Текст книги "Рембрандт должен умереть"

Автор книги: Леонид Бершидский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Интерлюдия: Мистер Андерсон

Москва, 1995–2005

Когда ему неожиданно пришлось завершить дела в Соединенных Штатах, мистер Андерсон намеревался уйти на покой. Месяц попутешествовал по Ривьере, поискал там неброскую виллу – жена запросилась домой, поближе к детям. Планов возвращаться в Америку у мистера Андерсона не было; подумав, он отпустил Терезу. Шестьдесят пять – самое время полностью изменить жизнь. Для своего возраста он был в отличной форме и вполне еще мог не только обзавестись спутницей помоложе – для этого хватило бы и его банковских счетов в десятке стран, – но и вести себя с ней как мужчина, а не как папочка. Специально, впрочем, он никого не искал. Отъезд Терезы заставил его снова обдумывать следующие двадцать лет: он рассчитывал прожить никак не меньше.

Жизнь пенсионера на Ривьере в одиночестве или с гипотетической новой подругой не прельщала мистера Андерсона: не будет настоящего домашнего уюта, останется только скука. Значит, надо найти себе дело. Какое – более или менее понятно: за свою долгую карьеру мистер Андерсон узнал об игорном и букмекерском бизнесе достаточно, чтобы считать себя одним из лучших специалистов в мире. Сложнее решить – где.

Может быть, сильнее всего на него повлияло то, что он слышал о нынешних русских женщинах – они красивые, опасные, за деньги готовые на все; если уж семьи у него больше нет, неплохо почувствовать себя молодым. А может, дело в накатившей тоске по тем временам, когда он был королем беззаконных улиц, где смелость – а скорее, способность расчетливо рисковать – решала все. Где и стреляли, и воровали, и дружили не понарошку. Теперь войну и то специально разыгрывают для телекамер. Слишком мало осталось вокруг настоящего – крови, пота, мускулов; даже мозги скоро заменят компьютером. Его мир уходит, казалось мистеру Андерсону.

То, что он видел по телевизору и читал в последнее время про Россию, внушало ему надежду. С одной стороны, серая унылая Москва превращается в город неоновых огней (и да, там живут эти красивые, опасные, меркантильные женщины); огромные состояния сколачиваются за год-два. С другой – царит анархия, полиция заодно с бандитами, правительство погрязло в гражданской войне где-то на юге, на улицах постреливают. Это же гигантская песочница для настоящих мальчишек, думал мистер Андерсон. Здесь я мог бы напоследок проявить себя.

Нужные контакты он нашел быстро. Двое русских эмигрантов, знакомых ему по прежней жизни, вернулись в Москву, чтобы торговать американскими машинами, и заодно открыли большую службу такси. Их бизнес не интересовал мистера Андерсона, но они наверняка многое могли рассказать. А старый приятель-англичанин, всю жизнь проработавший в Вегасе и доросший до управляющего в «Сизар Пэлас», рискнул – стал в Москве владельцем нового казино.

Когда мистер Андерсон звонил знакомым в Москву, они узнавали его по голосу, но тактично не называли по имени. Англичанин, Тедди, почти сразу предложил мистеру Андерсону войти в долю и вместе с ним и местным партнером (без него тут нельзя) строить целую сеть казино. «Я больше одного заведения сразу не потяну, – объяснял он. – А надо больше. Ты бы видел этих гангстеров, этих телок, эти ставки в VIP-зале! Тут только сливки снимать еще лет десять! И главное, все легально, власти в нас души не чают, мы тут лучшие налогоплательщики!»

Обдумав это предложение, мистер Андерсон был готов согласиться. Сам он не сможет быть публичным лицом бизнеса, а значит, ему понадобится опытный, солидный, даже фотогеничный Тедди с его консервативными костюмами и британским акцентом. Кроме того, он уже начал дело и представляет себе, как устроен город, кто в нем создает проблемы, а кто решает.

Грязь и мрак, которые встретили мистера Андерсона в аэропорту и сопутствовали почти всю дорогу до гостиницы «Метрополь», не испугали гостя русской столицы. Он родился одновременно с началом Великой Депрессии и мальчишкой застал свой родной город куда более страшным, с шатающимися по улицам толпами оборванцев и заколоченными окнами магазинов.

Ближе к центру возникли в поле зрения и обещанные неоновые огни, и несколько готовых на все женщин. «Кажется, от самого аэропорта мы все время едем по прямой», – думал мистер Андерсон, глядя в окно лимузина: Тедди прислал за ним длинный «Линкольн», будто за рок-звездой, – то ли на самом деле так обрадовался, то ли хотел польстить.

В гостиничном ресторане было слишком бело и крахмально для мистера Андерсона. Он попросил Тедди отвести его в нормальный паб, и лучше пешком, а не на лимузине. Через полчаса они уже усаживались у стойки в «Рози О’Грэйдис». Здесь вполне можно было бы устроить неофициальный офис, думал мистер Андерсон, пробуя местный «Гиннесс». Тут, конечно, не «Три О» – при мысли об этом заведении американец почувствовал болезненный укол в сердце, – но вполне уютно. Вот и диванчики слегка продраны, и пол грязноват – не новодел для туристов. Что угодно можно было сказать о мистере Андерсоне, но туристом его никто не назвал бы даже здесь и сейчас.

Через полгода сеть «Кремлин Касинос» состояла уже из трех заведений, одно из которых разместилось в гостинице-высотке, а два других – действительно недалеко от Кремля. Тедди нарадоваться не мог на партнера: тот не только инвестировал в развитие, но и помогал общаться с подрядчиками – даже через переводчика те понимали, что с мистером Андерсоном лучше не шутить, – и отбирал штат. Его авторитет у персонала стал непререкаемым после бесследного исчезновения дилера из флагманского заведения на следующий день после того, как мистер Андерсон поймал его на сговоре с игроком. Дилеров вообще-то проверяют каждые двадцать минут с помощью видеокамер, но этот раньше ни разу не попадался; мистеру же Андерсону не нужны были никакие камеры, он чувствовал жульничество на расстоянии.

Местный партнер, без которого никак не мог обойтись Тедди, после разговора с мистером Андерсоном согласился уменьшить свою долю в бизнесе до символической. Партнер был авторитетный человек как раз из тех мест, где шла гражданская война, но и он быстро почувствовал, что с мистером Андерсоном может общаться только как младший со старшим. «Я таких, как ты, только в кино видел», – сказал он американцу на прощание.

Мистер Андерсон был успешен в новом качестве. Он не совался ни в какие смежные бизнесы, избегал и наркотиков, и торговли девушками – в городе хватало людей, готовых воевать за эти рынки. Он же строил понятный, легальный бизнес, просто не давал себя обкрадывать. Воровство, как он убедился, в Москве весьма и весьма распространено, и все время надо быть начеку, чтобы уважали и не раздели до нитки. Это давалось ему легко.

Но мистер Андерсон не чувствовал себя счастливым. Он так и не нашел постоянную подругу. Женщины, с которыми он проводил время, оформляли и подавали себя, как дорогой товар. Он платил, но пользовался ими с удивительной для него самого неохотой, понимая, что дело не в возрасте, а в чем-то еще.

У него не было друзей. Тедди уважал его и немного побаивался, и это чувствовалось, даже когда они выпивали вместе. Дружить с местными мешали положение и языковой барьер: учить русский он попытался, но понял, что безнадежно опоздал – слишком сложно. Впрочем, хорошими способностями к языкам он никогда не отличался.

Все пошло иначе, когда, сидя у Рози, мистер Андерсон познакомился с молодым русским, отлично говорившим по-английски. Виталий работал в каком-то банке с труднопроизносимым названием, из которого в памяти американца застрял только слог «пром». Он недавно побывал в командировке в Нью-Йорке, и его просто распирало от восхищения тем, что он там увидел. «Технологии там, понимаете? Счет открывают за пять минут! Попробуй открой тут меньше чем за 20! – орал он в ухо мистеру Андерсону, перекрикивая музыку. – По телефону деньги переводить можно! Кредитные карточки у всех есть, да по несколько, но банки денег не теряют на этом – умеют работать с любыми клиентами, и победнее, и побогаче! А мы тут, черт, отстали лет на десять минимум!» Мистер Андерсон не совсем понимал, почему такие простые вещи не даются русским банкам, но его заразил энтузиазм молодого банкира. «Если в Штатах все настолько лучше, вам не хотелось там остаться?» – спросил он у нового знакомого. «Да ни за что! Пусть дураки уезжают, а мы здесь без них скоро сделаем не хуже!» – отвечал русский.

Русское сочетание недовольства своей страной с огненным патриотизмом не удивляло мистера Андерсона, выросшего среди ирландцев. Его вообще мало что удивляло в Москве. «Неплохой слоган для Ирландской республиканской армии, – сказал он. – Только вместо дураков у них англичане».

Виталий сперва непонимающе уставился на американца, потом дошло, рассмеялся. Оба почувствовали, что подружатся. А через пару месяцев мистер Андерсон предложил помочь Виталию с капиталом для собственного банка. Тот недолго пребывал в эйфории, взялся за работу яростно и умело. Мистер Андерсон чувствовал, что не ошибся в своем московском друге и что тот давно хотел пуститься в свободное плавание, ждал своего шанса и теперь не упустит его. «Только назови банк, чтобы я мог выговорить», – попросил мистер Андерсон.

Так появился «АА-Банк». Виталий Коган назвал его так не без задней мысли: как-то в Улан-Баторе он увидел и не смог забыть вывеску «Аж Ахуйн Банк». Как он впоследствии выяснил, означало это не «Очень хороший», а «Сельскохозяйственный» (у монголов и сельское хозяйство, и экономика вообще называются одним словом с известным каждому русскому корнем). Обсуждать лингвистические тонкости с Центральным банком Виталий не собирался, поэтому в названии своего детища оставил только двойное А: это и для всяких справочников полезно, попадаешь в самое начало списка, и логотип можно сделать отличный.

Скоро мистер Андерсон почувствовал, как хорошо владеть банком. Проблемы с выводом прибыли из России исчезли, мелкие финансовые вопросы, на которые им с Тедди раньше приходилось тратить время, стали решаться сами собой. Виталий был благодарным младшим партнером и делал все, чтобы мистер Андерсон не пожалел о своем решении. Например, убеждал американца присмотреться к только что заработавшей по-настоящему в Москве фондовой бирже: такие возможности бывают раз в сто лет! Но тот отказывался. Биржа – это не его. «Я не играю в игры, в которых кто-то другой сдает карты», – объяснял он Виталию один из своих самых твердых жизненных принципов.

В 1998-м Коган – ненадолго – признал его правоту. Но после кризиса «АА-Банк» стал расти только быстрее: банки-гиганты, заигравшиеся с государством, рухнули, когда оно объявило дефолт, и настало время более гибких и юрких. Виталий был как раз такой.

Мистер Андерсон по-прежнему ничего не понимал в банковском деле, но его радовал расширяющийся благодаря Когану круг друзей. Молодые русские, с которыми знакомил его Виталий, прилично говорили по-английски и не пугались его: видали, возможно, и пострашнее на этом своем Диком Востоке, думал мистер Андерсон, отечески улыбаясь новым приятелям. Им было с ним интересно: он рассказывал пусть и тщательно отобранные, но все равно кинематографичные истории из прежней жизни. Про мафиозные семьи, продажных федеральных агентов, про знаменитого вора-ирландца, ради страсти к музейным грабежам похерившего блестящую карьеру рок-музыканта… «Неужели в Америке все вот так? Это же совсем как у нас!» – удивлялся кто-то из новых знакомых, наивно вытаращив глаза на американца. «Теперь уже не так», – с грустью отвечал мистер Андерсон.

Появилась наконец у него и подруга. Дарье было тридцать семь, и она не была ни красива в строгом смысле слова, ни опасна, ни меркантильна. Она работала юристом в «АА-Банке», но постепенно, с согласия Когана, превратилась в личную помощницу старшего партнера. Зарплату – вполне достаточную для комфортной жизни – ей платил банк, то есть, в некотором смысле, сам мистер Андерсон. Но она не нуждалась в его деньгах и, казалось американцу, искренне о нем заботилась. Ей нравилось, как он умеет рассказывать, как без видимых усилий заставляет себя слушаться, как предугадывает ее желания. Ей хотелось отплатить ему тем же, сделать так, чтобы он ни в чем не нуждался. К двухтысячному году они уже всерьез обсуждали, не пожениться ли. Мистер Андерсон вдруг понял, что не прочь завести ребенка: он чувствовал, что ему будет приятно после ужас какого долгого перерыва держать в руках маленькое, родное, пахнущее молоком…

На одной из вечеринок в доме Когана на Новорижском шоссе, только входившем в моду среди тех, кому стала тесна и скучна Рублевка, мистер Андерсон вдруг заметил, как человек постарше остальных – немного за сорок, пожалуй, – издали сверлит его взглядом. «Дарья, ты его знаешь?» – спросил он подругу. Та видела внимательного гостя впервые. Ясность внес Коган: это, сказал он, чиновник нового поколения, глава департамента в Минфине. Занимался бизнесом – черт его знает, каким именно, – но теперь решил послужить стране.

Когда гости уже стали разъезжаться, чиновник новой формации подошел наконец к мистеру Андерсону, протянул визитку и произнес:

– Я слышал о вас много хорошего, мистер Салливан, а вот лично не был знаком. Очень хотелось бы встретиться с вами, есть что обсудить.

– Андерсон, – машинально поправил его американец. – Моя фамилия Андерсон.

– Я знаю, мистер Салливан, – улыбнулся министерский. – Пожалуйста, позвоните мне, нам непременно надо встретиться.

Слегка поклонился и пошел к выходу. Джимми Салливан, он же Джеймс Андерсон, проводил его тяжелым взглядом. Он думал, что готов к такому повороту событий. На катящемся камне мох не растет, повторял он друзьям перед самым отъездом из Бостона. Те, кто не прислушался, либо до сих пор в тюрьме, либо вышли совсем недавно. Но, посмотрев на Дарью, которую, он заметил, в последнее время стало тошнить по утрам; на Виталия, громко смеющегося с гостями, – Джимми Салливан не смог представить себе, как сейчас, в 70 лет, он опять начнет все сначала. Он слишком прижился в Москве, оброс местным мхом и не хотел больше никуда катиться. Салливан спрятал визитку модернизированного чиновника во внутренний карман твидового пиджака.

Валерий Федяев так и не объяснил Салли, как он его вычислил. Фотографии ФБР, снятые в 1994-м, и более поздние «состаренные» фотороботы одного из самых разыскиваемых людей Америки были совершенно не похожи на тихого московского бизнесмена Джеймса Андерсона. Салли перестал носить очки – начал пользоваться линзами, облысел, немного обрюзг – вроде изменения не слишком заметные, но в результате, думал он, сравнивая себя иной раз с портретами в Интернете, сходства почти не осталось. Да и кто стал бы искать его в Москве? Скорее уж где-нибудь в Ирландии, где у него множество друзей, или на Ривьере, где он хотел было обосноваться до отъезда Терезы. А в здешнем хаосе казалось так легко скрыться!

Как бы то ни было, Федяев нашел его. Когда они встретились, чиновник ясно дал понять, что не намерен никак использовать свое знание. Он ничего не просил взамен, только любезно расспрашивал о московских впечатлениях, о бизнесе, о Дарье. Салливан понимал, что его шантажируют; никогда раньше он не допустил бы подобного. «Я старик», – думал он с горечью. В молодости Салли тут же раздавил бы жабу. Может, просто встал и задушил бы. Но одно из преимуществ старости – отличный самоконтроль. «В конце концов, – успокаивал он себя, – Тедди не зря говорил мне, что здесь нельзя без местного партнера».

И Федяев стал новым местным партнером. Южанин, игравший эту роль в 90-е, исчез, будто его и не было. Салливан не спрашивал Федяева, как он этого добился. В число владельцев банка и «Кремлин Касинос» вошли две новые компании с ничего не говорящими названиями. Чиновника устраивали небольшие доли – он не был ни жадным, ни требовательным, не докучал Салливану и Когану никакими просьбами. Наоборот, несколько раз в год тактично наводил на интересные окологосударственные проекты, каждый из которых приносил банку хорошую прибыль.

Федяев стриг купоны и делал карьеру; скоро он уже был заместителем министра. Женился на балерине с дорогими вкусами и сам стал интересоваться искусством. Как-то раз даже спросил Салливана про ограбление Гарднеровского музея в Бостоне:

– Вы ведь тогда, кажется, знали обо всем, что происходит в городе?

– Мне кажется, с этого случая начались мои неприятности, – честно ответил Федяеву свергнутый король Саути. – Я знал меньше, чем должен был, и это стало дурным знаком.

Он рассказал партнеру про Дейва и Джорджи, про Дега и наполеоновский штандарт.

– Не знаю, где теперь все это добро, но наверняка продано солидным коллекционерам. А вот про дорогие картины я не знаю вообще ничего. Просто не смог найти следов. И это, конечно, был позор для меня в то время. Никто, конечно, мне так не сказал, но… Таких неудач, Валерий, жизнь нам не прощает.

С годами Салли становился все более склонен к нравоучениям.

Но все же это был Джимми Салливан. Он по многим признакам догадывался, из какой норы в начале девяностых вылез Федяев, как он стал бизнесменом, а потом важным чиновником; хотя Салли почти не следил за русской политикой, кое-что он знал – а скорее, чуял, как старый обитатель джунглей. В официальных биографиях замминистра имелись пробелы и обтекаемые формулировки, которые помогали понять, как он разыскал Салливана; да и манерами Федяев напоминал американцу некоторых старых знакомых из числа федералов. А блестящий английский только дополнял картину.

Другими словами, Салли знал, с кем имеет дело. Поддерживать взаимовыгодные отношения с агентами ему было не впервой. Тот же спецагент Фланаган тогда, в прежней жизни, начал общаться с ним с позиции силы – но к концу своей карьеры ел у него с руки и в последние годы пострадал за это. Салливан читал в газетах о том, как отставного агента позорят и таскают по судам. Ему было немного жаль старого друга, но, в сущности, Фланаган дал ему лишь чуть больше, чем получил взамен. Без Салли он никогда не сделал бы карьеры и уж точно не посадил бы в тюрьму столько итальяшек, с их-то круговой порукой.

Джимми Салливан всегда старался сам сдавать карты. Да, приходилось иной раз менять колоду и партнеров. Но в главном он оставался верен себе: нет смысла жить, если не устанавливаешь правил. Вот и в этот раз у него в рукаве оставался туз. Он припас его еще до отъезда из Бостона. Как теперь было очевидно Салли, как раз для Федяева: в жизни на самом деле не бывает случайностей, твердо знал он в свои семьдесят пять.

13. Безальтернативность

Бостон, 2012

Всю короткую дорогу назад, в Бруклайн, Иван надеется, что они опоздают: приедут, а Софьи с картинами и след простыл. Не склонный к рефлексии Молинари, наоборот, ерзает на сиденье и будто подталкивает такси вперед.

– План такой, – говорит он вполголоса Ивану, когда ехать осталось всего ничего. – Не отпускай машину. Стойте на Кент-стрит у пересечения с Брук. А я пойду к дому, посмотрю, что там происходит, и позвоню, когда они станут отъезжать, – за ними придется тут же ехать, ловить другое такси не будет времени. Я скажу, куда они повернут.

– Может, лучше я к дому? – робко пытается спорить Иван.

– Чувак, ты когда-нибудь пробовал за кем-то следить?

– Нет, – честно признается Штарк.

– Поэтому не отпускай такси. Водитель, угол Кент и Брук, ждите там, хорошо?

Водитель-гаитянин хладнокровно кивает. В Бостоне таксист зарабатывает деньги не каждую смену – аренда машины и номерного медальона дорога; если клиенту нужна машина надолго, возражать не станет никто.

Звонка от Молинари нет почти двадцать минут. Сам Штарк звонить боится, чтобы не выдать напарника – мало ли, как близко Том подобрался к Софье, – так что он готов уже все бросить и идти к дому, когда телефон все-таки звонит.

– Сейчас с Брук-стрит выедет и двинется мимо вас белый вэн, номер 248PTL. Следите внимательно, куда он повернет, и поезжайте за ним. Рассказывай мне, куда едете, я тоже возьму такси и поеду за вами. Старайтесь, чтоб они вас не заметили, ОК?

Белый фургон выезжает буквально в ту же секунду и сворачивает налево. Номер Иван заметить не успевает, но уверен, что машина – та самая.

– За ними, – кричит Иван таксисту.

– Развернуться надо, – неторопливо отвечает гаитянин. Ивану кажется, что шанс упущен, но водитель, нарушая правила, сдает задом на Брук-стрит и выезжает следом за фургоном. Между ними еще две машины, так что их вряд ли заметят. Таксист широко улыбается в зеркало.

– Нескучная у тебя жизнь, мужик, – я в первый раз участвую в погоне!

– Я тоже, – отвечает Штарк кисло. – Мне нравится меньше, чем тебе, я смотрю.

В ухо ему орет Молинари:

– Куда вы едете?

– Обратно в сторону музея, как мы сегодня шли, – отвечает Иван.

– Хочешь, скажу тебе кое-что, чтобы ты не дулся на меня? – голос Молинари становится менее напряженным. – С ней какой-то мужик.

Иван медленно опускает руку с телефоном. Том в трубке еще что-то говорит, но у Ивана темнеет в глазах. У этой гнилой истории не может быть счастливого конца, думает он.

Едут они не в музей, конечно. Иван добросовестно читает названия улиц и передает Молинари. Бойлстон-стрит. Потом указатель на развязке с большим шоссе: Бостон-центр. Сторроу-драйв. В Америке указатели – одно удовольствие для близорукого человека: в очках Иван отлично разбирает их даже в движении.

– Ха, вы едете на Бикон-хилл! – веселится Молинари. – Прямо к «пингвинам», там у них гнездо! – Иван вспоминает, что «пингвинами» Том при их первой встрече назвал бостонских аристократов. Что-то ему не верится, что картины прячут в аристократическом районе. И правда, они едут дальше. Вот и еще одно шоссе, проходящее по эстакаде… Принс-стрит… указатель на Маргарет-стрит…

– Норт-энд! – восклицает сыщик. – Это, Иван, мой родной район! Прямо под носом у моей мамы они их держали, надо же…

Фургон останавливается на узенькой улочке, на которой не разъехаться двум машинам. Таксист не сворачивает на нее, а тормозит, проехав поворот. Иван торопливо расплачивается, оставляет щедрые чаевые. Он успевает лишь мельком заметить мужчину, который помогает Софье заносить в дом нечто большое, прямоугольное, завернутое в ткань. Теперь что, ждать Молинари? Пойти за Софьей и ее спутником и прямо спросить их, что происходит? Ни тот, ни другой вариант Ивану не нравится. Он вообще ненавидит варианты: лучше загнать себя в безвыходное положение и делать, что должен, так никогда не ошибешься.

От ненужных альтернатив его избавляет звонок: Федяев.

– Как все прошло, Иван? Я волнуюсь.

– Чтобы это прошло, Валерий Константинович, нужна очень сильная таблетка.

– Вам нужна помощь?

– Только ее нам и не хватало.

– Хорошо. Жду звонка.

Федяев дает отбой, и телефон тут же звонит снова. Штарк думает, что услышит голос Молинари, но это Софья.

– Ваня, нам надо встретиться прямо сейчас. Без твоего друга. Можешь приехать туда, где мы сегодня были, в Бруклайн? Через полчаса?

Вот такие ситуации Ивану по вкусу: единственно правильное решение – соглашаться.

– Конечно. А зачем? Ты же вывезла оттуда картины?

– Ничего я не вывезла. Приезжай.

Поспешая в сторону от улочки, на которой остановился белый вэн, – сейчас Софья выйдет из дома и, не дай бог, заметит его, – Иван отключает телефон. Вот-вот позвонит Молинари, а разговаривать с ним Штарк не хочет: сыщик станет задавать ненужные вопросы и постарается увязаться за ним.

Отпустив такси за пару кварталов от Брук-стрит, Штарк направляется туда пешком, когда его окликает Софья: она приехала через минуту после него. Иван останавливается, чтобы Софья могла его догнать.

– Твой приятель Молинари вернулся к дому следить за мной, – говорит Софья, глядя под ноги. – А потом ехал за моей машиной в такси. Ты ведь не знал, что он будет следить?

– Ну, я же не сторож ему, Софья, – смущенно отвечает Штарк: слава богу, она не заметила, что в такси был вовсе не Молинари.

– Зря все-таки ты его впутал, – тихо говорит она, без упрека, скорее с сожалением. – Он чуть было все не испортил. Я даже думаю – может, этот парень, которого он сегодня вызвал, никакой не реставратор.

– Тут ты ошибаешься. Я его «прогуглил», все правильно – Винсент Ди Стефано, главный реставратор Музея Гарднер. И на фотографиях он.

– Тогда подвох в чем-то еще. Хотя… Теперь это не так уж важно.

Софья отпирает дверь дома на Брук-стрит и, не разуваясь, поднимается на второй этаж. Иван – за ней. Картины разложены на полу и накрыты простынями, как утром. Софья облегченно вздыхает. Штарку хватает нескольких секунд, чтобы понять, что произошло.

– Ты сказала, что вывезешь картины, чтобы сбить с толку Молинари?

– Ну да. Он так ясно дает понять, что он в этом деле сам по себе… Я совсем не доверяю ему. Теперь все придется делать очень быстро, чтобы он не успел помешать. Ты можешь позвонить Федяеву, чтобы он передал деньги? Я готова отдать картины прямо сегодня.

– Погоди, вы договорились, что деньги он наличными, что ли, выдаст?

– Ну да. Дедовским методом. – Софья смотрит на него без улыбки. Иван не знает, слышала ли она, что из Америки теперь не вывезешь больше десяти тысяч долларов наличными без декларации и без объяснений, откуда деньги; что даже в Мексике, стране наркобаронов, теперь нельзя ни за что платить больше восьми тысяч долларов «налом». Может, и слышала, но банкам доверяет еще меньше.

Да, позвонить Федяеву он, конечно, может. Но что за мужчина был с ней в белом фургоне? И, если картины остались в доме, что за груз этот мужчина помогал Софье выносить отсюда и втаскивать в дом на узкой улочке в Норт-энде? Как спросить ее обо всем этом и не спугнуть, не потерять ее во второй раз? Находясь с Софьей в одной комнате, он уже не понимает, как мог согласиться следить за ней. И ценитель безвыходных ситуаций Иван Штарк снова принимает единственно возможное решение – не спрашивать.

– Когда все это закончится, поедешь со мной в Москву? – вырывается у него вопрос совсем другого рода.

– Конечно, – отвечает она спокойно. – Ты для меня – главная награда во всей этой истории.

Теперь уже без всяких колебаний Иван включает телефон и набирает номер Федяева:

– Принимайте работу.

– Отлично, Иван! Я в вас не ошибся. Я в Бостоне, в отеле «Тадж». Приезжайте, как только сможете, а то меня уже немного торопят.

Эта фраза и тревожная интонация, с которой Федяев ее произнес, насторожили Штарка. Торопят? Интересно, один ли Федяев в «Тадже»? В его голосе явно слышалось предупреждение, Иван в этом уверен. Сколько были готовы ждать те, с кем он договаривался об убежище?

Во время разговора с бывшим замминистра Ивану пришли аж четыре отчаянные эсэмэски от Молинари. Штарк снова выключает телефон.

– Софья, Федяев в «Тадж-отеле», предлагает приехать. Но мне не понравилось, как он разговаривал. По-моему, его приперли к стенке. Может быть, даже с ним там сидят. В любом случае тебе лучше уехать отсюда, а перед этим хорошенько здесь прибраться. Ну, там, стереть отпечатки пальцев и все такое. – Хотя какие теперь отпечатки, думает Иван, когда есть генетическое тестирование и прочие современные штуки. Надо просто скорее уезжать отсюда.

– Я сегодня уже прибралась, когда вы ушли, – улыбается Софья. – Не бойся ничего, теперь поздно бояться. Или все пройдет хорошо, или просто закончится.

– Что, если ты не получишь денег?

– Это будет как гора с плеч.

Она берет его за руки. Ивану трудно поверить ее словам, и он верит только тому, что видит: большим серьезным глазам Софьи с этими зеленоватыми ободками вокруг радужек.

– Ты серьезно?

– Абсолютно. Я вообще-то была к этому готова. А уж когда ты привел этого итальянца – тем более. Ты боишься, что я брошу тебя из-за денег? Я все равно никогда не понимала, что с ними делать. Поезжай и ничего не бойся.

– Не ходи пока домой, пожалуйста, – просит Штарк. – И отсюда уходи, только дай мне ключ. Вынь симку из телефона. Давай встретимся в каком-нибудь кабаке через три часа. Ну вот хоть в… – Как назывался бар, про который говорил Молинари днем? – «Каск-н-Флэгон», знаешь такой?

Софья кивает и встает на цыпочки, чтобы поцеловать его в губы.

Отпустив ее никак не меньше, чем через пять минут, Иван закрывает за собой дверь и в третий раз за последние четыре часа отправляется из Бруклайна в центр Бостона. «Тадж» – это в самом гнездовье «пингвинов»; кажется, самый дорогой отель в городе. Федяев точно не умрет от скромности. Зато может умереть от десятка других, более вредных вещей, иронизирует сам с собой Штарк.

По пути в «Тадж» Иван лихорадочно соображает, что делать дальше. Если на Федяева давят, если в номере с ним кто-то еще – а экс-замминистра явно намекнул на это, – подниматься туда точно нельзя. Возьмут в оборот, заберут картины, Федяева экстрадируют – к чему американцам скандал? Да и самого его никуда не отпустят до выяснения обстоятельств; возможно, ему тоже грозит тюрьма. Как бы он поступил на месте Федяева? Есть, пожалуй, только один вариант.

Подойдя к стойке ресепшн, Иван интересуется:

– Нет ли для меня сообщений? Штарк, Иван Штарк. – Нет, совсем не похоже на Бонда, во второй раз за невероятно долгие три дня усмехается этой мысли аналитик.

Чернокожий гостиничный служащий роется на полочке за стойкой и достает конверт с логотипом «Таджа»: точка над j – сверкающий бриллиант. В конверте, кроме бумаги, что-то еще – кажется, пластиковая карточка. Оставаться здесь нельзя больше ни секунды, и Иван, в очередной раз на ходу вынимая сим-карту из телефона, быстро удаляется от гостиницы в поисках какого-нибудь бара, где можно спокойно выпить пива и посмотреть, что оставил ему Федяев. Ныряет в первую попавшуюся пивную, заказывает «Сэм Эдамс», аккуратно вскрывает конверт.

«Иван, вы догадливый человек, – у Федяева бисерный, разборчивый, почти женский почерк. – В этом конверте – ключ от номера 11 в мотеле «Супер 8» в Уотертауне. Деньги там в трех кейсах: в одном $600 000, в двух других остальное купюрами по 500 евро. В долларах такую сумму было бы трудно перевозить. Передайте великолепной Софье мои извинения за это неудобство. Я рассчитываю на то, что в этом же номере вы оставите картины для моего адвоката. Видите, я вам полностью доверяю. От вашей честности зависит моя свобода, а возможно, и жизнь. Ваш В.К.Ф.».

Иван предвидел что-то подобное и теперь думает только о том, как вывезти картины из дома на Брук-стрит. У него-то нет вэна!

Ладно, доберусь, вызову грузовое такси, наверняка же это как-то здесь делается, решает он и – в который раз, он уже сбился со счета – отправляется в Бруклайн. Перед домом он обнаруживает белый фургон, номер 248PTL. Заглянув в окно, видит в замке зажигания ключ.