Текст книги "Когда осыпается яблонев цвет"

Автор книги: Лариса Райт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

12

Холодная погода сентября быстро помогла Марте избавиться от воспоминаний о тягостном отпуске, а долгожданные, но короткие дни бабьего лета располагали к мечтам о следующей поездке. Мечтать Марта любила. Даже четкое осознание несбыточности своих желаний нисколько не портило ей настроения. Если не грезишь о чем-то нереальном, этого почти наверняка никогда не случится. А витая в облаках, все же имеешь пусть призрачный, но все-таки шанс туда забраться.

Таким облаком был для Марты Париж. Нет, она не жаждала увидеть те объекты, от которых сходят с ума туристы всего мира. Она не думала о том, как попасть в Лувр, или постоять под Эйфелевой башней, или раскинуть руки на траве Марсова поля, или поглазеть на витрины на Елисейских Полях. Она мечтала о другом: весной (непременно весной или летом, чтобы было много цветов, красок и запахов) она в шикарном (конечно, в шикарном, а разве можно в Париже в каком-нибудь другом?) платье и в туфлях на шпильках («Ха-ха… – сказала бы Натка. – Да тебе шпильки идут, как корове седло!») – но все равно на шпильках (плевать на высокий рост и излишнюю худобу) во всем этом Марта идет, нет, летит по парижским бульварам, улицам, переулкам, по всем тем мостам, набережным и паркам, где ступала нога ее кумиров. Она хотела пить кофе в ресторанчике и за столиком, где сидела Эдит Пиаф. Она хотела видеть, как цветет герань на подоконниках в квартирах, в которых когда-то жили Гейнсбур или Далида. Она мечтала услышать в ритме города, почувствовать в запахе круассанов, уловить в глотке терпкого красного вина голоса Азнавура и Матье, надрывающих душу словами: «Вечная любовь. Верны мы были ей…»

– Не понимаю, чего томишься? – много раз уже говорила Марте верная Натка, услышав ее очередные стоны о недосягаемом Париже. – Купи тур и поезжай. Не так уж это и дорого. Хочешь, вместе поедем? Я бы тоже не отказалась по Парижу прошвырнуться.

– Ты не понимаешь, – с нажимом отвечала Марта.

– Конечно! Куда уж мне, – раздражалась Натка, – с моей зарплатой и «жутко обеспеченной» семьей мечты о шикарной жизни мне не понятны. И кстати, зачем ты забиваешь ими свою голову, мне непонятно тоже.

– Моя голова, – откликалась Марта, и разговор на этом исчерпывался.

На самом деле Натка была по-своему права. Вернее, права она была практически во всем. Марта могла позволить себе поездку. Во всяком случае, автобусный тур уж точно ее не разорил бы. Родителей нет, дети не плачут – знай трать себе деньги в свое удовольствие. Но Марте для того, чтобы получить истинное удовольствие, нужны были большие деньги. Она не видела исполнения своей мечты в гостиницах с растворимым кофе, куском вчерашнего багета и маленькой баночкой третьесортного джема на завтрак и облезлой стойкой с парой ободранных вешалок вместо шкафа. В таком антураже неуместно шикарное платье и шпильки. Марта понимала: многие ее не смогли бы понять, обвинили бы в снобизме. Но помилуйте, при чем тут снобизм, если она откладывает каждую копеечку и просто мечтает провести неделю в отеле класса люкс для того, чтобы почувствовать себя хоть на толику ближе к своим кумирам? Она прекрасно знает, что все они вышли из низов и преодолели немалое на пути к славе, успеху и достатку, но там – внизу – она уже была (впрочем, и сейчас она не слишком высоко), об их успехе и славе она уже давно не мечтает, так почему бы и не погрезить хотя бы о достатке? Ей уже слишком много лет для того, чтобы выйти к роялю в захудалом ресторанчике, взять пару нот и почувствовать себя Воробушком. В ее годы Воробушек уже была звездой и собирала залы. Так что надо соответствовать. Если уж открывать рот и представлять себя звездой, то сидя перед трюмо в номере дорогого отеля. Там не спеша можно смывать грим, массировать подушечками пальцев усталое лицо и откликаться на воображаемый стук портье:

– Опять цветы? Спасибо. Поставьте на стол в гостиной. Что? Там уже все уставлено вазами? Тогда несите сюда. Ах, какая прелесть! Мои любимые лилии! Но их нельзя в спальню, будет кружиться голова. Знаете что? Отнесите их, пожалуйста, в ванную, там им будет удобно: много света (ванная же с окном), простора и влаги.

И, конечно, учтивый поклон портье:

– Мадам.

А мадам закончит свой туалет, заберется в уютную постель с высокими перинами и мягкими подушками, может быть, даже позволит себе съесть маленькую шоколадку, оставленную в изголовье заботливой горничной, и, прежде чем провалиться в глубокий, счастливый сон, быстро переберет в памяти события минувшего дня. Фотосессия за завтраком получилась удачной. Отлично подобрали макияж, да и платье было бесподобно: легкое, неофициальное, но в то же время сдержанное. Надо будет узнать у директора имена стилистов, предложить им сотрудничество. Такими людьми не разбрасываются. На студии тоже все прошло отлично: еще несколько дней работы – и с этой песней можно будет закончить. Так что через пару месяцев новый альбом будет записан, а значит, очередные гастроли не за горами. Гастроли – тяжелый труд, но благодарный. Видишь, как любят и ждут тебя не только в Париже, но и за тысячи километров от него. Ощущать свою важность и значимость приятно. Те, кто говорит, что слава их нисколько не трогает, – жалкие лгуны. Да, можно не страдать звездной болезнью, оставаться достойным человеком и не считать себя выше и лучше других, но не испытывать приятных эмоций от теплых слов, добрых пожеланий, искренних благодарностей и громких аплодисментов невозможно. Невозможно, и все! А аплодисменты на сегодняшнем концерте были просто оглушительные, ее не хотели отпускать целых полчаса. Все кричали «Бис!» и «Браво!». А она пела, пела. И в конце концов так устала, что даже пришлось отказать этому мальчику из Vogue. Кажется, они договорились на завтра после обеда. А до обеда примерка костюмов. Мари сказала, что в этот раз ее ждет нечто исключительное: совершенно особенная коллекция, которая поможет ей еще ярче сиять на сцене. Марта не очень любит примерки – бесконечные переодевания наводят на нее скуку и утомляют. Но в Мари столько восторга и энтузиазма, что им нельзя не заразиться. Как бы то ни было, любой женщине приятно видеть себя в роскошных и неповторимых нарядах, а Марту положение обязывает выглядеть незабываемо. Значит, после обеда интервью. Журналист, кстати, милый. Разговаривал вежливо и смотрел с обожанием, но все равно надо держать ухо востро. Прессе только позволь заглянуть в замочную скважину – она уже норовит настежь распахнуть дверь. Итак, интервью, потом репетиция и снова концерт. Концерт. Надо быть во всеоружии, а значит – спать, спать, спать…

Нет, растворимый кофе, тряска в автобусах и жизнь в двух звездах в эти мечты никак не укладываются. Так что не надо осуждать Марту. Кому она портит жизнь своими желаниями? Разве что только себе. Могла бы давно уже съездить в Париж и успокоиться, а продолжает носиться со своей идеальной мечтой, откладывать каждую копейку и распевать французский шансон на маленькой кухоньке так, будто стоит на сцене «Олимпии».

Возможно, если бы Марта была по-настоящему прижимиста, умела блюсти строгую экономию и двигаться к намеченной цели, не замечая ничего вокруг, у нее бы уже получилось воплотить задуманное в реальность. Но, мечтая о несбыточном, она все-таки хотела жить здесь и сейчас. А это означало позволять себе иногда обедать в ресторанах (не в тех, конечно, где счета были похожи на стоимость того самого автобусного тура в Париж, но в приличных), покупать новые вещи (не ходить же в обносках – хорошую зарплату платят для того, чтобы внешний облик мастеров соответствовал уровню салона), а еще раз в год ездить к морю (не на Бали и не в Латинскую Америку, а в банальные турецкие три звезды). Но ездить надо было обязательно, чтобы восстановить силы, отвлечься и под живительными солнечными лучами и морской водой снова почувствовать себя живой. Хороший отдых – обязательная статья расходов. Вот решила Марта в этом году сэкономить, приняла приглашение Ниночки, и что получилось? Отпуск закончился, а она чувствует себя как разбитое корыто. Такое старое и такое обессиленное, которое ни о каком Париже и мечтать не может.

Кроме обязательных трат, случались траты и необязательные. Когда приключилось несчастье с Наткиной свекровью и подруга билась в истерике оттого, что некому теперь будет забирать мальчишек из школы, Марта, не задумываясь, целый год отдавала ей ползарплаты, чтобы было на что содержать няню.

– Я чувствую себя бессовестной тварью, – мрачно говорила Натка, принимая очередную сумму.

– Прекрати. У тебя маленькие дети, свекровь, уход за которой стоит немалых денег (уколы, процедуры, массажи), и муж, который денег до дома не доносит. Полный комплект. Так что радуйся, что в него вхожу я, и не смей говорить таких слов!

– Марусь, – поднимала подруга на Марту измученные глаза, – может, гнать его к черту?

Марта давно была уверена в том, что либо гнать надо, либо самой уходить. Она и предлагала Натке раз пятьсот:

– Бери мальчишек – и ко мне. В тесноте, да не в обиде. Все лучше, чем жить в смеси мочи с перегаром.

Натка соглашалась, даже начинала готовить план побега, но потом свекрови становилось хуже, а муж, наоборот, пытался в очередной раз завязать, клялся, божился, ползал на коленях и пел песни о вечной любви (Азнавур, блин!), которым циничная, рассудительная, во многом прямая и резкая Натка почему-то верила и говорила Марте, как бы извиняясь:

– Я его люблю, понимаешь?

Это было за гранью Мартиного понимания. Любовь она ненавидела. И было за что. От нее одни беды, а пользы ни на грош. И вообще, жизнь несправедлива. Хотя в случае Марты, возможно, это утверждение и не совсем верно. Все-таки для детдомовской девочки ее сегодняшнее существование не так уж плохо, а вот с Наткой судьба обошлась круто. Сначала – все, потом – ничего. За что?

Марта часто погружалась в раздумья о бытии. Она не строила каких-то психологических схем, не изобретала уравнений и не пыталась создать свою собственную философскую концепцию. Она не хотела разобраться в том, что есть истина, и не задумывалась о цели своих размышлений. Просто у нее была масса времени для раздумий. Работа такая. Есть люди, совершенно несклонные к общению: отвечают односложно, в подробности не вдаются, предпочитают дремать под руками косметолога. И тогда Марта думает о своем. Бывало, целые дни проходят в мечтах и воспоминаниях. Кстати, даже болтливые клиенты подчас дают возможность упускать нить разговора и уноситься в свои мысли. Это такие женщины, которые говорят беспрерывно и совершенно не нуждаются в собеседнике. Таких тоже достаточно. Им только знай поддакивай вовремя, и больше ничего не требуется: словечко в их нескончаемый монолог не удастся вставить при всем желании. Но теперь приходилось даже таких «трещоток» слушать внимательно и ловить удобный момент, чтобы вывести разговор на интересующий Марту (вернее, руководство салона) вопрос. Приходилось проявлять чудеса воображения:

– Мой улетел в Таиланд. Сказал, что в командировку. Но разве так бывает?

«Редко», – думает Марта, но отвечает с железной уверенностью:

– Почему нет? В Таиланде тоже существует бизнес.

– Ты считаешь, Марточка?

– Я уверена.

– А что же мне делать?

– Думаю, надо встретить его во всей красе. Вот как вы считаете, в каких услугах вы больше всего нуждаетесь? Может, каких-то не хватает в нашем салоне?

– Сестрица совершенно обнаглела. Вчера еще была от горшка два вершка, а теперь возомнила себя мисс Мира, а меня просто списывает со счетов. Кокетничает с моими кавалерами не стесняясь. А родственнички ее еще и подначивают. Даже бабушка без устали твердит: «Какая у нас Настенька получилась красавица!» Будто я пугало огородное. Кстати, о бабушке. Вчера, например…

– Ой, вашей бабушке, наверное, это не подойдет, но для вас точно существует масса способов продемонстрировать родне свою великолепную форму. Может быть, вам хотелось бы попробовать что-то новое? Какие-то процедуры, которых до сих пор не было в нашем ассортименте?

– Так вот, этот горе-психоаналитик посоветовал мне сменить обстановку. Ну не идиот ли? Я ему о том, что сын совсем от рук отбился, мать ни в грош не ставит, а от мужа помощи не дождешься. У него только работа на уме, а на остальное один ответ: как-нибудь рассосется. Безответственность несусветная. Неужели не ясно? Любая проблема похожа на беременность. Существует процент «саморассасывающихся», но их среди проблем, к сожалению, меньшинство. А за основной частью надо тщательно наблюдать и вести к разрешению, потому что сами они не могут рассосаться по определению. А он мне: «Как-нибудь рассосется». А оно мне надо, это «как-нибудь»? И вообще, как-нибудь – это как? Бутылка, наркотики и тюрьма тоже входят в этот список? Нет уж, извините. Мне надо, чтобы этот затянувшийся переходный возраст обошелся малой кровью, а не испоганил всю жизнь. А этот, с позволения сказать, врач вместо того, чтобы дать дельный совет, заявляет о том, что мне надо отвлечься и куда-нибудь уехать. То есть просто плюнуть на ребенка и отправиться на острова нежиться на солнце и пить коктейли. Как будто я смогу все это делать, если душа не на месте. А он, видите ли, считает, что я своей опекой подавляю индивидуальность ребенка, отсюда и его нежелание идти навстречу. Я что, должна перестать заботиться о мальчике? Не спрашивать, куда он идет, с кем и надолго ли? И какая я буду мать после этого? Не удивлюсь, если у этого мозгоправа, хоть бы ему самому кто-нибудь мозги вправил, детей нет и не было. А если есть, то я им не завидую. Когда они начнут выкидывать фокусы, их папочка не придумает ничего лучше, как свалить куда подальше и ни во что не вмешиваться. А еще…

– Возможно, не такой уж плохой совет.

«Уф, кажется, удалось втолкнуть свою мысль в поток возмущения и, как следствие, вызвать новый».

– Да что ты такое говоришь? Да разве это возможно? Уехать и…

– Не надо никуда уезжать.

–..? – Молчание озадаченное, но скептическое.

– Смена обстановки не всегда означает кардинальную перемену. Я понимаю ваши чувства матери, но, возможно, вам подойдет нечто не столь радикальное, но абсолютно новое.

– То есть?

– Возможно, уход за собой. Ведь наверняка существует что-то, что вы хотели бы попробовать, но все время откладывали? Подумайте.

Как правило, вопросы Марты попадали в цель. Конечно, примерно половина клиенток имели весьма туманное представление о новинках и возможностях косметологии. Они начинали апеллировать к опыту Марты и ее профессиональным знаниям, спрашивать совета, а ее мнение не входило в перечень тех, что интересовали начальство. Чистота эксперимента нарушалась. Но исходом другой половины разговоров Марта могла бы гордиться. Уже через неделю пристального изучения вопроса она без всякой картотеки и статистики могла утверждать: идея этой работы – типичный маркетологический бред, нацеленный на то, чтобы потратить кучу сил и денег для выявления очевидного. Все женщины хотят быть стройными, красивыми и здоровыми. Они мечтают избавиться от целлюлита, растяжек, морщин и мешков под глазами, желательно обойдясь при этом без хирургического вмешательства. Любая процедура, направленная на такой сногсшибательный результат, отлично разрекламированная и оцененная в приемлемую для большинства карманов сумму, будет иметь оглушительный успех. Все это было очевидно без всяких опросов. Америку Марта не открыла. Получила только припухший от непривычно долгой и насыщенной болтовни язык, гудящую от засилия ненужной информации голову и недовольство директора, которая ожидала какого-то особенного результата, но так его и не дождалась.

– Значит, целлюлит, растяжки и морщины? – уточнила Данилевич, когда Марта явилась к ней в кабинет с докладом. Директор салона скривила губы и придала лицу кислое выражение.

– Да, – Марта решила защищаться с помощью несвойственной ей активности. – Здесь масса вариантов для рекламы. И обертывания, и массаж, и мезотерапия или лифтинг. Можно даже рекламировать не сами процедуры, а косметические средства. «Гиалуроновая кислота – молодость вашей кожи».

– Слово «кислота» ассоциируется у людей с уродством и уж никак не с молодостью.

– Ну, я не специалист по рекламе. Это уже задача профессионалов.

– Да, наверное. – Голос директора продолжал звучать скептически. – Все это так скучно.

Марта почему-то смутилась. Всегда собранная, деловая, твердо стоящая на земле Ольга Владимировна явно теряла почву под ногами.

– Может, сделаем маску? – предложила Марта, сама того не ожидая. – У меня сейчас окошко.

Директор вяло отмахнулась и уставилась куда-то в угол кабинета. Она молчала, и Марта не знала, как поступить. Уйти? Но ее никто не отпускал. Оставаться? Но ее не замечают. Было странно видеть в надменной и гордой Данилевич обычного расстроенного человека. И Марта спросила директора о том, о чем спросила бы любого другого на ее месте:

– Что-то случилось?

Не отрывая глаз от угла, в котором, наверное, уже должна была бы осыпаться штукатурка, директор осторожно кивнула. Помолчали еще какое-то время, потом Марта снова решилась:

– И что же?

– Профессиональная ошибка. Глупая и неосторожная.

Требовать деталей не пришлось. Спустя минуту Ольга Владимировна уже говорила так же охотно, как и большинство женщин на кушетке косметолога:

– Опрос – это моя идея. Мне говорили, что все женщины хотят одного и того же, но я с пеной у рта доказывала, что каждая – яркая индивидуальность и стричь всех под одну гребенку – ошибка.

– Вы правы. Мы все разные, просто хотим в основном одного и того же.

– Неправда! – Эмоции сделали из Данилевич хорошенькую тридцатилетнюю женщину, а не сержанта в юбке, и Марта почувствовала, что этот живой разговор, несмотря на всю свою несуразность, ей приятен. – Одна хочет сидеть дома и варить борщ, а другая – управлять заводом.

– При этом ни одна из этих женщин не желает выглядеть уродиной.

Ответом был тяжелый вздох.

– Теперь меня уволят, а он будет смеяться.

– Кто?

– Бывший муж. Он сразу говорил, что ничего у меня не выйдет, что достаточно быть директором на своей кухне, а в салонную кухню лучше не лезть.

– А ваш муж?

– Финансовый директор сети.

– О…

– Вы думаете: «Теперь понятно, как она оказалась в кресле директора». Да?

– Нет. – Марта не кривила душой. Ольга Владимировна была хороша на своем месте. Да, слишком резка. Да, порой несправедлива и даже груба. Но дело свое она знала: подчиненные подчинялись, клиенты радовались, салон процветал. О чем еще мечтать руководству? – Я думаю, что теперь понятно, почему вы такая.

– Какая?

– Немного искусственная, верно? Это маска для придания веса и, видимо, возраста? Муж вас старше?

– На десять лет. Я была его секретарем.

– Вы явно переросли свою должность.

– Спасибо, Марта. Спасибо за поддержку. Но сути это не меняет. Он был прав, когда утверждал, что сегодня управленцу необходимо образование. Одного желания и интуиции уже недостаточно. Они, бывает, подводят. Вот и меня подвели. Он сразу говорил, что тянуть с рекламной кампанией не стоит, надо выбрать продукт на авось, с любым попадем в точку, а я спорила, что-то доказывала, и руководство неожиданно встало на мою сторону. Теперь разбор полетов ждет не только на ковре у начальства, но и внутри семьи, пусть и не сложившейся.

– Давайте я напишу в отчете нужный вам результат. Какой вам подойдет?

– Нет, это не профессионально. Это нанесет вред салонам.

Марта почувствовала, как только зародившееся уважение к директору крепнет с каждой минутой.

– А говорите – плохой директор. Вполне нормальный. Радеющий за свое дело.

– Пустое, – Данилевич усмехнулась. – Все одно не похвалят за бесполезную трату времени. Рекламное агентство давно уже могло бы работать над рекламной кампанией.

– Обойдитесь без него.

– То есть?

– Если не получилось предложить оригинальный товар для рекламы, предложите оригинальный способ. Сэкономите деньги вместо времени – тоже неплохо. Вернее, даже хорошо. По-моему, признать ошибку, но при этом тут же предложить нечто особенное – верный способ заставить всех забыть о промахе и помнить только об удаче.

– Но что такого особенного можно придумать?

– Наверное, что-то можно, раз рекламные агентства дерут огромные деньги за разработку своих стратегий.

– Считаешь, можно их переплюнуть?

– По крайней мере можно попробовать.

– Попробуешь?

– Я?! – Марту почему-то затошнило.

– Почему бы и нет? – Директор стала похожа на себя прежнюю: строгую и непримиримую стерву.

– Но я никогда этим не занималась.

– Опросов ты раньше тоже не проводила, но ведь получилось же.

– Это просто человеческое общение, а тут профессионализм нужен.

– Ты же собираешься обскакать профессионалов. Так зачем же тебе их профессионализм?

Марта не нашла, что ответить, а Данилевич продолжала:

– К тому же все это не просто так. Если нам действительно удастся поразить руководство, я стану директором по развитию сети, а мое место окажется вакантным, ты понимаешь?

– Может быть, объявить конкурс? Две головы – хорошо, но, возможно, кто-то из наших ребят способен придумать нечто оригинальное, а мы их даже в известность не поставим.

– Ты готова поделиться перспективным будущим?

На самом деле Марта не хотела быть обязанной. Зная, что заданием должна быть озабочена не только ее голова, она могла себе позволить вздохнуть свободно и выкинуть весь этот бред из головы.

– Знаешь, кресло директора дает ряд неоспоримых преимуществ. Главное, конечно, зарплата, – продолжала увещевать Данилевич.

– Думаю, это отличный козырь для того, чтобы сотрудники шевелили мозгами.

– Значит, считаешь, сорвать куш должен тот, кто принесет в клювике достойную идею.

– Это будет справедливо.

– Не понимаю твой альтруизм, но не настаиваю. Объявлю конкурс и посмотрю, как вы перегрызете друг другу глотки. – Директор снова превратилась в монстра, улыбнувшись Марте хищной улыбкой и надменно сверкнув глазами.

«Не делай людям добра…» – тут же подумала Марта. В гениальности этой мысли она уже убеждалась не один раз. «Сдалась мне эта директриса? Не надо было ее жалеть. Ах, обидел бывший муж – финансовый директор. Какое несчастье! А теперь еще и косметолог оказалась шибко умной, да к тому же и самостоятельной. Ей предлагают такую шикарную сделку, а она нос воротит. Ах, бедняжка Ольга Владимировна, сколько бед на вашу голову!»

– Маруська, ты дура! – безапелляционно заявила Натка, которой Марта пересказала этот разговор после работы. Они сидели в «Макдоналдсе». Марта вяло ковыряла вилкой в ванночке с салатом, а подруга с аппетитом уплетала гамбургер и ругалась, энергично размахивая рукой, не обращая внимания на измазанные кетчупом пальцы. – Тебе повышение преподносят, можно сказать, на блюдечке с золотой каемочкой, а ты голову в плечи – и в кусты.

– Нат, не по мне все это, ты же знаешь. Ну какой из меня директор?

– Такой же, как и великая певица. Очень даже замечательный.

– Не говори глупостей. При чем здесь певица?

– Ты же можешь представить себя на сцене. Почему же в кресле директора не представляешь? Певица с целым залом должна управиться, а у нас тут человек двадцать персонала.

– Ну, допустим, на сцене я уже стояла, а в кресле директора не сидела и сидеть не хочу.

– Ну и дура! Говорю тебе: дура! Могла бы в свой Париж поехать и шикануть вовсю.

Марта окончательно зарылась в салат. О Париже она как-то не вспомнила. Он был так далек от реальной жизни, стоял на недостижимом пьедестале, на который она сама его водрузила, и существовал как бы параллельно со всем окружающим миром. Работа – это работа, а мечта есть мечта. И как-то сразу связывать их в один узел у нее не получалось. Да, грезить потихоньку и откладывать в кубышку, по крупице приближаясь к заветной цели, – это про нее. А вот взять быка за рога и сразить его одним ударом шпаги, став победителем на арене судьбы, – это про кого-то другого. Про Натку, наверное, которая своего шанса не упустит. Жаль только, судьба для нее шансами не раскидывается. А подруга между тем продолжала сердиться:

– Ни себе, ни людям! Ну не хочешь сама куш сорвать, обо мне бы подумала. Уж, наверное, на посту директора ты бы меня не забыла.

– Придумай сама рекламный ход и становись себе директором на здоровье. – Марта разозлилась. В конце концов, Натка, наоборот, должна радоваться конкурсу. Теперь у всех равные шансы, и у нее в том числе. Голова у подруги светлая.

– Может, сочинишь песню?

– Может, сочинишь песню? – учительница смотрела на Марту с искренним интересом. Ее голос звучал естественно, подвоха в нем не ощущалось.

Но Марта не могла не насторожиться. С тех пор как она начала заниматься музыкой, ей разрешали пользоваться стареньким пианино, что стояло в актовом зале детского дома. На нем музыкальный работник разучивала с малышами детские песенки и играла марши во время утренников. Ей почему-то казалось, что детдомовских детей можно научить только маршировать строем, а все остальные танцевальные па непременно останутся за гранью их понимания. Разубедить ее никто не пытался. Дети с удовольствием подкидывали колени и размахивали руками. С балетом их не знакомили, с народными танцами тоже. У Марты был опыт подмосковного ансамбля, а еще были видения. И она точно знала: и женщина у рояля, и поющая девочка, и все остальные присутствующие в комнате любили другую музыку и умели двигаться под нее красиво и плавно, без резких взмахов конечностями.

Эту музыку она и пыталась извлечь из старенького пианино. Терзала его нехитрыми классическими мелодиями, что стали задавать в музыкальной школе, а еще пыталась подобрать аккомпанемент к песням, что не переставали крутиться французскими мелодиями в ее сознании. Она часами ерзала на табурете перед инструментом, пробуя одним пальчиком ноту за нотой, пока непослушные клавиши не выстраивались в задуманный ритм. Натка, которую с удовольствием пропускали в гости, возилась в противоположном углу с мольбертом и время от времени сокрушалась:

– Вот тебе бы в Париж. Это да. А мне-то там что делать?

– Как что? – смущалась Марта. – Жить.

– Жить. Я же ни бэ ни мэ, а ты вон как поешь.

– Так я же не понимаю, о чем.

– Французский начнется – поймешь. Слушай, а давай я матери условие поставлю: без тебя никуда не поеду, и точка. Или, например, буду по французскому двойки хватать. А у тебя-то верняк пятерочка будет, вот и поедешь моим переводчиком.

– Нат, для того чтобы меня с вами выпустили, меня надо удочерить.

– Супер идея. Была подругой – станешь сестрой. Что может быть лучше?

Лучше действительно ничего не было. Но Марте, несмотря на юный возраст, такие надежды казались бесплотными иллюзиями. Настолько неосуществимыми, что и питать их не стоило. Она отмахивалась от напора подруги и только посмеивалась над Наткиной горячностью и ее планами на совместную жизнь в Париже.

– Это бред, Натусь, – только и говорила Марта.

– А вот и нет! – кипятилась Натка. – Ты, главное, французский учи. Тебе он определенно понравится.

Французский понравился обеим. Даже не только им, а всей группе. Не мог не понравиться, потому что его вела фея. Она была такая красивая, что теперь Марта даже сомневалась в том, что хочет быть похожей на женщину из своих снов. Теперь она разрывалась между незнакомкой у рояля и Маргаритой Семеновной, склоняясь к последней. Все-таки пианистка была видением, а Ритуля (так называли ее между собой ученики) вполне реальной. До нее можно было дотронуться, ею можно было любоваться. Она была живым воплощением грации и элегантности. Ритуля не была юной. Иногда в темных волосах можно было заметить проступающую седину, но такое случалось редко. Обычно француженка не позволяла себе пропустить поход к парикмахеру, или не сделать маникюр, или не сменить бусы либо косынку к платью. Косынки казались Марте особенно элегантными. Все привычные учителя ходили в серых мешковатых костюмах, которые делали из них не женщин, а работников образования. А Ритуля носила платья. Она не ходила в них, а скользила, плыла по школе в лаковых лодочках, аккуратно сидящих на длинных стройных ногах. Движения у нее были плавными, голос вкрадчивым, и даже когда сердилась, она не срывалась на визгливый ультразвук, как ее коллеги, а смотрела своими огромными глазищами, заглядывала прямо в душу и отчитывала так ласково и так проникновенно, что провинившемуся ученику действительно становилось стыдно и хотелось как можно быстрее бежать и исправлять содеянное. Весь облик француженки был для Марты лишним подтверждением того, что ее любовь к французскому шансону не случайна. Ритуля казалась ей живым воплощением этой музыки. Именно так представлялись Марте женщины, передвигающиеся под эти мелодии по улицам Парижа. Она уже даже не была уверена в том, что завидует Натке, которой предстояло увидеть эту картину живьем. Ей было достаточно Ритули. Лучшей демонстрации и не придумаешь. В ушах француженки поблескивали маленькими камушками сережки, кисть позолоченной змейкой обвивали часы, что служили вовсе не для напоминания о времени, а для того чтобы украшать худенькую кисть с длинными прямыми пальцами и полукруглыми лунками ногтей, накрашенных светлым перламутровым лаком. На безымянном пальце правой руки красовалось маленькое, почему-то девичье колечко, которое было единственной вещью, выбивающейся из сложившегося образа Ритули. Оно было слишком простеньким для такой сложной женщины. На уроках Марта как зачарованная следила за этим кольцом и еле сдерживалась, чтобы не попросить: «Снимите его!» Конечно, она не могла произнести ничего подобного. Кольцо было не простым и имело для учительницы какое-то особенное значение. Это было очевидно. Ритуля меняла строгие однотонные платья: бордовое, фиолетовое, темно-коричневое, приглушенно-болотное и черное – она никогда не надевала одно дважды в неделю. Еще большим разнообразием отличался ее запас шейных платков, поясов, бус и сережек. Но кольцо оставалось неизменным. Оно никогда не снималось, не желало никуда исчезать и своим присутствием нередко отвлекало Марту от мыслей об уроке.

– Опять витаешь в облаках? – нежно укоряла ее Ритуля, и Марта тут же вспыхивала и зарывалась в учебник. Ладно бы на математике отвлеклась или даже на литературе, но на любимом французском.

Французский не просто любили. Его обожали, чем вызывали ревность и праведный гнев других учителей: русского с историей не знают, а французским увлеклись не на шутку. Да просто их сумели увлечь. Ритуля читала ученикам отрывки из романов. Марта однажды слышала, как в учительской ей выговаривала завуч:

– Это плохо кончится, Маргарита Семеновна! Читать детям французский роман, на мой взгляд, извините за каламбур, – полнейший моветон.