355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Лавейл Спенсер » Осень сердца » Текст книги (страница 2)
Осень сердца
  • Текст добавлен: 10 сентября 2016, 17:18

Текст книги "Осень сердца"


Автор книги: Лавейл Спенсер



сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Дойдя до двери в столовую, Лавиния остановилась, поправила корсет, достала из кармана юбки, платок, вытерла пот со лба, привела в порядок волосы и только после этого вышла к гостям.

Праздничный обед, конечно, совсем расстроился. Хотя гости и пытались убедить хозяев, что они ничего не поняли из разговоров на кухне, конечно, им почти все было слышно. О, женщины так изобретательны во всем, что касается светских сборищ и особенно колкостей по части хозяев! В ход идет абсолютно все – и хитрость, и умалчивание, и невинные возгласы, и все там легко и непринужденно, что Лавиния могла себе позволить расстроиться не более, как если бы она вдруг узнала, что скончалась ее портниха.

Лорна, сидя за роялем, видела, что мать держится изо всех сил. Она, приказав Дафне и Серону идти спать, весело болтала, но Лорна могла бы поклясться, что тень беспокойства все-таки проскальзывала на ее лице. Что так могло ее расстроить? Неужели это все из-за слуги – того симпатичного блондина? А между прочим, кто он? И кто должен ответить за то, что он прислуживал в столовой, хотя никто его этому не учил?

Чтобы отвлечь внимание гостей от матери, Лорна весело предложила:

– А теперь мы все вместе споем «После бала»!

Тут же Тейлор Дюваль встал позади девушки, положив руки на ее плечи, и принялся громко петь. Он был всегда готов ради нее на все, что только могло взбрести ей в голову. Другие гости, правда, не последовали его примеру, поэтому Лорна закрыла крышку рояля и, переложив гостей на мать, предложила Тейлору выйти на веранду.

– Я тоже пойду, – подпрыгнула от радости ее сестренка Дженни.

Лорна поморщилась. Для своих шестнадцати лет Дженни чересчур много себе позволяет. Ведь только этим летом Лавиния позволила ей оставаться со взрослыми по торжественным случаям, как, например, сегодняшний прием, и к тому же она никогда раньше не видела Тейлора. Тем не менее это не мешало ей таращить на него глаза при каждом удобном случае.

– А не пора ли тебе спать? – строго спросила старшая сестра.

– Мама разрешила мне остаться до полуночи.

– Ну, тогда все в порядке, ты можешь идти вместе с нами, – с усмешкой сказала Лорна.

Веранда тянулась вдоль всего фасада дома и намного уходила за угол с одного и с другого конца. Повсюду были разбросаны кресла, столы, кушетки, диванные подушки. Все сияло и изливало свет, тепло и радость, и по дому витал неуловимый аромат роз, который сохранялся всю зиму.

Сама усадьба расположилась на восточном мысе острова Манитоу, на озере Белого Медведя, которое, как будто это был лист клевера, с севера, востока и юга огибало остров. Невдалеке, на северо-западном побережье залива Снайдерс, виднелась деревушка Белый Медведь.

Из внутреннего дворика можно было попасть прямо в сад и в оранжерею, где целый штат садовников, нанятый Лавинией, круглый год выращивал цветы. И сегодня, в теплый летний вечер, они наполняли ночь неповторимым ароматом. Был июнь, кругом цвели целые сады, и фонтаны, привезенные когда-то из Италии, источали чудесную музыку струй. Молодая луна, как золотая монета, блестела в воде. Издалека доносились звуки прекрасного оркестра, изысканно и неустанно игравшего «Дон-Кихота»; залитый огнями паром, переполненный толпами народа, без устали переправлял людей к городскому причалу. Ниже виднелся собственный причал усадьбы Роуз-Пойнт, на который набегали ласковые волны озера.

Однако сегодня вечером никому не было никакого дела до этой романтической картины. Дженни схватила Лорну за руку, как только они подошли к окну.

– Лорна, что произошло на кухне? Что это все значит?

– Что за манеры, Дженни! Не следует обсуждать это при Тейлоре!

– Нет-нет, не обращайте на меня внимания. Я ведь просто старый друг семьи, и все, так ведь?

– Конечно! Лорна, расскажи…

– Ну, я всего не знаю, но одно я поняла очень хорошо: папа хотел уволить кухарку, а мама позволила ей остаться.

– Кухарку? Но почему? Всем же очень понравился сегодняшний ужин.

– Понятия не имею. Папа ведь не то что посреди званого приема, а вообще ни разу в жизни не бывал на кухне. И он, и мама орали так, словно готовы были убить друг друга.

– Да я знаю. В столовой все было слышно, правда, Тейлор?

Лорна вспомнила эту сцену, однако в этот момент на веранду вышел Тим Иверсен, и его появление прервало их беседу. Разговор тут же переключился на фотографии, которые Тим сделал во время парусных гонок, и на то, что писали в газетах по этому поводу.

Вскоре к ним присоединились остальные гости, и сестры опять не смогли выяснить, что же случилось за обедом.

Вечеринка уже кончилась, и Лавиния с Гидеоном прощались с последними гостями, а Лорна так ни о чем и не успела спросить родителей.

– Ну, говорила что-нибудь мама про сцену в кухне? – шепотом поинтересовалась Дженни, когда они поднимались по лестнице.

– Да нет же, ничего она не говорила.

– И тебе самой ничего в голову не приходит?

– Нет, ничего, но мне все-таки хочется узнать, в чем дело.

Наверху Лорна поцеловала младшую сестренку и пожелала ей доброй ночи. Дженни побежала в комнату, которую занимала вместе с Дафни, а у старшей была своя собственная спальня. В ней, несмотря на высокие потолки и огромные окна, было жарко. Лорна вынула из ушей сережки, положила их на туалетный столик, сняла и поставила у кресла туфли. Она чутко прислушивалась к звукам, доносившимся из коридора. Убедившись, что там никого нет, девушка приоткрыла дверь, минуту помедлила и выскользнула из комнаты.

Кругом было темно и тихо. В коридоре погасили лампы, потому что все, даже тетушки, уже поднялись к себе и теперь, конечно, легли спать.

В полной темноте Лорна на цыпочках прошла мимо центральной лестницы к винтовой лестнице и конце коридора, по которой можно было, пройди комнату для слуг, попасть прямо в кухню.

Остановившись на ее пороге, дочка Барнетта увидела там все те же четыре фигуры: двух служанок, кухарку и Харкена. Девушки убирали остатки ужина, кухарка резала ветчину, а Харкен подметал пол. «О Господи, а он недурен собой», – подумала Лорна, наблюдая за ним.

Наконец она поздоровалась:

– Хелло.

Все замерли. Первой спохватилась миссис Шмитт:

– Хелло, мисс.

Лорна вошла в кухню и осторожно прикрыла за собой дверь.

– Скажите, пожалуйста, а в какое время вы ложитесь спать?

– Мы пока работаем, мисс, но скоро кончим.

Лорна бросила взгляд на часы.

– Уже двенадцать?

– Завтра выходной, мисс. Сразу же после завтрака мы все пойдем в церковь. Все, что нам нужно сделать, так это приготовить холодные закуски.

– О да, конечно… – лицо Лорны озарилось улыбкой, – я и не думала, что вы так долго работаете.

– Только по торжественным дням, мисс.

В комнате воцарилось молчание. Девушки застыли с медными кастрюлями в руках. Харкен перестал подметать и молча стоял с веником в руках. Так протекли несколько секунд… Наконец кухарка спросила:

– Могу я вам что-нибудь предложить, мисс?

– О нет, что вы, я только хотела узнать, что… ну… – замялась Лорна, тут же осознав свою ошибку.

По всем канонам вопрос, который она хотела задать, был неуместен, даже с точки зрения прислуги. Какое право имела она выпытывать у этих усталых, измотанных людей, что так взбесило ее отца сегодня вечером?

– В спальне очень жарко. Нет ли у вас сока?

– Мы еще не сделали на утро, но осталось кое-что покрепче, мисс. Хотите стаканчик?

Кое-что покрепче – это шампанское с ромом, Лорне никогда не давали это пить.

– В основном, мисс, это зеленый чай с мятой, – добавила кухарка.

– Ну, если только чай… тогда большую чашку.

Кухарка повернулась и направилась к двери. Когда она вышла из кухни, Харкен решился:

– О, мисс, я могу показаться вам нахальным типом, но, кажется, я знаю, почему вас интересует то, что случилось здесь на кухне часом раньше.

Она удивленно уставилась на него.

Харкеном вдруг овладело волнение: девушка была так хороша собой, что он не мог отвести от нее глаз.

– Они поссорились из-за меня, – прямо ответил он. – Ведь это я подложил записку вашему отцу в мороженое.

– Записку? Отцу в мороженое? – Лорна невольно улыбнулась. – Неужели правда?

– Да, мисс, – бросил он на девушку короткий взгляд.

– Вы подложили записку моему отцу в мороженое? – задрожали от смеха уголки ее рта.

Она закрыла рот руками и, обратив смеющееся лицо к Харкену, спросила:

– Моему отцу, Гидеону Барнетту?

– Именно ему. – Молодой человек с. восхищением глядел на девушку.

– И что же там было написано?

– Что я знаю, как выиграть регату в следующем году.

– А что папа на это ответил?

– Он сказал: ты уволен.

– Ax… – Улыбка исчезла с лица Лорны, она быстро и внимательно взглянула на юношу, понимая, что его положение совсем не кажется смешным, и опустила глаза, но сейчас же опять подняла их и снова, не удержавшись, засмеялась. – Ради Бога, простите.

– Не берите в голову. Меня спасла миссис Шмитт. Она заявила, что, если меня уволят, она тоже не останется.

– Так что теперь вас не увольняют?

Харкен медленно покачал головой.

– А вы правда знаете, как папа сможет выиграть парусные гонки в следующем году? – Девушка бросила на Пенса заинтересованный взгляд.

– Да, конечно, но он не стал меня слушать.

– Ну, это уж само собой разумеется, папа вообще никогда никого не слушает. Вы страшно рисковали, пытаясь дать ему совет.

– Теперь-то я и сам это понимаю…

– Скажите, а как он все-таки сможет выиграть гонки?

– Изменив конфигурацию лодки. Уж я бы смог это сделать для него. Я мог бы…

Миссис Шмитт вернулась, неся чашку с прозрачным напитком бледного зеленоватого цвета.

– Вот вам, мисс.

– О, благодарю. – Девушка взяла чашку обеими руками.

Разговор стал общим, однако, несмотря на то, что кухарка стояла рядом и вежливо кивала в ответ головой, Лорна поняла, что ей не стоит больше оставаться здесь и обсуждать с ними свои семейные дела и проблемы парусного спорта. Бросив случайный взгляд на потупившихся служанок, Лорна догадалась, что эти люди только из вежливости не ложатся спать и что пора расходиться.

– Ну ладно, еще раз спасибо, спокойной ночи, – вежливо попрощалась девушка. – Спокойной ночи, миссис Шмитт.

– Спокойной ночи, мисс.

Немного помедлив, Лорна еще раз взглянула на молодого человека.

– Доброй ночи, Харкен.

Она заставила себя строго улыбнуться, потом взглянула на него уже совсем ласково и пошла к выходу. Замерев, ничем себя внешне не выдав – ни улыбкой, ни жестом, – Харкен с бьющимся сердцем жадно всматривался в ее гордый профиль и с силой сжал веник в руках. Это не его дело, конечно, но человек, которого чуть не выгнали в шею, не выбирает себе занятие. И все же, когда она взялась за ручку двери, Йенс решился спросить:

– Мисс, можете ли вы ответить на один вопрос? Мне говорили, что в семье Барнеттов три дочери, которая из них вы?

– Лорна, самая старшая, – бросила она через плечо.

«Так это Лорна», – подумал он и, стараясь скрыть волнение, спокойно произнес:

– Ну что ж, мисс Лорна, тогда спокойной вам ночи.

Но спокойной ночи не получилось. Лорна, улегшись в постель, смотрела невидящими глазами в темный угол спальни. Она старалась что-то понять, собрать мысли, заснуть. Но сна не было. Было только удивление, невозможность осмыслить, охватить происшедшее. Перед ней стояли синие глаза слуги из кухни. Неужели это тот самый человек, который имел смелость написать записку папе и посоветовать ему, как можно выиграть гонки? Когда она сама чуть ли не умирала от любопытства, пытаясь узнать секрет победы в регате; А ссора между папой и мамой, о которой еще долго будут болтать все в округе? И потом, что может чувствовать, как может спокойно думать прелестная молоденькая барышня в этот столь знаменательный для нее вечер, когда она играла гостям на рояле и хоть и на короткое время, но исполняла обязанности хозяйки дома вместо матери, чувствуя себя так, как и подобало в таком положении, когда она первый раз в жизни попробовала глоток шампанского с ромом и даже получила от этого наслаждение. А как она секретничала с Тейлором на веранде, да она была абсолютно уверена в том, что он ее точно поцеловал бы, будь они там одни!

И вся эта ночь слилась в какую-то волшебную, чарующую сказку, когда восемнадцатилетняя девушка не может просто так заснуть, ведь жизнь с такой же силой кипит у нее в душе, как в куколке, в которой будущая бабочка бьет крылом, готовясь навсегда покинуть ее ради новой жизни.

Глава 2

В своих апартаментах в имении Роуз-Пойнт Лавиния, прежде чем лечь спать, надела огромную белую ночную сорочку с длинными рукавами и, несмотря на жару, наглухо застегнула ее по самое горло на все пуговицы. Только после этого она вышла из-за ширмы, которая скорее служила украшением для ее кровати, и, не говоря ни слова, опустилась на стул. Мэтти, ее горничная, уже ждала ее у туалетного столика.

Мэтти убрала розу из органди и гребни, расчесала волосы и заплела их в одну толстую косу.

– Что-нибудь еще угодно, мэм? – спросила она.

Лавиния встала, все еще царственно величественная, несмотря на то, что лишилась своей короны. Она редко благодарила за помощь: благодарностью было жалованье, которое она платила за работу. Более того, благодарность пробуждала у прислуги самодовольство и удовлетворение, а это, в свою очередь, вызывало лень. Машинально растянув губы в улыбке, Лавиния проронила:

– Больше ничего, Мэтти, спокойной ночи.

– Спокойной ночи, мэм.

Застыв в позе идола, Лавиния подождала, пока не закрылась дверь за горничной, а затем, стоя перед зеркалом, задрала вверх ночную рубашку. Весь живот был в багровых полосах от сдавившего его корсета, которые она стала с наслаждением расчесывать, пока на коже живого места не осталось. Затем застегнула пояс трико, погасила свет и прошла в спальню.

Гидеон сидел на кровати и курил сигару с таким видом, словно он хотел запустить этой сигарой Лавинии в лоб.

Матрас был высоким, и Лавиния всегда была под прицелом, когда взбиралась на него.

– Тебе обязательно надо курить эту мерзость здесь? Воняет горелым дерьмом.

– Это моя спальня, Лавиния! И я буду курить здесь, если мне так захочется!

Она плюхнулась на кровать со своего края, повернувшись к мужу спиной и натянув простыню до самой шеи, хотя было так жарко, что у нее даже ноги вспотели. Но она все же не решалась лечь поверх простыни. Каждый раз Лавиния проделывала это, когда ее муж делал что-нибудь ей назло или лез не в свое дело, и всякий раз она задавалась одним и тем же вопросом: когда же ему это надоест окончательно?

А Гидеон продолжал дымить своей сигарой, хотя и знал, что жена не переносит запах табака, но ведь она одержала верх над ним сегодня вечером, а уж этого, простите, он никак стерпеть не мог.

«Все идет как надо, — подумала Лавиния, – двоим можно играть в одну и ту же игру».

– Я полагаю, Гидеон, что тебе надо знать о том, что миссис Шмитт отказалась работать у нас, если Харкен будет уволен, поэтому я разрешила ему тоже остаться на кухне.

За ее спиной муж разразился кашлем:

– Ты… разрешила… чтo?

– Я сказала Харкену, что его увольнение отменяется. Если этим можно удержать миссис Шмитт – пусть остается.

Ой схватил ее за плечо и опрокинул навзничь:

– Только через мой труп!

Бросив на него свирепый взгляд, Лавиния подтянула простыню.

– Ты издеваешься надо мной, Гидеон. Ты сделал из всех нас посмешище, устроил скандал посреди званого ужина, и все потому, что никто не может тебе и слова поперек сказать. А между тем только таким образом я еще могу сохранить лицо перед нашими друзьями. Ведь наша прислуга тотчас же все расскажет людям Дювалей, а те в свою очередь – дому Туфтсов, и скоро уже все будут знать, что Лавиния Барнетт не хозяйка в своем доме. Поэтому пусть миссис Шмитт и Харкен останутся, но если ты опять поднимешь бучу из-за этого и обкуришь всю спальню только из-за того, что один раз мне удалось одержать верх над тобой, я уйду в свою комнату и буду спать на кушетке.

– Еще бы, ты была бы этому только рада, так ведь, Лавиния? Тогда бы уж ты точно даже и не дотрагивалась бы до меня, даже во сне!

– Позволь мне уйти, Гидеон. Здесь страшная жара.

– Здесь всегда страшная жара, правда? Или ты страшно устала, или ты боишься, что дети или мои сестры что-то услышат. Всегда находится причина, которая тебя извиняет, правда, Лавиния?

– Гидеон, что с тобой стряслось?

В ответ он схватил ее руки за запястья, сдернул простыню и расстегнул пуговицы на поясе ее трико:

– Я еще покажу тебе, что со мной стряслось?

– Гидеон, пожалуйста, не надо. Жарко, и я очень устала.

– А мне все равно, устала ты или нет. Один раз в три месяца, я думаю, любой мужчина имеет право сделать это, а сегодня, Лавиния, как раз кончились три месяца.

Когда она поняла, что ничто на свете не сможет его остановить, она перестала сопротивляться, раскинувшись, но не как дева лесов, а как ветка орешника, у которой не стан богини, а неподвижный древесный ствол, с грубо раздвинутыми ногами, готовая покорно перенести любое бесстыдство, которое сопутствует брачным узам. В середине акта он попытался поцеловать ее, но даже сургуч не смог бы крепче сомкнуть уста Лавинии.

Закончив свой постыдный демарш, Гидеон повернулся на другой бок, вздохнул и заснул как ребенок, в то время как Лавиния осталась лежать на своей половине со стиснутыми губами и холодным сердцем.

В комнате, которую делили между собой сестры Барнетта Агнес и Генриетта, тоже стояла ширма. Генриетта присвоила себе право первой пользоваться ею, ведь это право – быть первой – было ей дано от Бога, поскольку она родилась на свет Божий раньше сестры. Ей было шестьдесят девять, а Агнес – шестьдесят семь лет, и она всю жизнь оберегала Агнес от волнений. Это было незыблемо.

– Поторопись, Агнес, и выключи лампу, я что-то устала.

– Но я должна расчесать волосы, Этта.

Агнес подошла к туалетному столику, пытаясь надеть через голову ночную рубашку. Генриетта взбила две подушки под головой, прикрыла веки и убавила яркий свет, в то время как Агнес попусту тратила время за туалетным столиком, не давая никому уснуть в комнате.

Агнес вынула из волос шпильки и начала расчесывать волосы. На свет слетелись комары и запели у нее над головой, но она не обращала на них никакого внимания. У нее были бледно-голубые глаза, красиво очерченные брови, такие же, какими они у нее были и в двадцать лет, только цвет их, наверное, изменился, если раньше они были темно-каштановыми, то теперь стали седыми. У нее было худощавое лицо и стройная фигура, которая имела свои привлекательные особенности – даже в ее весьма зрелом возрасте. Еще совсем недавно ее голос отличался нежным тембром, а в глазах постоянно вспыхивали искорки.

– Мне кажется, молодой мистер Дюваль без памяти влюблен в нашу Лорну.

– Ax, боже мой, Агнес! Ты думаешь, что все молодые люди без памяти влюблены во всех девушек, с которыми их видели вместе.

– Ну, в отношении него, я думаю, да. Ты видела, как они вместе вышли сегодня вечером на веранду?

Генриетта открыла глаза:

– Я не только видела их, я слышала, о чем они говорили. Кстати, по поводу того, что ты сказала: именно Лорна и пригласила его на веранду, и я собираюсь поговорить с Лавинией об этом. Вот уж не понимаю, что это за эпоха грядет, когда девочка восемнадцати лет ведет себя так смело! Ведь это же просто нонсенс!

– Этта, наша Лорна уже не девочка, а молодая женщина. Мне и вовсе было семнадцать, когда капитан Дирсли сделал мне предложение.

Генриетта перевернулась на другой бок и взбила подушку.

– Ах да, конечно! Ты и твой капитан Дирсли. Как ты любишь болтать об этом!

– Я никогда не забуду, как он стоял тогда в форме, сверкая эполетами в лунном свете, и… Генриетта продолжила:

– …И в перчатках белых, как зад у лебедя. Если я услышу это еще раз, Агнес, боюсь, что у меня схватит желудок. – И сердито бросила через плечо. – А теперь гаси свет и живо в постель!

Агнес продолжала мечтательно расчесывать волосы.

– Он бы женился на мне, если бы вернулся с индийской войны. Ах, он обязательно женился бы на мне. И у нас был бы чудесный дом, прислуга, три сына и три дочери, и я бы назвала первого сына Малькольмом, второго – Милдредом. Капитан Дирсли говорил со мной о детях. Он говорил, что хотел бы иметь большую семью, и я тоже. А сейчас нашему Малькольму было бы сорок, и я бы уже стала бабушкой. Только представь себе, Этта; я – бабушка!

Генриетта презрительно фыркнула.

– Ах, я и… – вздохнула Агнес. Она перестала расчесывать волосы и попыталась стянуть их хвостом.

– Заплети косу, – приказным тоном произнесла Генриетта.

– Сегодня ночью слишком жарко.

– Леди всегда заплетает на ночь косу, Агнес. Когда ты наконец усвоишь это?

– Если бы я вышла замуж за капитана Дирсли, то у меня было бы столько ночей, когда я оставляла бы свои волосы распущенными. Он просил бы меня не заплетать их, и я бы подчинялась этому.

Она завязала волосы хвостом, выключила лампу подошла к окну и бросила взгляд поверх цветника и внутреннего дворика, где розы из сада Лавинии наполняли ночь волнующим ароматом. Она подняла штору, прислушалась к музыке фонтана, глубоко вздохнула, вернулась к застеленной постели и улеглась рядом с сестрой – туда, куда она ложилась уже столько раз, сколько себя помнила.

Сквозь стену до сестер доходили громкие голоса, раздававшиеся в соседней комнате. Прислушавшись, Агнес мягко проронила:

– Ах господи, похоже, Гидеон и Лавиния все еще сражаются.

Неожиданно гул голосов прекратился, и вместо этого до сестер донеслось ритмичное постукивание в стену.

Приподняв голову, Генриетта прислушалась на минуту, потом повернулась на другой бок, еще раз ударив по подушке.

Агнес лежала на спине, глядя на ночные тени и с грустной улыбкой прислушиваясь к звукам из соседней комнаты.

В комнате, которая находилась наискосок по коридору, на постели Дафни, поджав под себя ноги, в ночных рубашках сидели в темноте Дженни и Дафни Барнетт. Дженни, уже забыв про ссору родителей, рассуждала на свою любимую тему.

– Лорне так повезло! – Дженни откинулась на спину, положив руку под голову, а ногу поверх матраса. – Он такой очаровашка.

– Я все равно все скажу маме.

– Ну нет уж, ты не станешь ябедничать, но если ты все-таки сделаешь это, тогда я расскажу, как ты курила за оранжереей.

– Я не курила!

– Курила. Серон тебя видел и все мне сказал. Ты была с Бетси Уайтинг.

– Я бы убила этого Серона!

– Разве тебе не нравятся усы и борода Тейлора? – продолжала Дженни, свесив ноги с кровати.

– Мне кажется, усы сами по себе еще ничего не значат.

Дженни только перевернулась на живот и положила щеку на скрещенные руки.

– Но не у Тейлора. – Она издала тяжелый вздох. – Господи, я бы все отдала, чтобы только стать Лорной. Серон говорит, что Тейлор поцеловал ее на прошлой неделе в розовом саду, когда они возвращались домой.

– Ну да? А вот меня бы ты не застала с Тейлором Дювалем! И ни с каким другим мальчиком тоже! Все мальчишки противные.

– А я бы поцеловала Тейлора. Я бы даже поцеловала его с открытым ртом.

– С открытым ртом! Дженни Барнетт, иди ты к черту, раз ты говоришь такие вещи!

Дженни села, скрестив ноги. Она свободно откинула назад голову так, что волосы упали на плечи.

– Нет, я еще так не целовалась. Мне Сисси рассказывала, что когда люди становятся взрослыми, то они именно так и целуются. Они даже кладут языки друг другу в рот.

– Я все расскажу маме, раз ты так говоришь!

Дженни свесила руки, а затем закинула их за голову.

– Ну и рассказывай, Сисси говорит, что все так делают.

Сисси Туфтс, ровесница Дженни, была ее лучшей подругой.

– Хорошо, а откуда Сисси это знает?

– Она уже делала это. С Майклом Армфилдом. Она говорила, что это ужасно возбуждает.

– Врешь ты все. Никто не будет делать такие отвратителные вещи.

– О, Дафни… – Дженни соскочила с кровати и на цыпочках пересекла комнату, как балерина порхает через сцену, стремясь навстречу своему принцу. – Ты еще совсем ребенок. – Она уселась на подоконник, весь залитый лунным светом, в позе умирающей оперной примадонны.

– Я не ребенок! Подумаешь, я ведь; только на два года моложе тебя!.

Повернувшись вполоборота на ягодицах, Дженни вдруг представила себе струнный оркестр, играющий Чайковского.

– Ну ладно, я знаю только одно: если кто-нибудь из мальчиков захочет меня поцеловать, я попробую сделать это. И если он захочет засунуть свой язык в мой рот, я тоже так сделаю. – Ты правда думаешь, что Лорна тоже так делает с Тейлором?

– Серон подсматривал за ними через подзорную трубу, – Дженни перестала танцевать.

– Серон с подзорной трубой? Надо сказать тетушке Агнес, чтобы она никогда больше не давала ему эту трубу. Он таскает ее повсюду, показывает всем нашим друзьям, заставляя их хихикать вместе с ним, и еще заявляет голосом прорицателя, что «глаз все знает». Это так противно!

Они замолчали, и каждая размышляла о том, как же их несведущие двенадцатилетние братья будут решать проблему поцелуев, когда эта пора для них настанет.

Тем временем Дженни прервала молчание:

– Даф?

– Что?

– Как ты думаешь, куда денется твой нос, когда ты будешь целоваться с мальчиком?

– Откуда я знаю?

– Неужели ты никогда не думала, куда он денется?

– Я не знаю. Но он же никогда мне не мешал, когда меня тетушки целовали.

– Ну, это совсем другое. Когда мальчики целуются, они делают это дольше.

После продолжительной паузы Дженни снова окликнула:

– Эй, Даф!

– Что?

– А если кто-нибудь из мальчиков захочет нас поцеловать, а мы даже не знаем, как это делать.

– Ну это как раз можно узнать.

– Почему это ты так уверена, что можно узнать? Мне кажется, нам лучше сейчас потренироваться.

Дафни поняла, куда клонит Дженни, и категорически отказалась от этого:

– Нет-нет, только не я! Поищи кого-нибудь еще!

– Но, Дафни, может быть, тебе тоже придется когда-нибудь поцеловаться с мальчиком. Ты что, хочешь выглядеть полным придурком, который даже не знает самых обычных вещей?

– Лучше я буду полным придурком, чем буду с тобой целоваться.

– Давай, Дафни.

– Ты ненормальная. Ты свихнулась на своем Тейлоре Дювале..

– Мы договоримся, что никогда никому об этом в жизни не скажем.

– Нет, – отрезала Дафни. – Я никогда этого не сделаю.

– Ты только представь себе, что Дэвид Туфтс попытается с тобой поцеловаться в первый раз и вы стукнетесь носами, и уж совсем глупо получится, когда он попытается засунуть язык в твой рот.

– Откуда ты знаешь про Дэвида Туфтса?

– Серон вытаскивает свою трубу не только когда, он следит за Лорной.

– Дэвид Туфтс никогда и не пытался меня поцеловать. Все, что он себе позволял, так это беседовать о коллекции насекомых.

– Может быть, не этим летом, но когда-нибудь все равно попробует.

Дафни размышляла только минуту и решила, что какое-то рациональное зерно в этом есть.

– Ну, все в порядке, давай. Только чур не обниматься!

– Ну конечно, нет. Мы будем это делать так же, как Сисси с Майклом. Они сидели на крыльце, когда это с ними произошло.

– Так, а что я теперь должна делать? Подойти туда и сесть около тебя?

– Конечно.

Дафни спрыгнула с кровати и уселась рядом с сестрой на подоконник. Они сидели рядышком, касаясь ногами пола, а их волосы блестели в лунном свете. Они взглянули друг на Друга и захихикали, затем замолчали, и, конечно, ни одна из них не сделала ни одного движения.

– Как ты думаешь, закрывать глаза или нет? – спросила Дафни.

– Думаю, да. Это может слишком смутить, если целоваться с открытыми глазами, все равно что рассматривать рыбий глаз, когда ты снимаешь рыбу с крючка.

– Ну, тогда давай живее, а то я чувствую себя полной дурой, – сказала Дафни.

– Хорошо, закрой глаза и чуть-чуть наклони голову в сторону.

Они обе отклонили головы и сморщили свои губки так, что они стали похожи на кончик колбасного батона.

Они едва коснулись друг друга губами, как сразу отринули назад и открыли глаза.

– Ну и что ты думаешь? – выдохнула Дженни.

– Если все поцелуи похожи на этот, так я лучше буду смотреть коллекцию насекомых Дэвида Туфтса.

– Ты разочарована, да? Как ты думаешь, может, нам попробовать еще раз и коснуться языками? Дафни с сомнением покачала головой.

– Ну ладно, давай, но сначала вытри насухо свой язык ночной рубашкой.

– Хорошая идея.

Обе стали энергично вытирать свои языки, затем быстро наклонили головы, закрыли глаза и поцеловались так, как, им казалось, только и можно было это сделать. После двух секунд поцелуя от смеха в носу у Дафни что-то заурчало.

– Прекрати! – воскликнула Дженни. – Сейчас твои сопли попадут на меня! – И тоже засмеялась.

Дафни плевалась в подол ночной рубашки и терла свой язык так, будто проглотила яд.

– О, это ужасно! Если все поцелуи похожи на этот, так я лучше съем всю Дэвидову коллекцию!

Они, держась за животы, весело хохотали, сидя на подоконнике, залитом ярким светом луны. Подложив под спины свернутые подушки, они как бы сливались с теплым ночным бризом, дувшим в открытые окна, и казалось, что это уже не маленькие девочки, а юные эльфы, начинающие жить, может быть, странной, но такой глубокой, чудесной внутренней жизнью, такой полной, что оживляется все вокруг, приобретая необычайно яркий свет и глубокий, бездонный смысл. И в этом мягком воздухе, полном странных летних ароматов, в этой тишине, темноте, в этих ярких, будто теплых звездах чувствовалось тайное и страстное брожение, угадывалась жажда материнства и расточительное сладострастие земли – наступала новая пора их жизни, пора женственности, а сами они должны были превратиться в милые земные существа, знающие все и ничего не боящиеся. А о первой попытке поцелуя они потом весело расскажут своим детям. Через некоторое время Дженни, рассматривая звезды, промолвила:

– Думаю, то, что нужно, получается только тогда, когда целуешься с мальчиком.

– Я тоже так думаю, – согласно кивнула Дафни, тоже глядя на звезды.

Внизу ласковые волны озера накатывались на песок. Лягушки задавали ночной ритм своим диссонансным пением. Из садов, расположенных еще ниже, доносился аромат роз и мелодия фонтанов. Вдалеке слышались не нарушавшие тишины гудки поезда, заполненного толпами людей, которые возвращались из Сент-Пола. Дженни и Дафни наконец-то потянуло ко сну, хотя их языки ощущали вкус не ласковых любовных поцелуев, а их собственных ночных рубашек.

В комнате, освещенной лампой как световая камера маяка и сплошь увешанной морскими принадлежностями, в постели на спине лежал Серон Барнетт. Его кровать напоминала морскую шлюпку: в изголовье и в ногах она имела форму корабельного штурвала. Правая лодыжка Серона покоилась на левом колене, а пижама плотно облегала бедра. В правой руке мальчик держал подзорную трубу, вытянутую на всю длину, которую он вращал во все стороны, издавая при этом звуки автоматной очереди. Прошлой зимой он изучал Гражданскую войну и все еще находился под впечатлением битвы между «Монитором» и броненосцем южан «Мерримаком».


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю