Текст книги "Плач льва"

Автор книги: Лариса Райт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

14

Учиться Юленьке было сложно. И не потому, что давали о себе знать последние месяцы беременности, не потому, что работа оставляла мало времени на завершение дипломного проекта, а из-за того, что, приходя в институт, склоняясь над кульманом или размышляя над очередным предложением заключительной теоретической части, она все время отвлекалась и уносилась в далекий, совершенно незнакомый ей Массачусетс. Пыталась представить себе жизнь профессора в этом штате. И если образы его жены и детей по-прежнему оставались для нее абсолютно мифическими, то места, где он бывал, куда ходил и которыми любовался, она могла увидеть легко. Юленька забиралась во Всемирную паутину и, словно попавшая в сеть муха, трепыхалась там и часами бесцельно разглядывала фотографии Бостона. Ей почему-то казалось, что профессор поселился именно в столице. Тихие городки одноэтажной Америки представлялись недостойными масштаба его личности, а в Бостоне его талант непременно должен был найти себе применение. Девушка смотрела на изображения Бостонской общественной библиотеки, собора Святого Креста, Олд-стейт-Хауса, моста имени Лонгфелло и думала о том, что одаренному архитектору непременно следует жить в окружении великих сооружений. Она подходила к окну, всматривалась в похожие друг на друга коробки пятиэтажек, заржавевшую пару качелей, именуемую детской площадкой, и разбитую хоккейную коробку и понимала, что этот вид никак не может вдохновить на создание шедевра. Юленька как-то вдруг забыла о том, что ее профессор читал теоретические курсы, а его участие в масштабных проектах ограничивалось упоминанием фамилии на титульном листе. Она рассматривала картинку особняка Пола Ревира [7]7
  Пол Ревир (1734–1818) – один из самых известных героев американской революции.


[Закрыть], отмечала покосившиеся деревянные ставни и уже поблекшие витражи и отчего-то была уверена, что заботящиеся о своей истории американцы непременно обратятся к профессору из России с просьбой подготовить проект реставрации знаменитого дома.

Юленька не ограничивалась в своих фантазиях исключительно рабочими буднями профессора. О нет! Вот она любуется фотографией ухоженных газонов и цветущих клумб Бостонского публичного парка и видит, как профессор кормит белок, неспешно прогуливается по Тропе Свободы и катает на лодке то ли Петю с Колей, то ли Сашу с Сережей. Вот разглядывает снимки Квинси Маркет – небольшой площади, напоминающей Арбат, и представляет, как профессорская жена, внешность которой Юленька, сколько ни старалась, так и не смогла нарисовать, покупает всякую всячину в разнообразных торговых павильончиках. Вот перед ней изображение Музея изящных искусств, и она слышит, как профессор легко и непринужденно рассказывает жене, а, возможно (кто знает?), и очередной неопытной молоденькой дурочке о висящем перед ними шедевре Джона Грэхема.

После таких, часто затягивающихся на несколько часов виртуальных путешествий Юленька чувствовала полнейшее бессилие и желание уступить, спасовать перед судьбой: уехать к родителям, оставить работу, бросить учебу, убежать от ставшей ненавистной чертежной доски, корпеть за которой с каждым днем становилось все труднее. Она хотела лишь одного: улететь в бесконечность, унестись в пропасть, устремиться в неведомые дали, чтобы только избавиться от этого призрака, что никак не хочет отпустить ее и с завидной регулярностью захаживает в гости тошнотворным, омерзительным наваждением.

При всей своей эмоциональности и абсолютной истощенности нервной системы девушка прекрасно отдавала себе отчет в том, что прекратить свои истязания может только она сама. Кто же еще в состоянии избавить нас от пыток, если не сам палач? Юленька могла поклясться: она, несомненно, сумела бы стать прекрасным представителем этой не слишком привлекательной профессии. Уж слишком изощренными, невероятно унизительными и до предела опустошающими были те мучения, на которые она себя обрекала снова и снова. Неоднократно давала она себе обещания никогда и ни за что не набирать в поисковых системах слов «Бостон», «Массачусетс» и «технологический университет», но, как только оказывалась за компьютером, сердце начинало трепетать, уговаривать свою владелицу, божиться ей о сто первом последнем разе, и разум отступал снова.

Единственное, что как-то отвлекало Юленьку и не позволяло ей окончательно погрязнуть в болоте тоскливой жалости к самой себе, была работа. Работа механическая, не требующая глубоких знаний и большого опыта, но заставляющая концентрировать внимание на выполняемых операциях. Звонили клиенты, и новоявленному сотруднику туристического агентства приходилось возвращаться в реальность, чтобы, быстро проскользнув пальцами по клавиатуре и сверившись с информацией на сайтах авиакомпаний, щелкнуть указательным пальчиком правой руки, подведя курсор к кнопке подтверждения заказа с надписью «забронировать».

Она испытывала огромную благодарность к человеку, который так кстати и настолько бескорыстно протянул ей руку помощи, и одновременно ощущала непомерный стыд из-за того, что вынуждена эту помощь принимать. Наверное, ей стало бы легче, имей она возможность хоть как-то выразить признательность своему спасителю, но он ее этой возможности лишил, не оставив ни телефона, ни адреса. Юленька не была ни удивлена, ни обижена, ни рассержена. Ей это казалось даже естественным. Наверное, она тоже поостереглась бы снабжать своими координатами первую встречную истеричку, которой и помочь-то, оказывается, никто не может, кроме тебя одного. Так раз поможешь, два поможешь, а потом сам не заметишь, как тебе сядут на шею и спасибо забудут сказать за все твои благодеяния. А посмеешь возмутиться или попытаешься скинуть хомут, так еще и виноватым окажешься в том, что однажды решил посочувствовать чужому горю. Так что к осторожности хозяина квартиры девушка относилась с пониманием, но не могла не думать о том, что ей было бы легче и даже как-то спокойнее, если бы он хотя бы раз позвонил и поинтересовался ее делами. Но он предпочитал ограничиваться ничего не значащими, а скорее всего, даже и не существующими на самом деле приветами, которые передавал девушке вместе с зарплатой вежливый новый начальник. А еще Юленьке хотелось, чтобы он позвонил, потому что больше звонков ждать было не от кого. Нет, телефон не умолкал в течение всего дня. Девушку одолевали просьбами посмотреть, заказать, найти, обеспечить, отложить и перенести. Но людям нужны были билеты, а не она сама. Кроме клиентов и работников туристического агентства, ее телефон знали только хозяин квартиры и будущий реставратор особняка Пола Ривера. Последний, если и мог вспомнить о Юленьке, то лишь мучимый угрызениями совести в ночных кошмарах, а первый, по всей видимости, даже и не думал вспоминать.

Считается, что беременных женщин мало что интересует, кроме своего состояния. Они увлечены исключительно собственными ощущениями, живут ожиданием предстоящего события и не могут сфокусировать внимание на проблемах, не относящихся к продолжению рода. Они создают собственный мир, в котором живут только они сами и их будущие дети, они сутками беседуют с растущим животом и считают странными тех, кто не считает вопрос грудного вскармливания проблемой мирового масштаба. Юленьке, живи она в окружении любящей семьи, встречайся с подругами и проводи время на сайтах, посвященных беременности и родам, а не работникам Массачусетского технологического университета, наверное, тоже удалось бы с головой погрузиться в предстоящее событие. Но она была занята совершенно другими вещами. В свободное от самоистязаний и бесконечных разговоров с путешественниками время она все-таки отчаянно пыталась собрать по кусочкам дипломный проект и навести на лице и голове тот порядок, который позволит скрыть от подруг и преподавателей то незавидное положение, в котором она оказалась. Педагогов она уверяла в своем прекрасном самочувствии и просила ни под каким видом не делать скидку на ее особое положение. Диплом с отличием должен быть вручен за прекрасные знания, а не за подвиги на материнском поприще. Девочкам в общежитии Юленька рассказывала о том, что живет с родителями и младшей сестрой мужа, извинялась, что не может пока пригласить в гости, сокрушалась, что не отметила свадьбу, так как все сбережения молодой семье сейчас приходится откладывать на ребенка. Она говорила то, во что ей хотелось поверить самой, и слова ее звучали так правдоподобно, что никому и в голову не приходило усомниться в ее искренности. Она встречала в глазах приятельниц понимание и даже зависть. Отхватила москвича – заботливого, бережливого, и ребеночка завести успела: теперь ее просто так из квартиры не попросишь.

– Если тебя еще не прописали, то малыша точно пропишут. Ты уж не прогадай, Юль, не продешеви! – ухмыляясь, посоветовала ей хваткая и уж больно охочая до денег девочка из Донецка.

– Постараюсь, – презрительно согласилась Юленька, чувствуя, как к горлу подбирается обнажившая свои когти торжествующая паника. Если по медицинскому полису, студенческому билету и обменной карте, выданной в поликлинике института, ее обязаны по «Скорой» принять в любом московском роддоме, то вопрос с пропиской ребенка оставался совершенно неясным.

– Как пропишут, так и выпишут, если захотят, – вступила в разговор рассудительная москвичка Лена.

– Это как это? – подбоченилась украинка.

– Да проще простого, – огрызнулась москвичка, а Юленька лишь вертела головой из стороны в сторону, стараясь не упустить из этой внезапной пикировки самого главного для себя.

– Нет, ты уж объясни конкретно, – потребовала отчета девушка из Донецка.

– Ну что ты прицепилась? Будто не знаешь, что все возможно, лишь бы деньги были.

– Большие? – Юленька нервно сглотнула.

– Не слишком. По телику недавно говорили, что одна старушка умудрилась к себе на пятнадцать метров человек десять гастарбайтеров прописать, а с них много не возьмешь. Так что если прописать можно, так и выписать.

– Но незаконно ведь, – не сдавалась украинка.

– А про законность никто и не говорил.

– Ты хочешь сказать, что за относительно приемлемую сумму я могу найти желающего прописать меня в Москве? – решилась уточнить Юленька.

– В Москве, конечно, вряд ли за приемлемую, а в Подмосковье наверняка найдется какой-нибудь страждущий огненной воды, что тебя не только пропишет, но и женится на тебе, и гражданство организует, – москвичка не сводит пристального взгляда с украинки, потом оборачивается к Юленьке: – А тебе-то зачем? У тебя все в порядке.

– В порядке, – эхом откликнулась девушка.

В общежитии Юленька стала редкой гостьей. Вовсе не ходить не могла: слишком остро чувствовалось одиночество, и желание услышать обычную человеческую речь порой оказывалось таким же сильным, какой была когда-то жажда спрятаться от всего мира и никого не видеть, ни с кем не разговаривать. Часто же посещать бывших соседок не позволяла гордость: уж слишком заметна их практически ничем не прикрытая зависть (знали бы они, кому завидуют!), подчас вызывающее пренебрежение, тихое шушуканье и взгляды украдкой, призванные наглядно продемонстрировать Юленьке ее абсолютную и безвозвратную удаленность от них. Даже Оксана – самая образованная, самая эрудированная, самая дружелюбная и чуждая всяких сплетен и кривотолков, больше не предлагала Юленьке ни совместных экскурсий по московским памятникам архитектуры, ни вылазок в картинные галереи, ни просмотров высокоинтеллектуального кино. Несколько раз девушка упоминала об услышанной где-то теории воспитания красотой и гармонией, убеждала подругу в необходимости смотреть на шедевры живописи, слушать классическую музыку и читать исключительно признанные произведения мировой литературы. Но Юленька сначала свято следовала собственному плану по вынашиванию здорового ребенка, потом не могла ни смотреть, ни читать, ни слушать. А за то время, что она пребывала в состоянии полнейшей беспомощности и совершенной дезориентации, Оксана успела обзавестись приятельницами, которые охотно составляли ей компанию, не требуя ни предварительных уговоров, ни усиленной агитации. Возможно, теперь, когда беременность подходила к концу, Юленька с удовольствием пошла бы куда угодно и с кем угодно просто для того, чтобы не быть одной. Но навязываться не хотелось, а девушкам и в голову не приходило позвать куда-то подругу, великолепно опекаемую мужем и его семьей.

Юленька практически все время проводила одна. Клиенты туристической фирмы, обрывающие телефон, отвлекали от грустных мыслей и прибавляли хлопот, но не избавляли от снедающего девичью душу страха перед предстоящими родами. Нередко в жизни случается именно то, чего боишься больше всего. Оттого ли, что мысли действительно способны материализоваться, а может быть, потому, что человек, беспрерывно накапливающий внутри себя отрицательные эмоции, в конце концов притягивает к себе весь тот негатив, которого страшится. Не избежала этого и Юленька.

Экзамены были сданы, диплом получен, и в голове между навязчивыми размышлениями о жизни в Массачусетсе и постоянной озабоченностью бронированием, покупкой и оформлением билетов неожиданно появилось свободное место, требующее немедленного заполнения. Зона билетов всегда была перегружена, а та часть мозга, что не желала отказаться от виртуальных прогулок по Бостону, к счастью, уже оказалась способна ограничить время своей работы. Вакантную территорию захватили совершенно неудивительные, даже вполне очевидные и понятные страхи, овладевающие каждой женщиной все больше и больше по мере приближения того самого заветного часа, когда ребенок должен появиться на свет. Все без исключения, кто в меньшей, кто в большей степени боятся оказаться в этот момент не в том месте и не в то время, страшатся остаться без какой-либо помощи и без надежды на удачное завершение беременности. Страхи Юленьки оправдались лишь частично. Глупо бояться ситуации, в которой находишься практически постоянно, но девушка, сколько ни пыталась отогнать прочь навязчивые мысли, не смогла в этом преуспеть. Часто набирала номер «Скорой» и уточняла, сколько времени потребуется бригаде, чтобы приехать, если внезапно начнутся роды, постоянно перечитывала рассказы уже опытных рожениц о том, как, когда и каким образом у кого это происходило, что не только не успокаивало ее, но заставляло нервничать еще больше. Просыпаясь каждую ночь, первым делом она лихорадочно ощупывала простыни: не намокли ли, потом долго лежала, прислушиваясь к себе: то ей казалось, что там что-то кольнуло, то вдруг ощущалось, что здесь что-то сжалось.

Юленька постоянно ждала того самого момента, но наступил он, как это часто случается, совершенно неожиданно. По ее представлениям, произошло именно то, чего она так страшилась: она оказалась совершенно не в том месте, когда начались роды. Но и покупатели, и персонал продуктового магазина, в котором девушка стояла у прилавка, делая нелегкий выбор между сыром и вареной колбасой как раз тогда, когда из нее хлынул литр прозрачной жидкости, не позволили ей умереть от ужаса те бесконечные сорок минут, что добиралась специальная «Скорая помощь». Действительно, окажись Юленька один на один со своим состоянием в стенах пустой квартиры, и кто знает, какие баллы по шкале Апгар [8]8
  Вирджиния Апгар – неонатолог, предложившая в 1952 г. шкалу для быстрой оценки состояния новорожденного.


[Закрыть]получила бы девочка, рожденная ею пятнадцатого июня две тысячи четвертого года. Малышка оказалась совершенно здоровой и тут же была названа Вероникой в честь единственной бабушки.

15

– Дедушка? Ты хочешь сказать «дедушка»? – спрашивает Артем у мальчугана, который указывает на него пальчиком и повторяет, как заезженная пластинка:

– Де-е-е, де-е-е, де-е-е.

– Нет, дедушка – это на полке, видишь, стоит фотография? – Если бы на месте этого мальчика был другой ребенок, Артем, не задумываясь, подхватил бы его на руки, чтобы поднести поближе к снимку. Но сейчас он лишь усердно машет рукой в сторону фото, стараясь заострить внимание маленького собеседника на том, что он говорит: – Ну, посмотри! Вот здесь твой дедушка вместе с бабушкой. Посмотри же, поверни голову!

– Де-е-е, де-е-е, – талдычит свое ребенок, подходя ближе к Артему.

– Да нет же, малыш, я просто Артем. Лучше скажи «а-а-а», – мужчина ласково смотрит на пятилетнего ребенка, дергающего его за штанину.

– Де-е-е, де-е-е, – интонации мальчика повышаются, становятся визгливыми, в звуках проскальзывают плаксивые нотки.

– Хорошо, давай я буду дедушкой. Если хочешь, называй меня так. Ты, пожалуйста, только не нервничай. Мама услышит и расстроится. Мы же не хотим расстраивать маму, правда?

Ребенок как будто немного успокаивается, кричать перестает, но по-прежнему стоит, крепко вцепившись в брючину Артема, и жалобно поскуливает:

– Де-е-е, де-е-е.

– Никит, ну прекращай, братец! Договорились ведь уже. Твоя взяла. Дед – значит, дед. Ты же молодец. Мне мама все рассказала о твоих успехах.

За те несколько недель, что Артем не приходил к ним, мальчик действительно немного изменился. Прогресс слишком небольшой, чтобы вызывать эйфорию, но он все же появился, и это не может не внушать оптимизма. Метод Томатиса и бесконечные усилия матери приносят свои плоды. Конечно, невозможно с уверенностью утверждать, что этот ребенок когда-нибудь заговорит, но теперь, когда он вдруг начал произносить членораздельные, определенно значимые, несущие смысловую нагрузку звуки, в это, по крайней мере, очень хочется верить.

Артем пытался жить своей жизнью и не уделять слишком много внимания чужим проблемам. То ли из-за того, что проблем у него и самого хватало, то ли из-за внушительного объема работы, то ли потому, что на самом деле не мог перешагнуть через разочарование, которое испытал во время последней встречи с этим ребенком. Артем ни за что бы не признался, но все же где-то в самых отдаленных уголках сознания понимал, насколько сильно ему хочется, чтобы помог мальчугану не какой-то там Томатис, а именно Марта. Нет, Артем не ставил под сомнения возможности современной медицины. Он всегда с интересом читал о новых открытиях и с большим уважением относился к людям, эти открытия совершившим. Но если сведения о каких-либо препаратах или своеобразных, сугубо врачебных практиках и методах он мог лишь принимать или не принимать на веру, то все, что касалось взаимоотношений животного и человека, уже многократно пропустил через себя самого и мог подтвердить эффективность такого общения под какой угодно, самой строгой присягой. Но каким бы сильным ни было разочарование и огорчение Артема оттого, что собака не оказала на малыша того влияния, о котором мечтал ее хозяин, он, конечно, осознавал, что самым главным и самым ценным стала та положительная динамика, которая неожиданно наметилась в развитии ребенка после стольких лет абсолютной безысходности. И, конечно же, по большому счету, совершенно все равно, при помощи какого метода – Альфреда Томатиса или Артема Порошина – она достигнута. Именно поэтому, когда мама мальчика позвонила ему накануне, чтобы поделиться радостью, он не стал откладывать визит в долгий ящик и уже на следующий день отправился посмотреть на то, что же из себя представляет внезапно появившаяся у ребенка речь. И хотя до этой минуты он так и не услышал ничего, кроме настойчивого пресловутого «де-е-е», Артем прекрасно понимал и разделял то женское ликование, которое услышал вчера в телефонной трубке.

– Ты видишь? Видишь? – гордо спрашивает женщина, заходя в комнату.

– Да. Он говорит что-то еще?

– До твоего прихода все время повторял ма-ма-ма и ни-ни-ни.

– Ни – это, наверное, Никита?

– Я тоже так думаю. В, конце концов, свое имя он слышит чаще любого другого слова.

– Значит «де-е-е» – это все-таки дедушка. – Артем даже не старается сдержать вздох. В его возрасте, конечно, уже вполне вероятно физиологически оказаться дедушкой, но морально смириться с этим превращением довольно трудно.

– Скорей всего. Хотя, знаешь, родители приезжают довольно часто. И мне кажется, он должен понимать, кто его дедушка. Никитка, это не дедушка. – Женщина приседает на корточки перед сыном. – Ты перепутал, малыш? Ничего страшного.

– Де-е-е, де-е-е, – звуки снова становятся громче и раздражительнее, ребенок все сильнее и резче дергает Артема. – Де-е-е…

– По-моему, это вопрос. – Мама мальчика неуверенно смотрит на Артема.

– Вопрос?

– Тебе не кажется, что его интонации похожи на вопросительные?

Артем вслушивается в монотонное, гудящее «де-е-е», кивает утвердительно:

– Ты права.

– Никит, – женщина осторожно дотрагивается до руки малыша, – ты говоришь «где»?

– Де-е-е, – повторяет ребенок с явно выраженным облегчением.

– Где? – недоумевает мать. – Но что именно «где»? – Она озадаченно смотрит на Артема. Но чем он может помочь? Мужчина лишь пожимает плечами. Он все-таки не психолог и не логопед, и уж тем более не ясновидящий, чтобы определить, что именно так настойчиво пытается втолковать им мальчуган. Но это лишь первая мысль, пришедшая в голову Артему. Вторая – гораздо более обнадеживающая, хотя и кажется мужчине невероятной.

– Где? – переспрашивает он Никиту и говорит, старательно пытаясь превозмочь невольно закравшуюся в голос нервозность: – Ты спрашиваешь, где собака, да? Ты хочешь, чтобы я ее привел?

Мальчик тут же замолкает, отпускает брюки Артема и, отойдя чуть в сторону, опускается на ковер, углубляясь в какую-то только ему понятную игру по методичной перестановке с места на место лежащих на полу предметов. Слева направо: мяч, книга, тарелка, и справа налево в обратном порядке, – только так и никак иначе.

Мужчина и женщина переглядываются.

– Я сейчас, – наконец говорит Артем, направляясь к выходу. И уже от двери кричит: – Я быстро!

Не проходит и получаса, как он возвращается вместе с Мартой. Их уже ждут, встречают на пороге. Как только собака заходит в квартиру, ребенок вырывается из рук матери и бросается к овчарке, утыкаясь в шею и бормоча что-то нечленораздельное.

– Что, Никиточка, что? Повтори, сынок! – просит женщина.

Мальчик приподнимает от шерсти сияющее счастьем лицо и уже четко и внятно произносит:

– Ма-ма-ма.

– Ма – это Марта? – разочарованно спрашивает его мать.

– Как видишь. – Что еще может ответить Артем? Ему ужасно стыдно, но он не способен сдержать улыбку. Так и есть. Рот растягивается от уха до уха, хотя стоящая перед ним женщина готова вот-вот расплакаться.

– Но я думала…

– Не переживай! – спохватывается Артем. – Вчера это наверняка было «мама».

– Ты думаешь? – с надеждой.

– Конечно! – со всей уверенностью, на какую только способен.

Поверила она в это или нет, значения не имело. Даже если в тот самый первый день, когда ребенок произнес «ма-ма-ма», он обращался именно к матери, то с этой минуты эти слоги относились исключительно к собаке. «Ма-ма-ма» могло быть требовательным и выражало желание увидеть овчарку как можно скорее. Оно могло быть ласковым, нежным, пронзительным от радости долгожданной встречи. Могло быть тихим, жалобным, прошептанным Марте на ухо и выражало крайнюю степень доверия и непреодолимое желание делиться своими горестями с четвероногим другом. Бывало, «ма-ма-ма» раздавалось тогда, когда Артем не имел никакой возможности привести собаку, и женщине стоило неимоверных усилий отвлечь ребенка от стремления мгновенно увидеть Марту, удержать от криков и истерик. Однако это не всегда удавалось. После нескольких случаев многочасового плача мама мальчика приняла, как показалось тогда и ей, и Артему, единственно возможное и, естественно, очевидное решение: она купила щенка овчарки. Через пару недель Артем был вынужден пристроить бедолагу через знакомых собаководов в новую семью: мальчик не обращал на щенка никакого внимания и по-прежнему требовал общения исключительно с Мартой. Артему пришлось перекроить свой график и отказаться от поздних тренировок, чтобы Никита имел возможность каждый день встречаться с овчаркой. Это не было пустой блажью и хождением на поводу у больного и капризного ребенка. Близость с собакой оказывала на мальчика именно то воздействие, которое требовалось для того, чтобы признать: возможно, на адаптации этого ребенка в окружающем мире доктора и докторишки слишком рано поставили крест.

Марта словно чувствовала состояние нервной системы ребенка. С удивлением Артем наблюдал, как его собака, обычно демонстрирующая различные стили поведения – от дружелюбия до недовольства, в зависимости от ситуации, – теперь вела себя ровно и показывала неведомую раньше любовь к ритуалам, как только переступала порог квартиры своего маленького пациента. Чуть вильнув хвостом, приветствуя открывшую дверь женщину, она тут же трусила в комнату, осторожно садилась перед Никитой, слегка наклоняла голову и замирала в ожидании. Мальчик немедленно подходил, обнимал овчарку за шею и начинал что-то торопливо лопотать ей на ухо. Артем подозревал, что тесные объятия ребенка душат Марту, его жаркий шепот неприятно бьет по ее барабанным перепонкам, а ножки в сандалиях то и дело наступают на передние лапы, но овчарка ни разу не позволила себе не только выразить недовольство такой фамильярностью, но даже отодвинуться от малыша, высвободиться, избежать слишком назойливого контакта. Она терпеливо ждала конца церемонии приветствия и, как только ребенок разжимал кольцо рук, ложилась у его ног и смотрела на него неотрывно, помахивая хвостом, будто спрашивая, какие развлечения он предложит ей на этот раз.

А развлечений было немало. Больше всего нравилось Никите мериться с собакой силой. Он клал игрушку перед мордой овчарки, дожидался, когда она возьмет ее, и тут же начинал тянуть в свою сторону. Марта, которая частенько демонстрировала Артему, на что способна в такой игре, теперь и не думала показывать свой пыл. Она, конечно, сопротивлялась, но делала это настолько спокойно, настолько плавно и безэмоционально, что становилось совершенно понятно: собака прекрасно осознает, что с противоположного конца в потрепанного зайца вцепилась хрустальная ваза, которую ни под каким видом нельзя уронить. Надо ли говорить, что в таких схватках мальчик всегда выходил победителем, хотя Артем совершенно не сомневался в том, что, несмотря на почтенный возраст, при желании Марта вырвала бы победу в считаные секунды, но она предпочитала поднимать белый флаг. И когда вожделенный заяц оказывался в руках мальчугана и его радостный клич эхом разносился по всей квартире, Артем мог поклясться, что оставшаяся ни с чем и чуть запыхавшаяся, свесившая язык Марта вовсе не для того приоткрывала пасть, чтобы вдоволь надышаться. Нет! Она улыбалась.

Другим доставлявшим ребенку немалую радость занятием были прогулки с собакой. Никита приносил поводок, и Марта с готовностью позволяла ему пристегнуть карабин к ошейнику. Мальчик с гордым видом выводил овчарку на площадку, Артем шел рядом. Сначала он сопровождал эту пару из соображений безопасности, потом из любопытства. Казалось, что в непредвиденной ситуации Никита не сможет удержать контроль над собакой, которая привыкла подчиняться голосовым командам, но через какое-то время стало понятно: мальчишка общался с Мартой на том языке, который она прекрасно понимала. Он стучал себя по ноге, и собака моментально оказывалась рядом, вытягивал руку вперед – она садилась, прикасался пальцами к земле – ложилась, дергал кистью руки вверх – лаяла, собирал пальцы в горсть – служила. Овчарка откликалась на любую просьбу и выполняла задания бессчетное количество раз, несмотря на старые кости, боль в суставах и отсутствие съедобного поощрения. Старалась она ради нескольких минут беззаботного смеха, ради того, чтобы хотя бы на мгновение с лица ребенка исчезло выражение вечной настороженности и отрешенности, не покидающее его годами, и еще – Артем смел надеяться – для того, чтобы, вернувшись наконец домой и растянувшись поперек комнаты, почувствовать на своем животе теплую руку хозяина и услышать вожделенное: «Молодец, Марта!»

Похвала была абсолютно заслуженной. Собаке удалось сделать то, над чем до этого несколько лет безуспешно бились многочисленные врачи. Если бы Артем обладал полномочиями, он бы немедленно выдал своей овчарке диплом терапевта, но Марта уже слишком стара для того, чтобы записываться в студенты.

– Ты мог бы открыть свой центр помощи детям. От посетителей бы отбою не было, – говорила мать мальчика.

– Такие центры уже существуют. И я с одной тринадцатилетней овчаркой им не конкурент.

– Почему?

– Да потому что тесты на готовность щенка работать терапевтом проводятся собакам практически с младенческого возраста. С ними начинают работать с пяти-шести недель, а когда они достигают шести месяцев, переходят к серьезному обучению.

– Значит, этот метод не ты придумал?

– Нет, что ты! – Артем вспомнил прочитанную статью. – Считается, что родоначальником анималотерапии стал американский врач Борис Левинсон, практиковавший в середине прошлого века. Как-то к нему на прием пришла женщина с ребенком, который страдал серьезным психическим заболеванием. К удивлению врача и женщины, обычно мрачный и замкнутый мальчик сразу же обратил внимание на жившую у Левинсона дворнягу Джилгс. Он начал обнимать и гладить собаку, играть с ней. Врач не стал лишать ребенка этого удовольствия, разрешал общаться с собакой столько, сколько тот того хотел, и в результате мальчик выздоровел. После этого случая Левинсон стал использовать общение с животными не только для лечения детей, но и взрослых, и общение это служило панацеей не только от нервных расстройств, но и от весьма серьезных диагнозов. Вот такая теория. Хотя на самом деле я слышал, что еще в восемнадцатом веке при английской психиатрической больнице «Йорк Ретрит» содержали целый «штат» собак, кошек, кроликов и даже птиц, потому что главный врач этого малоприятного заведения считал, что, ухаживая за животными, его пациенты получают заряд положительной энергии. И был, кстати, совершенно прав. Между прочим, действительно, лечение с помощью зверей не ограничивается исключительно канистерапией [9]9
  Терапия общением с собакой.


[Закрыть]. Существует и рейтертерапия [10]10
  Терапия общением с лошадьми.


[Закрыть], и дельфинотерапия, и даже тюленетерапия.

– Но собаки же лучше, правда?

– Возможно. Вот увидишь: он у нас еще заговорит.

И Никита заговорил.

Артем как раз наблюдает, как мальчик забавляется с Мартой еще одной своей излюбленной игрой: он – дрессировщик, а овчарка – артистка цирка. Собака проползает змейкой между его ногами, кружится на задних лапах, прыгает через обруч. Никита держит первый хула-хуп на небольшой высоте, Артем – второй. Один прыжок, другой, и вот уже ребенок порывисто обнимает Марту и тихо, но внятно говорит: «Со-ба-ка Ма-та. Со-ба-ка хо-ло-сая».

– Иди сюда! – потрясенно кричит Артем. Он зовет маму Никиты посмотреть на чудо. Но чудес не случилось ни для мальчика, ни для собаки. Они продолжают играть как ни в чем не бывало. Облаченная в юбку, с бумажной короной на голове, Марта сидит на диване. Ребенок стоит перед ней. Вот он делает чуть заметное движение рукой, и собака приподнимается: передние лапы согнуты и прижаты к груди, морда вытянута вперед, уши не шелохнутся. Женщина не слышала того, что прозвучало несколько секунд назад, она видит только то, что происходит на ее глазах. Она с нежностью смотрит на собаку, она улыбается, она хочет сказать Артему что-нибудь очень приятное, и она говорит: