Текст книги "Жила-была одна семья"

Автор книги: Лариса Райт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Вы, наверное, девушка Самата? Проходите скорее! Саматик о вас столько рассказывал!

Ира и смутилась и обрадовалась одновременно. Сама она еще не успела поделиться историей о вспыхнувшем романе ни с Сашей, ни с мамой и никак не ожидала от Самата такой откровенности. А уж тем более не могла предположить, что он не просто поставит своих близких перед фактом ее существования, а станет рассказывать какие-то подробности об их отношениях. «Что ж, по крайней мере, судя по выражению лица его мамы, можно надеяться на то, что он еще не успел доложить о финале нашей последней встречи. Уже хорошо».

– Так я не ошиблась? – Женщина была сама любезность. Она чуть посторонилась и шевельнула рукой в приглашающем жесте.

– Нет, – выдохнула Ира и скользнула в квартиру.

– Раздевайся, сейчас будем чай пить. Тапки в шкафчике у зеркала, впрочем, можешь и не разуваться, я сегодня полы не мыла. Самат, к тебе пришли. – Быстро произнеся скороговорку, она удалилась, видимо, в сторону кухни, оставив Иру одну искать тапочки, поправлять прическу и теряться в догадках, за какой же из двух закрытых дверей, выходящих в коридор, скрывается Самат.

А он и не думал обнаруживать свое присутствие и выходить ей навстречу. Конечно, он слышал слова матери. Конечно, понимал, что Ира собиралась просить прощения. И конечно же, прощение надо было заслужить хотя бы несколькими минутами растерянности и беспокойства. Впрочем, первоначальное смущение Иры уже потеряло свою остроту. Несколько угас и порыв, не отпускавший ее всю дорогу до его дома. Теперь, как это часто бывает с теми, кто чувствует свою вину и собирается ее загладить, ей больше всего на свете хотелось оттянуть неприятный момент неизбежного и нелегкого объяснения. Оправдание своему промедлению она нашла без труда. Не всякий раз человек, оказавшийся в чужом доме, получает возможность внимательно осмотреть окружающую обстановку. Во всяком случае, в тот день, когда Ира приносила Самату диск, она была настолько увлечена идеей развития отношений, что вопрос о том, где они будут развиваться, ее совершенно не занимал. Тогда ей важно было знать как. Экскурсию по квартире Самат тогда устраивать не стал, и теперь Ира, глядя в зеркало, разглядывала вовсе не свое отражение, а те предметы, существование которых во время того, первого визита осталось ею не замеченным. Помнила, что коридор был достаточно просторным. Про шкафчик с тапками, размер которых ей тогда приходилось подбирать. Она была уверена в том, что на вешалке висели куртки, на стойке у зеркала – зонты, а на стенах… На стенах тоже что-то висело. Если бы ее спросили, она бы неопределенно махнула рукой. Какая разница! Картины, керамические тарелки, декоративные панно или прочая ерунда, что люди скупают в сувенирных лавках.

Вот Саша, например, собирает кукол. Нет, Ира вовсе ничего не имела против, но у всякой коллекции, по ее разумению, должно быть строго определенное место. По мнению остальных домочадцев, таковое, конечно, имелось. Куклы не валялись беспорядочно по всей квартире, а лежали на кровати, сидели и стояли на полках, висели на люстре, болтались на занавесках, и исключительно в Сашиной комнате. Если бы не одно «но». Не было ни Сашиной комнаты, ни Ириной. Была комната девочек. И Ире уже много лет приходилось мириться с подобным соседством. А уж когда сестра сама научилась этому мастерству, и коллекция стала пополняться практически еженедельно, Ира твердо решила, что никогда и ни за что не будет ничего собирать в своем доме, а для украшения стен будет использовать исключительно обои. Ну можно, конечно, повесить бра или, на худой конец, парочку фотографий, но никаких постеров, репродукций, статуэток и миниатюр. Ее гнездышко ничем не должно напоминать склад ненужных вещей. В ее квартире каждая вещь будет функциональной. А сама квартира станет отличаться от тех загроможденных, сдавливающих отсутствием свободного пространства домов, в которых Ире приходилось бывать.

Стены в квартире Самата девушка прежде не рассматривала, но память услужливо подсказывала, что пустотами они не зияли. Прежде Ира не стала бы заострять внимание на мелочах, украшающих обои, но теперь, не зная, с чего начать свой несанкционированный осмотр, все же скользнула взглядом по вещам, отражающимся в зеркале поверх ее головы. Хотела пробежаться мимоходом – не получилось. Первая же странность заставила глаза притормозить, задержаться на металлическом кувшине с длинным носом, ручкой и крышкой. «Зачем в прихожей кувшин?» Впрочем, этот вопрос вполне можно было адресовать не только сосуду для воды, но и другим предметам, которые неожиданно приковали к себе ее внимание: тканевая картина с вышитым непонятным узором, несколько полотенец, по неизвестной причине приколотых к стене, какие-то матерчатые украшения, которые на стенах почему-то смотрелись не менее органично, чем в шкатулке или на шее какой-нибудь модницы. Все эти вещи объединяла – она вдруг это поняла – принадлежность к определенной национальной культуре. Они были не просто старыми или ветхими, они хранили историю. Ира не могла знать наверняка, но интуитивно почувствовала, что каждый предмет находился на своем месте и служил напоминанием о том или ином событии в жизни семьи или, возможно, о каком-то человеке.

Позже она узнала от Самата, что кувшин, называемый кумганом, первым встречал гостей дома, дабы всякий входящий мог оставить (смыть с себя) все плохое, случайно принесенное в квартиру, еще в коридоре. Конечно, на самом деле сосуд никогда не снимался с полки, но его присутствие должно было напоминать и хозяевам и гостям о том, что в это жилище принято входить с чистыми руками и с чистыми помыслами. Витиеватый узор именовался шамаилем и представлял собой графическое изображение мечети. Обычно на татарских шамаилях арабской вязью рисуют религиозный текст. Рисунок в доме Самата сообщал о том, что его обитатели не являлись яростными приверженцами мусульманских обычаев и традиций, но хранили память о своих предках и чтили национальную культуру. Полотенца когда-то вышивала его бабушка. Одно из них она преподнесла жениху после сватовства, а второе в день свадьбы. Эти собственноручно кропотливо расшитые кусочки ткани должны были не только продемонстрировать трудолюбие молодой жены и ее любовь к рукоделию. Полотенце становилось символом прочной связи жениха с невестой и служило своеобразным оберегом тепла, уюта, взаимопонимания и любви. Про украшения Самат объяснить не смог. Возможно, они как раз и были теми милыми вещицами, которые не несут никакой функции. Но обо всем этом она узнала позже, а пока…

Пока подробности оформления интерьера этой квартиры оставались для нее загадочными. И тайн, хранимых предметами, которые она так внимательно рассматривала, она пока не знала. Но чувствовала интуитивно, что в их расположении не было хаоса, тут царил порядок, ощущалась абсолютная строгость и выверенность расстановки вещей.

Ире вспомнился дом грузинской бабушки, где самой большой провинностью всегда считалась неосторожность в обращении с бесценными реликвиями, доставшимися в наследство от предков.

– Ты можешь взять, посмотреть и положить на место, – строго говорила бабушка и всегда добавляла: – На место – это значит именно туда, откуда взяла. – И девочка помнила, что красивый глиняный ковш должен висеть на втором гвоздике от окна и оставаться неприметным, а корявая кочерга, от которой давно не мешало бы избавиться, обязана занимать центральное место посередине стены и непременно бросаться в глаза, «чтобы прапрабабушка Софико видела с небес, как свято ее потомки относятся к своим корням». Статуэтка с изображением Торнико Эриставе ^[5] 5
  Известный грузинский военачальник, герой, прославляемый Грузинской православной церковью.


[Закрыть]располагалась не просто на средней полке буфета, а исключительно в правом дальнем углу, а в левом всегда лежала засохшая сморщенная веточка – память о первом урожае, что муж Софико снял со своих виноградников. И если какой-нибудь несчастный случайно менял местами веточку и воина, бабушка устраивала скандал и как минимум неделю не обращала на провинившегося никакого внимания.

А потом ничего этого не стало: ни бабушки, ни дома, ни коллекции. Хотя дом, возможно, и стоит, но вряд ли новые хозяева используют в качестве украшения стен старую, ржавую кочергу и рассохшийся, давно не играющий музыкальный инструмент. Зачем они нужны чужим людям, если даже свои от них отказались?! Родители предпочли забрать из бабушкиного дома постельное белье и сервиз и судьбой остальных вещей никогда не интересовались. Наверное, если бы папа проявил желание или настойчивость, мама позволила бы ему хранить на балконе или в гараже «всю эту рухлядь» (именно такое название бабушкиным реликвиям считала она наиболее подходящим, и никто с ней не спорил). К тому же папа был больше озабочен судьбой страны, а не отдельно взятого дома. Когда бабушки не стало два года назад, мама не настаивала на его продаже, даже пыталась отговорить отца:

– Сашура и Вовка еще могут туда ездить с удовольствием.

– С кем? С тобой? Ты с ума от скуки сойдешь без телефона, телевизора и театра.

– Телевизор, в конце концов, можно купить. И потом, они могут пожить и с Ирой. Она уже достаточно большая.

– Вот именно. Она – большая, и интересы ее выросли из масштабов грузинского селения. А ты хочешь испортить ей каникулы, отправив в тмутаракань.

– Я просто предлагаю не спешить с продажей. Мало ли как жизнь сложится.

– А я бы, милая, как раз поторопился, пока проблема не усугубилась юридическими сложностями.

– Что ты имеешь в виду?

– Отсутствие единого государства. Все к этому идет, поверь! Когда-нибудь дом в Грузии может обернуться обузой, от которой лучше избавиться.

И они избавились: от дома, от кочерги, от веточки – от прошлого.

Тогда это Ире казалось правильным. В конце концов, и квартиры не резиновые, чтобы хранить бесчисленное количество вещей, и люди не железные, чтобы пропускать через себя поток чужих переживаний, и память не бесконечна и не безгранична…

– Чай почти готов, – донеслось из кухни, и девушка стремглав бросилась к двери, которая, как она предположила, вела в комнату Самата.

Объяснения были услышаны, извинения приняты, ссора забыта. Чашки дымились ароматом корицы и гвоздики, пиалы ломились от изобилия самого разного варенья, а мама Самата лучилась дружелюбием:

– Я так рада, так рада, что Саматик наконец вышел из подполья. Разве можно скрывать от мамы такую красавицу. Ай, нехорошо! – И она задорно грозила сыну пальцем, и все подкладывала Ире варенья, и легонько дотрагивалась в восхищении до ее распущенных волос.

Ира смущенно улыбалась, краснела и все смотрела на Самата, который, в свою очередь, не мог оторвать взгляда от матери. И в этом взгляде читались одновременно и изумление, и настороженность, и недоверие, и облегчение. И радость. Такое поведение явно казалось ему необычным. Ира истолковала это по-своему: скорее всего, она оказалась первой девушкой, чью кандидатуру одобрила эта женщина.

– Я понравилась твоей маме, правда? – спросила она чуть позже, когда они снова оказались в его комнате.

– Ты всем нравишься.

– Мне показалось, тебя удивила ее реакция.

– Тебе показалось, – с нажимом ответил он. – Ладно, давай-ка приступать к исполнению твоего обещания.

У Иры не было другого выхода. Он лишил ее возможности продолжить допрос. Пришлось лишь слегка передернуть плечами, демонстрируя полную осведомленность в том, что с ней просто не желают делиться, и согласиться понуро:

– Ладно, давай.

В качестве искупления своей вины она предложила Самату научить ее играть в шахматы, и теперь он собирался посвятить себя именно этому занятию.

Тот первый урок так и остался последним. Больше в доме Самата она никогда не была, а шахматы, к которым раньше относилась совершенно равнодушно, с тех пор просто возненавидела…

…Она давно уже миновала и шахматистов, и пруды, и Грибоедова, прошла Главпочтамт, спустилась по Мясницкой, заглянула в большой книжный и теперь стояла у полок, перебирала издания. Она любила, хотя и редко удавалось, проводить здесь время. Необязательно было что-то покупать. Она читала названия, проглатывала аннотации, рассматривала обложки и иллюстрации, запоминала имена новых авторов. Иногда в ресторанах, изучая меню, она по составу знакомых ингредиентов вдруг ясно ощущала вкус блюда с диковинным названием. Так и в книжной лавочке она иногда испытывала чувство удовлетворения, радости от прочитанного романа, который лишь несколько минут подержала в руках.

– Возьмите, не пожалеете! – произнес над ней звонкий девичий голос. – Все-таки фильм – это фильм, а книга есть книга. Она всегда наполнена деталями, которые в кино опускаются.

– А что, и фильм такой есть?

– Ой… – юная продавщица растерялась. – Вообще-то я думала, вы знаете. Понимаете, – тут же спохватилась она (уличать покупателя в невежестве, даже если он спрашивает, кто написал «Евгений Онегин», категорически запрещалось), – это, в принципе, уже не новинка. Книга нашумевшая и популярная, но вышла несколько лет назад. А сейчас картину сняли. Там Джулия Робертс играет и Хавьер Бардем. Он еще на Пенелопе Крус женился летом. Вы, кстати, слышали, что она беременна? – Ире хотелось бы узнать, кто именно был в положении: Робертс, Крус или кто-то еще, но поток информации и не думал иссякать. – Так вот, после экранизации всегда появляется вторая волна желающих приобрести книгу. Я думала, вы из их числа.

– Нет, – мягко ответила Ира. – А что, книга хорошая?

– Да вы почитайте! По плохим-то разве будут кино снимать?!

Ира как раз была уверена в том, что и из плохого романа можно сделать шедевр, гениальную литературу испортить неудачной экранизацией, но спорить не стала. Повертела в руках книгу, постаралась запомнить название «Есть. Молиться. Любить» и вернула ее на полку. Пока ехала домой на метро, все думала, что произойдет, если к еде и любви она прибавит в своей жизни молитву, и произойдет ли вообще что-нибудь. Надо же – и книга давно вышла, и кино сняли, и Джулия Робертс на афишах, а Ирина Миронова только и делает, что статьи читает да по бульварам разгуливает. Нет, еще она ест, и даже килограммы набирает, и клянется отказаться от сладкого, потому что в сорок лет каждая съеденная конфета исчезает с бедер гораздо медленнее, чем она же в тридцать. Кроме того, она любит. И пускай она сейчас трясется в московском метро, а не изучает маршруты парижского метро, любовь ее от этого не исчезла, не уменьшилась и не иссякла. Осталось только научиться молиться.

17

Самат вернулся из Парижа окрыленным, полным сил и готовым на любые подвиги. Семинар вопреки ожиданиям получился довольно интересным, его докладу аплодировали, его мнением интересовались коллеги, а журналисты нескольких иностранных научных изданий даже брали интервью. Да, поездка обернулась совершенно иной, нежели он ожидал. Ира отказалась ехать, и романтический Париж был заменен на деловой. Хотя организаторы семинара постарались сделать досуг участников разнообразным: в программу входили и ужин на Сене, и обзорная экскурсия по городу, и чудесные несколько часов в Версале. От ужина он отказался: река, корабль, музыка и Париж – то изысканное сочетание, которое целесообразно впитывать в компании, отличной от доброй сотни математиков, рассуждающих под «Une vie d`amour» – «Вечную любовь» Шарля Азнавура – о гипотезе Пуанкаре и гении Перельмана, а не танцующих с прекрасными дамами. На обзорную экскурсию тоже не поехал: зачем тратить время на прослушивание монотонного голоса, излагающего давно известные факты. Известные, конечно же, не всем, а только ему. Ведь он так обстоятельно готовился к этой поездке, так хотел поразить Ирину, что теперь мог лично заменить любого из самых начитанных и образованных гидов. В Версале он тоже бывал, но от очередной экскурсии в этот замок отказываться не стал. Только за группой ученых, семенящих вслед за гидом мимо парадных портретов Людовика XIV и его жены Марии-Терезы, он не пошел. Путешествие по королевским покоям, созерцание утвари, росписей, роскоши, вовлечение в эпоху не входили в его планы. Он не любил все эти разговоры вроде: «Представьте себе! Окунитесь! Прочувствуйте!» Прочувствовать, по его разумению, можно было только то, что человек пережил сам. И Самат отправился это делать: вышел в сад, спустился с анфилады, подбежал к главному фонтану и очутился… в Петергофе.

– Чудо! – Ира восхищенным взглядом провожала водяную лестницу, спадающую от «Самсона» к Финскому заливу. – Это даже лучше мостов, – говорила она завороженно, а он радовался: теперь вырисовывался призрачный шанс избежать очередного развода мостов над Невой. Все-таки перспектива ночевки на скамейке, даже в обнимку с любимой девушкой, его не слишком устраивала. Самат, конечно, в этом не признавался. Ира бы непременно надулась, начала бы обвинять в отсутствии чувств, и ему пришлось бы сознаться, что боится он вовсе не неудобств или холода, а возможности оказаться в месте гораздо более неприятном, чем лавочка питерского парка. Во всяком случае, он был твердо уверен в том, что, хоть ему и разрешили в учебное время сорваться и поехать в Питер, все же приключения, закончившиеся приводом в милицию, не должны вызвать бешеного восторга у родителей.

Самат хорошо помнил тот вечер, когда Ира пришла извиняться. Он так долго и нудно заставлял ее учиться играть в шахматы вовсе не из вредности. Просто в то время, когда она обиженно сопела и хмурила брови, размышляя над очередным неудачным и бессмысленным ходом, ему открывалась возможность спокойно подумать и осмыслить ситуацию. Он тоже сводил брови, что-то шептал себе под нос и открывал рот лишь для того, чтобы сообщить нерадивой ученице об очередном промахе. Если бы они нашли другое занятие, Ира непременно заметила бы неладное, стала бы выяснять причину его внезапной задумчивости, искать объяснение настороженности, и он, конечно, не устоял бы перед натиском ее широко открытых глаз, звенящего голоска и требовательных интонаций. Не выдержал бы и все рассказал – переложил бы свои переживания на нее, а это совсем не по-мужски. К тому же у него появилась надежда, что переживать вовсе и не потребуется: надежда, конечно, робкая, призрачная, но от этого еще больше требующая проверки. Именно поэтому тогда, в первый и последний раз в жизни, он испытывал желание побыстрее расстаться с Ирой и не стал протестовать, когда она оттолкнула шахматную доску и скучающим тоном сообщила, что уже поздно. Он так старался не выдать своего волнения и напряженности, что всю дорогу до ее дома болтал без умолку о каких-то глупостях только для того, чтобы не наступила пауза. Его раскованность и болтовня девушку не смущали, она была довольна тем, что кавалер, заставлявший ее битых два часа искать смысл в перестановке деревянных фигурок и монотонно объясняющий правила этого занятия, неизвестно почему называемого игрой, наконец избавился от скучного менторского тона. Ее Семка снова превратился в веселого, интересного и неординарного спутника, владеющего умением развлекать представительниц прекрасного пола.

Время близилось к полуночи, и столь поздний приход домой определенно должен был вызвать недовольство родителей. У подъезда она быстро чмокнула Самата и убежала, не подумав о том, что и он не стал ее удерживать, уговаривать побыть с ним еще пять минут, рассказывать анекдот на прощание и говорить до свидания каждому пальчику, нежно целуя ноготки. Он торопился. Он хотел вернуться домой и узнать, что на самом деле означала любезность матери: пыль в глаза или серьезный настрой?

– Мам, мне показалось, или ты правда не возражаешь? – выкрикнул он, едва переступив порог квартиры.

– Ты о чем? – мать показалась из кухни, вытирая руки о передник. – Что случилось? Чем кричать, лучше иди поешь. Я только что эчпочмак ^[6] 6
  Закрытый пирог с бараниной и картошкой.


[Закрыть]из духовки достала. И отца позови, если он не уснул, конечно. А если спит, не буди! У него завтра какая-то важная конференция.

– А эчпочмак?

– Не пропадет. Поверь, испорченный сон гораздо хуже вчерашнего пирога. Все. Вымой руки, загляни к папе и приходи. Потом поговорим.

«Поговорим, – у Самата учащенно забилось сердце, – значит, она все поняла. Значит, ей есть что сказать».

Он никак не ожидал, что отец будет спать. Профессор Салгатов, как правило, возвращался с работы поздно, но всегда находил время для общения с семьей. Каким бы усталым ни был, не забывал поинтересоваться домашними новостями, успехами и неудачами сына. Каждый день он придумывал новые слова восхищения и одобрения внешнему виду своей жены и ее кулинарным способностям. Каждый вечер делился событиями и переживаниями прошедшего дня, обсуждая с семьей происшествия не только их внутреннего мирка из трех человек, но и сюжеты из мира внешнего, которые врывались в их кухню вместе с выпусками новостей. Самат особенно любил слушать отца в такие моменты. Профессор Салгатов, если и не имел четкого ответа на какой-то вопрос, всегда обладал мнением и аргументами, это мнение подкрепляющими. Самат знал, что к отцу можно обратиться по любому поводу и не бояться услышать в ответ: «не знаю», «решай сам» или «меня это не интересует». Кроме того, в отличие от многих учителей его отец никогда не разговаривал ни со своим сыном, ни со студентами назидательным или покровительственным, или, тем более, снисходительным тоном. Самат гордился отцом. Ему казалось, что не существует такой области жизни, в которой тот бы не разбирался, не было такого понятия, определения которому он бы не нашел.

Тогда они, как и все, смотрели съезд народных депутатов и с живым интересом следили за выступлениями Ельцина. Самат всегда с нетерпением ждал возвращения отца, чтобы засыпать его очередной порцией вопросов о том, что было, что есть и что будет. Папа всегда начинал объяснять с экскурса в историю, и вместо коротких прописных истин в ответ сын обычно получал целое изложение длинного ряда причинно-следственных связей. Сегодня днем молодой человек как раз обсуждал с однокурсниками тему возникновения в странах харизматичных лидеров. Они так и не пришли к единому решению и не смогли четко объяснить ни себе, ни друг другу, какие обстоятельства должны сложиться в государстве и какое количество времени они должны продолжаться, чтобы из ниоткуда возникла личность, способная перевернуть ход истории. Почему Горбачев появился именно пять лет назад, а не раньше, и из-за чего теперь его реформы изживают себя? Почему система, работающая бесперебойно более полувека, именно сейчас превратилась в устаревшую? Отчего терпение людей, безропотно принимающих власть столько лет, вдруг закончилось? Или не вдруг? Или не случайно? Или закономерно? Он ждал разговора с отцом, но прибежала Ира, мама продемонстрировала радушие, и молодой человек моментально выкинул из своей головы политику. Разрушение страны имело слишком мало значения для того, кто собирался строить любовь.

И теперь, тихонько приоткрывая дверь в кабинет отца, Самат тайно надеялся на то, что тот спит. Хотелось поговорить с матерью наедине, и молитвы его были услышаны. Папа спал на маленьком кожаном диване, не сняв костюма и не развязав галстук.

– Спит, – сообщил Самат, заходя на кухню.

– Пускай! – откликнулась мама, но от него не ускользнуло секундное движение ее бровей к переносице.

«Все-таки расстроена, что папа не попробует свежего пирога», – решил Самат по молодости лет. Он был поглощен жизнью. Мама была еще достаточно молода и красива, папа умен и образован. Он чувствовал себя уверенно и защищенно за их плечами, и мысли о том, что когда-то этой поддержки может не стать, пока не часто его посещали.

Зато все чаще об этом думала женщина, резавшая пирог. Она тоже привыкла во всем полагаться на мужа, и в последнее время ее беспокоили изменения, происходившие с ним. Он стал больше уставать, это очевидно. Еще год назад и представить было невозможно, что он уснет, не поужинав, а главное – не поговорив с ней. А теперь все чаще: «Солнышко, я прилягу ненадолго в кабинете». И спит до утра. А если разбудить, начнется бессонница, а не трогать – так с утра все кости болеть будут: диван маленький, узкий, тело затекает, спина немеет. Вот и выбирай, что лучше…

– Мам, ты где?

– А?

– Ты сейчас тарелку разрежешь. Уже в пятый раз по одному месту ножом чиркаешь.

– Я… Ты хотел о чем-то поговорить.

– О ком-то. Об Ире.

– Приятная девушка.

– И все?

– А этого недостаточно? Должно быть что-то еще?

– Не знаю. – Самат растерялся. Отзыв матери был, конечно, сдержанным, но вполне положительным. Чего еще хотеть?

– Ты же не собираешься на ней жениться? – произнесла мать, кладя ему на блюдце большой кусок пирога.

«Вот оно. Началось».

– А если собираюсь? – На самом деле такие мысли его пока не посещали. Конечно, встречаются в природе люди, готовые бежать в ЗАГС через два дня после знакомства, но, как правило, такая поспешность ничем хорошим не заканчивается. Самату нравилась Ира, он был влюблен, но создавать семью пока не собирался. Его вопрос был обычным вызовом бунтующего юного сознания против диктатуры старших. Мать, однако, вопреки ожиданиям, отреагировала ровно. Она вообще, казалось, разговаривала вовсе не с ним, а с самой собой о чем-то абсолютно далеком от его отношений с какой-то там девушкой. Она лишь пожала плечами, ответила, мягко улыбнувшись краешком губ:

– Собираешься – еще не значит женишься.

Он хотел уже ринуться в бой, но мама добавила:

– Ну а если женишься, значит, так тому и быть.

Если бы он в этот момент жевал, то непременно бы поперхнулся. Он уставился на мать неверящим взглядом. Он оцепенел.

– Ты серьезно?

– Вполне.

– Не шутишь?

– Да нет же!

Он никак не мог поверить:

– Что? Что изменилось, мам?

– Ничего, – ответила она спокойно. – Ты ешь, остынет ведь.

– Но ведь раньше ты…

Она не дала договорить, перебила, сказала негромко, но твердо, с каким-то излишним пафосом, появляющимся в ее голосе всегда, когда речь заходила о действительно важных принятых ею решениях:

– Запомни, сынок, простую истину: я никогда, никогда в жизни не наступаю на одни и те же грабли. Все ужасное, что пройдено один раз, не должно повториться! Никогда не должно, слышишь?

Он слушал, слышал и отчаянно боялся дышать слишком громко. Еще свежи были воспоминания о недавних скандалах, сотрясающих стены дома, когда его старшая сестра засобиралась замуж за русского. Мать, казалось, делала все, чтобы не допустить этого брака: сначала вежливо молчала и хмурилась, потом начала мягко высказывать свое отношение к выбранной кандидатуре, затем пробовала настаивать, увещевать, запрещать. В конце концов она перестала соблюдать приличия: открыто звонила родителям жениха и ему самому, убеждая отказаться от невесты, для самой невесты сочиняла гадости о будущих родственниках, запирала «непутевую» дочь дома и грозила вечными проклятиями в случае ослушания. Такое поведение будущей тещи не могло не насторожить и противоположную сторону. В ответ тоже посыпались нелицеприятные отзывы, начались звонки с требованиями оставить детей в покое, советами обратиться к психиатру и сообщениями о том, что еще неизвестно, заслуживает ли доченька такой сумасшедшей мамаши их драгоценного, замечательного, умного и абсолютно нормального сыночка. Неизвестно, чем закончилась бы подобная драма из серии «Монтекки – Капулетти», если бы в конечном счете также не испытывающий никаких положительных эмоций по поводу предстоящей свадьбы отец Самата не приструнил жену. Самат хорошо помнил тот разговор. Помнил даже не суть, а то, что родители спорили при них, чего обычно никогда не случалось. Авторитет отца был своеобразным культом в их доме. Маленьким Самат воспринимал это как данность, как неоспоримую и непреложную истину. Когда немного подрос, начал спрашивать себя, чего на самом деле было больше в этом постоянном преклонении матери перед отцом: искренней любви или благодарности за то, как сложилась ее жизнь.

Отец был старше ее на двадцать лет. Когда она родилась, он уже три года как покинул родную деревню под Казанью. И не просто покинул, а уехал учиться в Москву. Односельчане сравнивали его с Михайло Ломоносовым, считали местной достопримечательностью, которую не иначе как сам Аллах наделил жаждой к знаниям еще до рождения. Теперь ребят, которым от природы дано понимать больше остальных, выделяться из своего окружения, именуют детьми индиго. Раньше о таком понятии не знали даже в городе, а уж в глухой татарской деревне слышать подобных терминов не могли и подавно. Зуфар был гордостью и надеждой не только родителей, но и остальных жителей поселка. То, что случилось с одним, вполне могло произойти и с другими. Этот мальчик был первой, но, возможно, далеко не последней ласточкой. У родившихся младенцев тоже есть шанс опериться и вырасти в неординарных, большекрылых птиц, летающих на дальние расстояния. А пока летал только Зуфар. Причем летал в самом прямом смысле этого слова. Из талантливого, подающего надежды студента он превратился в аспиранта, а затем и в доцента кафедры археологии одного из ведущих московских вузов, ректором которого ему было суждено стать впоследствии. Но это потом, а тогда он наслаждался жизнью человека, влюбленного в свою профессию и получающего от нее именно те блага, которых ожидал. Зуфар был человеком действия, просто рассказывать студентам о том, что где-то на острове Титикака группа счастливчиков обнаружила останки неандертальцев, не доставляло ему удовольствия. Он непременно должен был находиться в эпицентре событий и при каждом удобном случае отправлялся на раскопки с такими же, как он сам, энтузиастами. Зуфару часто везло, и не только потому, что на его стороне оказывалась отвернувшаяся от других удача, но и потому, что птица эта часто выбирает думающих и целеустремленных людей. Родители Зуфара, хоть и не получили высшего образования, всегда осознавали, что у них растет особенный ребенок. Он был поздним и единственным, что нечасто встретишь в татарских семьях. На нем было сосредоточено все их внимание, и они приложили немало сил, чтобы направить данный сыну природой талант в нужное русло. Они постарались сделать так, чтобы легкость в постижении наук не сослужила Зуфару дурную службу, они убеждали его в том, что для достижения успеха нужно продолжать трудиться даже тогда, когда тебе кажется, что ты всего достиг, и только тогда можно рассчитывать на то, что удача тебя никогда не оставит.

– Везет тем, кто знает, – говорила Зуфару мама, и жизнь потом предоставила ему достаточно возможностей убедиться в неоспоримости ее слов.

Зуфару везло, потому что, прежде чем приступить к физическим поискам какой-нибудь древности, он проходил трудный путь поисков ментальных. Он изучал научные труды коллег, художественную литературу на заданную тему, исторические справки и хроники. И к началу раскопок всегда владел исчерпывающим представлением о том, где именно стоит искать, а где не стоит терять время. Удачно найденные вазы, тарелки, украшения и даже чьи-то кости сделали ему имя в научном мире, его стали приглашать в международные экспедиции. Когда это произошло впервые, он отчаянно радовался тому, что несколько лет назад предпочел археологию физике. Если бы он достиг таких же высот в последней, он бы, скорее всего, оказался невыездным и сидел бы сейчас в каком-нибудь закрытом почтовом ящике, а не разъезжал по миру (бывало, и капиталистическому) с рюкзаком за плечами. И он ездил, искал, находил, привозил и снова уезжал, успевая при этом читать лекции, проводить семинары и обсуждать с научным руководителем детали будущей докторской. Родителей он навещал, но не слишком часто. Во-первых, у него не было возможности, а во-вторых, честно говоря, и острое желание общаться с ними постепенно пропадало. Он любил их – они любили его, но жили они уже в разных мирах, крутились на непересекающихся орбитах. Он пытался рассказывать им о величии египетских пирамид, о сокровищах острова Пасхи, о планах непременно найти в Аравийской пустыне останки динозавров. Старики вежливо кивали, улыбались, поддакивали, переглядывались, довольные, но их явно больше интересовало, когда же он наконец перестанет жить на чемоданах, обзаведется семьей и подарит им наследника. Зуфар, в принципе, понимал, что его немолодым родителям хочется успеть понянчиться с внуками, но разговоры эти раздражали. Он уже успел вкусить радостей семейной жизни, когда легкая небесная фея за несколько недель превратилась в земную, постоянно чем-то недовольную, визгливо орущую тетку. Хотя нет, недовольную, конечно же, всегда одним и тем же: присутствием молодого мужа в каких угодно уголках планеты, только не в том углу спальни, где стояла их супружеская постель.