– Взвесьте, пожалуйста, сыру, – со старанием произнес Юра, стараясь подключить к своей просьбе все ресурсы интеллигентности, ума и такта.

Девчонка удивленно взглянула на него, стала нарезать сыр, а потом еще раз взглянула и прыснула.

Юра залился краской.

Вслед за ним к прилавку подошел мэтр, и Юра замер от восхищения. Кирилл Евгеньевич произнес те же самые слова, что и он, но его просьба нарезать сыр звучала чуть грустно, насмешливо и иронично. Он как бы говорил: «Милая девушка, мы с вами два усталых человека. Я такой же, как и вы, москвич, стою в вагоне метро вечерами, покупаю в ларьке сигареты, и у меня тоже свои удачи и свои неприятности, так улыбнитесь, улыбнитесь же мне, мне нужна ваша улыбка… Ну?!»

Девушка улыбнулась.

– Какого вам сыру? – спросила она и улыбнулась еще раз.

– Все равно, – сказал Кирилл Евгеньевич, опершись локтем о прилавок и как бы задумчиво любуясь ее работой. – До чего неуютная погода, льет, льет…

– На улице же снег! – захохотала она.

– Быть этого не может! – Он с притворным удивлением обернулся к окну.

– Конечно, снег, – повторила она. Ей уже не хотелось чтобы он надолго отворачивался.

– В такой снег хорошо сидеть дома, – сказал он.

– Дома скучно, и мать ворчит, – не согласилась девушка. – Тут новый фильм идет, посмотрим?

Юра про себя ахнул.

– Спасибо, но меня ждут… А какой фильм?

– Про заводное пианино… Не помню, название длинное.

– Я видел. Фильм очень грустный.

– А говорят, веселый. – Девушка попробовала улыбнуться, но на этот раз тщетно.

– Хорошо, диктуйте ваш телефон, – сказал Кирилл Евгеньевич, доставая книжку. – Только предупреждаю – вы у меня не одна. Условимся, что вы не будете требовать многого.

Когда Юра прорабатывал перед зеркалом элементы дизайна, зазвонил телефон в передней, и он услышал, как мать приглушила звук телевизора и взяла трубку.

– Кого? Юру?

– Слушаю, – сказал Юра, одним глазом косясь в телевизор.

Звонил Гриша Ованесов.

– Я звоню от дневального, это вообще-то не разрешается, поэтому слушай. У меня к тебе просьба, старик. Случилась ерунда какая-то… Настя из дому ушла.

– Как ушла?!

– Она сейчас у матери. Старик, прошу тебя, поговори с ней. Я пробовал туда звонить, но она не берет трубку.

В тот же день Юра был на Горького, где жили родители Насти.

– Тебя он послал? – спросила Настя, открывая дверь.

На руках у нее была девочка, сосавшая из бутылки.

Враждебная интонация ее вопроса вызвала в нем чувство неуверенности, но Юра вовремя вспомнил о наставлениях мэтра.

– Да, твой муж и мой друг, – ответил он.

Вышло как будто здорово, уверенно и веско.

– Зачем он послал тебя?

– Послал ради твоего же блага, – прокурорским голосом продолжал Юра.

Слова были круглые, обкатанные, он с гордостью ощущал форму.

– Господи… – Словно сбрасывая с себя наваждение, Настя встряхнула головой, и челка закрыла ей глаза. – Господи, господи…

«Получается!» – в азарте подумал Юра. Он взял телефонную трубку.

– Я вызываю такси, и мы вместе возвращаемся в Сокольники.

Вот это была решительность! Юра собой любовался!

– Так надо? – спросила Настя, измученно глядя на него.

Настоящий дизайн исключал сомнения.

– Это единственный выход, – ответил Юра.

Девочка, поев, стала засыпать, и Настя отнесла ее в кроватку.

– Подожди, послушай! – бросилась она к Юре. – Ведь если мы не нужны друг другу… если я не нужна ему, зачем же… зачем нам?! Может быть, я глупая, но ведь мне больно по-настоящему!

– Допускаю… – Юра склонил голову, как Кирилл Евгеньевич, но где-то внутри пробежал леденящий морозец: «Кто я такой, чтобы вмешиваться в их жизнь?» На помощь снова пришел дизайн. – Допускаю, что тебе больно, но ты сама виновата. Сбежала со слезами, с истерикой, а теперь засомневалась.

– Что же мне делать?! Вернуться?

На мгновение Юра растерялся. Он чувствовал себя способным придать одинаково блестящую форму любому варианту выбора.

– Возвращайся! – выпали, он, но тотчас же спохватился: – Нет, останься, останься!

Леденящий морозец снова пробрался внутрь. Оба варианта были равно близки его душе.

Настя подумала и осталась.

– Главное вы поняли, – сказал Кирилл Евгеньевич при очередной встрече с Юрой, – теперь усвойте две вещи…

Как обычно, они гуляли по центру. Был ясный день без снега, но, с морозцем, и Кирилл Евгеньевич опустил наушники, вшитые женой в каракулевый пирожок.

– Искусством жизни владеет не тот, кто творит вещи, а тот, кто умеет ими пользоваться. Проникнитесь этим, Юра! Вам ясно? Если перед вами скрипка, не бейтесь над секретом ее устройства, а лучше научитесь на ней играть. Умение доставляет большее наслаждение, чем знание, оно сделает вас счастливым, знание же лишит последней иллюзии счастья. Постигнув все тайны мира, жить в нем уже невозможно. Страшитесь знания, мой друг, его искус губителен! Зачем вам мудрость, которая состарит вас раньше времени? Пользуйтесь, пользуйтесь всем, что вас окружает… Может быть, на вашу долю не выпадет больших радостей, что ж, пользуйтесь малыми, ведь и это искусство! Я, Юра, пропагандирую на лекциях теорию маленьких радостей жизни, и это мой второй сегодняшний тезис. Видите ли, мы не герои… Эпос Эллады создал титанов, которым все отпущено по сверхчеловеческой мере, эпос же нашего времени повествует о чиновнике, мечтавшем о новой шинели, и никакой дизайн не поменяет их местами. Маленькие радости, Юра, цените их! Культивируйте! Лелейте! Пользуйтесь тем, что сегодня хорошая погода, что в трамвае вам досталось место у окна, что вы купили в булочной свежий ситник, и не пытайтесь, умоляю, перевернуть мир в надежде на несбыточное счастье. Человечество всегда обманывалось в этом, попутно лишая себя доступных ему радостей настоящего… Вот, кстати, вы умеете читать?

Гуляя, они спустились с Кузнецкого моста на Неглинку.

– Читать?! – изумился Юра.

– Именно, именно… Читать, подчиняясь прихоти воображения, читать творчески, я бы сказал.

– Нет, – откровенно сознался Юра.

– Тогда записывайте… Вы никогда не берете книгу только потому, что она новая и вам посоветовали ее прочесть. Ставьте ее на полку и ждите. Ждите внутреннего толчка… Вот в вас мелькнуло смутное желание перелистать несколько страниц – сделайте это, но не больше… Вот вам захотелось прочесть отрывок… и вдруг, читая нечто совсем постороннее, вы ощущаете страстную тягу вернуться к той, первой книге, о существовании которой вы вроде бы и забыли, и тогда вы проглотите ее с жадностью, она пробудит в вас поток свежих мыслей, вы как бы перевоссоздадите ее, то есть будете творцом, художником чтения!

– А как вы смотрите на коллекционирование книг? – спросил Юра.

– Не надо стеллажей во всю стену, мой друг! Только томик Монтеня у ночника, томик Монтеня…

Прислушиваясь к себе, Юра чувствовал, как прорастает в нем новый человек. Сначала ему стоило громадных душевных затрат контролировать себя в мелочах, и он говорил, двигался словно спеленатый. Внешне это выглядело смешным, и он вызывал улыбки. «Что это с тобой?» – спрашивали сокурсники, но это не смущало Юру. Он упорно учился придавать форму словам и жестам.

Главное заключалось в том, чтобы, уловив момент зарождения того или иного импульса, дать ему созреть, довести до кульминации и строго вовремя разрядить в жест или слово. Стойло поторопиться или опоздать – и импульс комкался, формы не получалось. Такого рода неудачи были знакомы Юре, и, проанализировав причины его ошибок, Кирилл Евгеньевич сказал, что у Юры сложилось превратное представление о воле. Юра понимал волю как внешнюю силу, побуждающую на те или иные поступки, но оказалось, что истинное искусство проявлять волю заключено в умении ждать, не препятствуя естественному ходу душевных процессов. «Не подстегивайте себя, не то, решите!» – учил мастер дизайна, и мало-помалу Юра научился правильно применять волевой приказ.

С тех пор исчезли насмешливые улыбки. Юру не узнавали. Не было больше стеснительного мальчика, бесконечно зависимого от чужих мнений и всякую минуту готового себя презирать. Был артист дизайна, галантный, остроумный и блестящий.

Кирилл Евгеньевич лишь внес завершающие штрихи в его костюм – Юра стал придерживаться в нем коричневых тонов – и посоветовал ему обставить интерьер с намеком на старомодность.

– Хам ценит модерн, а интеллигент антик, – сказал он и добавил: – Кстати, у моих знакомых есть ширма, девятнадцатый век, они ее толи продают, то ли меняют… Я спрошу.

– О! – Юра не находил слов благодарности.

– Еще не все, – остановил его мэтр. – Хорошим дополнением к стилю служит оригинальная привычка, выделяющая вас из другим. Для этой цели некоторые коллекционируют дверные замки, некоторым курят трубку… Впрочем, это уже неоригинально. Оригинальных привычек осталось мало… м-да… Признаться, у меня есть одна в запас, но я берег ее для себя. Впрочем, сегодня я щедр, берите… Советую вам. Юра, употреблять в разговоре лишь старые названия московский улиц – Спирндоньевка, Маросейка, Мясницкая. Иногда это создает путаницу, ведь сейчас этих названий почти не помнят, но зато вы будете оригинальны и вам воздадут должное. Кстати, как раньше назывался ЦУМ?

Юра стыдливо пожал плечами.

– Мюр и Мюрелиз! – Мэтр значительно поднял палец.

Юра раскрыл Овидия и, предвкушая наслаждение, которое ставят ему строки, пришедшие на память сегодня в троллейбусе, искать по оглавлению нужное место… Да, да, те самые строки элегии, начинающиеся с описания душного полдня, затененной комнаты, открытых ставен, сквозь которые проникает полуденный жар… Овидий! Ведь Юра тоже пережил радость свидания, ее зовут Сашенька, она на курс младше, носит белую косу и влюблена в позднее Возрождение, еще не перешедшее в маньеризм. Они познакомились недавно и уже два дня встречались в Пушкинском музее, и Сашенька смотрела на Юру восторженно. Дизайн завоевал для него ее сердце…

Юра раскрыл Овидия и, обложившись диванными подушками, прочел:

 
Жарко было в тот день, а время уж близилось к полдню
Поразморило меня, и на постель я прилег.
Ставня одна лишь закрыта была, другая – открыта,
Так что была полутень в комнате, словно в лесу, —
Мягкий мерцающий свет, как в час перед самым закатом
Иль когда ночь отошла, но не возник еще день.
Кстати, такой полумрак для девушек скромного нрава,
В нем их опасливый стыд нужный находит приют.
Вот и Коринна вошла в распоясанной легкой рубашке,
По белоснежным плечам пряди спадали волос…
 

Юра перевернул страницу, но тут нагрянул Гриша. Он слышал, как мать открывала ему, приветливо сообщая, что сын пребывает дома. «Черт… Надо было предупредить, что меня нет», – подумал Юра.

– А, приветик, – сказал он Грише и, приподнявшись на локте, протянул ему руку.

Гриша с отсутствующим лицом сел рядом и уставился в потолок.

– Овидия хочешь послушать? – спросил Юра, которого укололо неприятное подозрение, что сейчас будет исповедь. – Овидий, брат…

– Понимаешь, она страдает… – сказал Гриша, но Юру прихоть воображения уже перенесла к книжной полке, висевшей за спиной Гриши. Он попросил друга чуть-чуть отклониться. – …и все равно! – сумрачно досказал Гриша фразу, начала которой Юра не расслышал.

– А-а, – сказал он, отыскивая нужную страницу.

– А я ей: «Тем же самым способом можно было никогда этого не начинать». А она?! Не доводить же нам до развода!

– Разумеется…

Воображением Юры овладевал Мюссе.

– Что – разумеется? – спросил Гриша.

– Разумеется, Мопассана надо читать уже взрослым, – произнес Юра задумчиво и, вспомнив о присутствии друга, воскликнул: – А знаешь, у нас вышел отличный диалог абсурда!

Ощущение себя личностью изменило его взгляд на окружающее, и Юра понял, что только к личности относится понятие жизнь. Человек, не оформившийся как личность, живет словно бы с закупоренными порами, и это действительно болезнь, которую он раньше именовал болезнью жизни. Теперь он выздоровел. Жить стало необыкновенно просто. Сущность жизни состояла в выработке стимулов желаний и осуществлении их. Выработка и осуществление – вот что Юра твердо усвоил.

Постепенно он все явственнее ощущал в себе твердевший комок разумного эгоизма: «Если мне хорошо, то и другим хорошо со мной», раньше он совершал явную ошибку, рассуждая: «Черт с ним, пусть мне будет плохо, зато другому помогу!» Ничего не выходило из такой помощи. Пытаясь сострадать и сопереживать другим, он лишь вместе с ними увязал в их же страданиях. Теперь же эти страдания отскакивали от него, как тугой резиновый мяч. Странное дело, один его вид довольного собой человека повышал тонус у окружающих.

Ничто не могло разрушить его твердого кома, он никому не позволял отнимать у него то драгоценное вещество, из которого состояла его, Юры Васильева, личность. Эта личность была его собственностью, и он позволял лишь издали взглянуть на нее, словно в детстве на подаренную дорогую игрушку.

Кирилл Евгеньевич радовался его быстрым успехам и на консультациях по дизайну лишь кое-что слегка подправлял. Он внушил Юре мысль, что дизайн оказывается плодотворным до тех пор, пока Юра не допускает проникновения на свою орбиту – мэтр упрямо придерживался межпланетной терминологии – чужеродных тел. В пример Кирилл Евгеньевич поставил себя.

– Умоляю, Юра, не расценивайте наши отношения как дружбу, не заблуждайтесь на этот счет. Я занимаюсь вами исключительно ради апробации метода. Не привязывайтесь ко мне, ради бога! Через месяц мы расстанемся навсегда. Учтите, я тоже верен правилу разумного эгоизма.

– Значит, я вам безразличен?

– Абсолютно…

– И моя дружба для вас…

– Ну, какая дружба?! Во-первых, моего личностного уровня вам никогда не достичь, ведь я мастер, во-вторых же, содержите свой внутренний мир стерильно чистым, это залог вашей внутренней гармонии… И еще деталь, – сказал мэтр, оглядывая Юру прищуренными глазами. – Вы должны уметь танцевать.

– Танцевать? – спросил Юра, ощущая непреодолимое замешательство.

– Именно… Танец для дизайнера как тренировка пальцев для пианиста. В танце воплощены теза, антитеза и синтез дизайна. Разумеется, в миниатюре…

С жестом, требующим минутного терпения, Кирилл Евгеньевна нырнул в телефонную будку.

– Завтра мой ассистент вами займется, – сказал он, кончив разговор по телефону. – Только, Юра… – мастер дизайна помедлил, желая еще что-то добавить, – не рассказывайте Наташе о той рыженькой из магазина. Видите ли, жена против того, чтобы я брал учениц. Она не считает женщин способными к дизайну.

Контейнеры с мебелью отправили в Кемь железной дорогой, и тетя Зина с мужем уже взяли билеты, чтобы ехать самим. Перед их отъездом Васильевы устроили чай с тортом. За столом разговор между родственниками зашел о том, как лучше расставить новую мебель, и мать Юры сказала, что сейчас для этого специально приглашают людей.

– Дизайнеров, – произнесла она с запинкой.

– Пускай кому надо, тот и приглашает, а мы обойдемся, – сказал муж тети Зины и, взяв салфетку, стал рисовать. – Вот комната… здесь ставим обеденный стол, вокруг него стулья, вдоль стен – шкафы…

Тетя Зина вздохнула с горьким сожалением:

– Всю жизнь так… посередке стол, вокруг стулья…

– Что ж, теперь все вверх дном?

– Не знаю я…

– Нет, подожди… Скажи, чего теперь тебе не хватает? Вечно тебе не хватает! Чего, Зина?!

– Дома поговорим…

– Я твое настроение не собираюсь домой везти. – Он пододвину ей салфетку. – Как ты хочешь расставить?

– Ну хотя бы… – Тетя Зина попробовала что-то чиркнуть, задумалась и отложила карандаш с извиняющейся улыбкой, – Что-то никак…

– Оно и лучше, – сказал он, облегченно комкая салфетку.

Наташа встретила его приветливо, мягкой улыбкой женщины, которая немного скучала одна и поэтому рада неожиданному гостю. Она провела Юру в натопленные комнаты, усадила и сама села в кресло напротив, задумчиво забирая в ладонь нитку янтаря, надетого поверх черного свитера.

– Кирилл вас хвалит. Вы молодец, – сказала она мягко и грустно. – Что ж, начнем урок…

Она с неожиданной силой оттолкнулась руками от подлокотников, словно сидение в кресле причиняло ей боль. Юра двинулся в уже знакомую ему комнату, но Наташа остановила его:

– Нет, танцзал у нас дальше. – Заметив удивление на его лице, она добавила: – У нас целый комплекс помещений для тренировок в дизайне. Идемте… – Она повела его за собой, по очереди открывая двери. – Вот кресло для самовнушения… Вот зеркало для самоанализа… Здесь комната для воспитания желаний.

– Сказка! – не выдержал Юра.

– А это изображение идеального дизайнера. – Юра увидел холст и на нем титана с сияющим лицом. – Можете просунуть голову в вырез и сфотографироваться. Плата за фото идет на содержание обслуживающего персонала, – пояснила Наташа. – У нас домработница.

Наконец они очутились в комнате, служившей танцзалом. Наташа нажала невидимую кнопку, и зазвучала музыка.

– Начнем с медленных танцев, – сказала она. – Кладите руки мне на плечи… хорошо… слушайте музыку… отлично… переходим к быстрым танцам.

Юра был поражен, как быстро у него получилось то, что раньше казалось недосягаемым.

– Вы чувствуете партнера, а это главное в дизайне. Дизайн учит воспринимать людей как партнеров в том или ином занятии.

– Партнеры бывают в игре, – неуверенно предположил Юра.

– Верно. Главная заповедь дизайна гласит, что нельзя быть счастливым в жизни, а можно быть счастливым в игре.

Наташа выключила верхний свет, зажгла свечи и закурила сама.

– Сейчас… одна сигарета – и начнем…

– Он с удивлением и испугом посмотрел на нее.

– Что с вами?

– Ничего, ерунда.

– У вас пальцы дрожат.

– В самом деле? – Она неприязненно взглянула на своя руки. – Нервишки что-то…

Грянула музыка. Наташа стала двигаться в такт, запрокидывая голову и сгибаясь в каких-то судорогах.

– Ну что ж ты? – крикнула она Юре.

Он пожал плечами, показывая, что еще не умеет. Наташа вытащила его на середину.

– Вот так… вот так… ну?!

Он попытался повторить. Она наблюдала за ним, и взгляд ее делался все более странным, застывшим, отсутствующим.

– Юра, я боюсь, со мной что-нибудь случится, – сказала она. – Я смертельно устала… от игры. Кирилл выдумал этот дизайн, и мне кажется, что мы не живем, а только самоусовершенствуемся.

– Вы же мастер, вы должны…

– Устала, Юра.

– Неужели и вы несчастны?!

– Я несчастна в игре. Я жить хочу. Музыка кончилась.

– Я хочу ребенка, – сказала Наташа.

Когда Юра овладел быстрыми и медленными танцами, Кирилл Евгеньевич сказал:

– Вам надо влюбиться. Полагаю, что для вашей избранницы подошел бы стиль тихого, безропотного существа, обладающего нетронутой душой, преданного, искреннего. Есть у вас кто-нибудь на примете?

– Есть, – ответил Юра и на следующий день показал Кириллу Евгеньевичу Сашеньку.

Сашенька стояла у огромного университетского окна, маленькая, в черном свитере с глухим воротом, и ее белая коса была перекинута на грудь. Она держала книгу.

– Что она читает? – спросил Кирилл Евгеньевич, и Юра ответил не сразу:

– Кажется, «Овод». А что?

– Очень важно, мой друг, что читает женщина до замужества. Всегда обращайте на это внимание.

Вы по ошибке назвали меня другом, учитель!

– Ах да… Спасибо, что напомнили. Впрочем, я тоже к вам привязываюсь… – Тень грустной понурости легла на лицо дизайнера. Дома неприятности, – сказал он в ответ на немой вопрос Юры.

– Значит, вы тоже… тоже испытываете минуты…

– Только минуты, – поспешно перебил его Кирилл Евгеньевич, и Юра почувствовал, что эта тема для него нежелательна.

– А как вам Сашенька? – спросил Юра.

– Хорошо, что она читает «Овод», – загадочно ответил мэтр.

Стоял солнечный лыжный декабрь – всего минус десять, – занятий в университете не было (отпустили на сессию), и Юра позвонил Сашеньке:

– Жду тебя с лыжами, поняла? На Виндавском вокзале!

– На каком?

– На Рижском, на Рижском! Надо знать старые названия!

Сашенька послушно примчалась и была все в том же черном свитере, в рукавицах, коса заправлена под шапочку. Сели в вагон…

– Как сессия? – спросила Сашенька.

– Нормально. Всего один экзамен, остальные зачеты…

– И у меня один зачет остался. Кириллу Евгеньевичу. Этот, говорят, режет… Одна девчонка примчалась сдавать из больницы – родила недавно… А он даже не посочувствовал, трояк влепил! А еще всех злит, какой он спокойный. Ставит пару, а сам спокойный-спокойный…

– Это результат тренировок… А ты-то что злишься, отличница?

– За девчонок…

– Кирилл Евгеньевич – человек науки.

– А мне он что-то не нравится… Обними меня, – попросила она.

Он обнял.

– Тебе хорошо? – спросила Сашенька и закрыла ему губы ладошкой. – Не говори, не надо.

– Почему? Я могу сказать. Мне с тобой хорошо…

– Не надо. Пусть лучше я сама за тебя скажу, ладно?

– Как хочешь…

– Тебе хорошо, тебе очень хорошо со мной… ты со мной счастлив.

– Это уже похоже на сеанс дизайна, – заметил Юра.

Они впервые поспорили с мэтром.

– Учитель, вы все время говорите о форме, а содержание? – выразил свое сомнение Юра.

– Оно не имеет значения, – ответил мастер дизайна.

– Значит, и плохой человек может быть счастлив?

– Это софизм… Не увлекайтесь софизмами. – Мэтр был не в духе, но его смягчила жажда познания, прозвучавшая в словах ученика. – Не важно, из чего высекать Моисея – из мрамора, гранита или песчаника. Современная наука, Юра, чаще имеет дело с законом построения материала, а не с ним самим. В человеке нет ничего таинственного, и его можно всего передать по телеграфу. Вот только создадим модель клетки – и… Мы живем в век структурализма, Юра, и я недаром стремлюсь смоделировать тип человека, отвечающего духу времени. Вы пока что мой наиболее удавшийся опыт. Гордитесь, Юра.

– Мэтр, я горжусь, – заверил Юра Васильев.

– Тогда я поделюсь с вами моей мечтой, – сказал Кирилл Евгеньевич торжественно, приходя во все большее возбуждение. – Людям, подобным вам и мне, необходимо братство… – голос маэстро замер перед головокружительным рывком ввысь, – братство дизайнеров! – Кирилл Евгеньевич пьянел от вдохновения. – Да. да, да! У меня все полностью продумано. Дизайнеры будут заняты только интеллектуальной деятельностью. Никакого быта, семьи… Радость отцовства они будут черпать из классической литературы – я уже составил список. Они будут влюбляться в героинь древнего эпоса. Представляете, Юра?! Сегодня ваша возлюбленная Пенелопа, завтра – Ярославна, послезавтра – сама Дамаянти!..

Как требовательный к себе дизайнер Юра был недоволен отношениями с Сашенькой. Он овладел формой поведения в заданной ситуации, и когда их с Сашенькой видели вместе, все были убеждены, что они прекрасная пара. Юра подавал ей пальто, дарил цветы и, сходя с троллейбуса, давал опереться на руку. Но у него возникало упрямое подозрение, что Сашенька ждет тех самых необузданных признаний, против которых предупреждал его мэтр. Он сетовал на женскую психологию, вздыхал, сокрушался, но никаких душевных импульсов, отвечающих ее ожиданиям, в нем не возникало. Он как перед загадочным сфинксом останавливался перед Сашенькой, когда она искала в нем признаки одной ей ведомого странного состояния, именуемого влюбленностью.

– Взгляни на меня. Ну, где ты? Где ты?! – спрашивала она, и он недоумевал: чего она хочет?

– Его руки деревенели, мышление затормаживалось, и он терял всякую форму.

– Вот таким ты мне нравишься! – приходила она в восторг.