Текст книги "Маленький дракон с актерского факультета"

Автор книги: Лариса Шкатула

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава шестнадцатая

Сосватал я себе неволю,

Мой жребий – слезы и тоска!

Но я молчу – такую долю

Взяла сама моя рука.

Федор Глинка

Утром Тахаветдин явился к юрте с полной корзиной продуктов. Будто собирался накормить не одну Гюзель, а всех тургаудов великого полководца.

Увидел он её отдохнувшей, свежей и ещё более красивой. А Катя лишь учла возможное предупреждение Эраста, что над головой её сгущаются тучи и, раздвинув время, поспала лишний часок. Для грядущих испытаний следовало накопить силы.

Незадолго до прихода врача она еле растолкала заспавшуюся Алену интересно, кто их них госпожа, а кто рабыня?

Алена подхватилась и со слезами стала просить прощения . Она уже поняла, что в этой юрте её не обидят и боялась, что, разозлившись, новая госпожа отправит её прочь.

Она тут же стала наводить чистоту в юрте, до чего у Екатерины, к её стыду, все не доходили руки.

Потом взялась причесывать госпожу, так что Тахаветдин по достоинству оценил её усилия. На красоту Гюзель становилось прямо-таки больно смотреть.

Правда, он с неудовольствием отметил, что рабыня наряжена в один из дорогих сарафанов, предназначенных вовсе не ей.

– Господин предпочитает, чтобы сквозь рубашку неверной по-прежнему виднелось её тело? – холодно осведомилась Катя, сделав вид, что не поняла его недовольства. – Ее тряпье я приказала сжечь: разве по тому, как одеты рабы, не судят о богатстве и достоинстве их господ?

Влюбленный врач опять восхитился удивительной женщиной. Гюзель не только красива, но и умна, рассудительна. Сколько хороших черт в шкатулке её добродетелей!

Да, он чуть было не забыл сообщить ей важную новость. По тому, каким торжественным стало вдруг лицо Тахаветдина, Катя поняла: сейчас последует СООБЩЕНИЕ!

И оно последовало.

– О, госпожа моего сердца Гюзель! У нас – радостная весть. В стан войска барса степей, великого Джэбэ, сегодня утром пожаловала сама великая ханша – жена императора Угэдэя...

– Великая ханша? Прибыла в расположение войск? Но зачем? – вопрос вырвался у Кати невольно и голос её при этом был отнюдь нерадостным.

– Она приехала, чтобы поднять ещё выше дух монгольских багатуров. Передать им благодарственное напутствие самого великого императора. Это воистину выдающаяся женщина! Она не только не убоялась трудностей далекого пути, но сегодня, едва прибыв на место, сразу занялась делами. Гордись, Гюзель, великая ханша узнала о твоем существовании и непременно хочет видеть тебя в своей свите. Жена императора выказывает тебе, Гюзель, особое расположение. Она даже прислала одежду из своего сундука. Именно в ней ты должна явиться пред светлые очи великой ханши.

Молодой врач не скрывал, как ему самому это приятно. Видно, там, в далеком Каракоруме известно, что Гюзель происходит из знатного рода...

– Мне надо переодеться, – сухо напомнила Катя врачу, воспарившему в мечтах о блестящем будущем, которое ждет его рядом с такой блестящей женщиной.

– Да, да, конечно, – он опять попятился к выходу, но уже не удивился этому своему порыву – теперь он понял, что его преклонение перед Гюзель заслужено этой женщиной.

Как только врач вышел из юрты, маска спокойствия и равнодушия слетела с лица Кати, точно шелуха, она повернулась и в упор посмотрела на Алену.

– Ты хочешь вернуться к своим? К русичам?

– Госпожа отсылает меня прочь? Госпожа недовольна мною? – побледнела девушка, которая со вчерашнего дня не могла воспринимать все, происходящее с нею, одновременно. Заторможенный мозг осознавал лишь часть происходящего: её зачем-то отсылают от себя.

От страха Алена расплакалась.

– Подожди реветь, глупая! – сейчас, по сравнению с этой перепуганной девчонкой, Катя казалась себе чуть ли не умудренной жизнью женщиной средних лет. – Я хочу лишь дать тебе свободу.

– Мне не нужна никакая свобода!

Алена цеплялась за нее, как за последнее прибежище.

– Мне нужна от тебя всего лишь одна услуга. Ты готова мне её оказать?

Полонянка ничего не понимала, но, на всякий случай, кивнула.

– А услуга эта такого рода: тебе нужно будет позаботиться об одном раненом. Это русский дружинник. Сейчас он лежит в лесу. В беспамятстве. Он потерял много крови.

– Я знаю одну траву, – робко начала Алена.

– Вот и прекрасно! – обрадовалась Катя. – Делай, что хочешь, но поставь его на ноги. Это и будет твоей платой за свободу. Поняла?

Лицо девушки озарилось счастливой улыбкой.

– Поняла, – сказала она с облегченияем. – Не беспокойся, матушка боярыня... госпожа, ходить буду, как за родным братом!

Алена попыталась упасть на колени, но Катя удержала её.

– Нет времени, поторопись!

Она сунула в руки девушки корзину с продуктами, представила себе то место в лесу, где лежал раненый Мирошка, мысленно проговорила заклинание и дунула. Алена исчезла. Лишь сильным вихрем сорвало колья с той стороны юрты, которая смотрела на лес.

Катерина открыла кузовок с белкой.

– Антип, ты все слышал?

– Все, – недовольно пробормотал домовой. – Только меня никуда не отправишь! Если хочешь знать, Венуста послала меня за тобой приглядывать!

– Ага, в кузовке сидючи! – не удержавшись, съязвила Екатерина.

– Ничего. В кузовке сижу, а далеко гляжу.

– Поэт! Все-то ты знаешь... Я ещё и рот не открыла...

– Вот и не открывай.

– Не груби будущей великой актрисе... Если мы, конечно, вернемся... Пойми, не хочется мне тебя опасности подвергать.

– Хочешь отправить меня с глаз долой, как эту глупую девчонку?

– Да, пойми, здесь сейчас такое начнется, чертям станет тошно!

– Кого, ты думаешь, они за тобой прислали?

– Полактию Фортунатовну. А её мне вовек не обмануть!

– Думаешь, она тебя убить захочет?

– Убить не убьет, а в какую-нибудь гадость обратить может.

– Давай убежим. Венуста поймет...

– Признать свое поражение, даже не попытавшись бороться?

– А что ты сможешь против нее?

Катя могла бы обидеться на эти слова домового, но знала, что в них есть сермяжная правда.

– Потому я и хочу, чтобы хоть ты скрылся. Тебя-то искать не станут.

– А если она уже и обо мне знает?

– Чего зря гадать?.. Превращу-ка я тебя в обычного воробья. Вон их сколько летает. Попробуй разберись, какой местный, а какой из двадцатого века прилетел... Правда, ты высоты боишься... Но ничего, будешь летать низенько, как говорится, по-над землей.

И, не дослушав очередного возражения Антипа, коснулась его заговоренной палочкой. Она была не совсем права, утверждая, что он ничем от других воробьев отличаться не будет. Если приглядеться, можно обнаружить у него несколько перышек, слегка отливающих хной. Минут пять спустя из юрты вышла изящная фигурка в дорогих шелковых одеждах. За нею следом вылетел никем не замеченный серый воробей.

Тахаветдин, который в ожидании прохаживался неподалеку, поспешил к молодой женщине, сопроводить её к шатру великой ханши. Нельзя допустить, чтобы его только что обретенное скровище расхаживало по лагерю без сопровождения.

Шатер жены императора отличался от всех жилищ стана и пестротой ткани, и богатством отделки – даже маковка наверху шатра была вылита из чистого золота.

Сам шатер был подобен райской птице, опустившейся на землю посреди отдыхающих здесь же уток и гусей.

Не без трепета прошла Екатерина под скрешенными копьями тургаудов у входа, которые таким образом поддерживали полог и следили, чтобы посетители не наступали на порог шатра, что считалось дурной приметой.

Тахаветдин не посмел пройти за нею следом, но как верный пес остался ждать её выхода снаружи.

Правда, за ним тотчас же прибежал посыльный – с поля боя привезли какого-то раненого военачальника.

Великая ханша сидела на возвышении, составленном из множества пестрых подушек и играла в шахматы с каким-то военным.

Столик, на котором стояли шахматы, был ниже импровизированного сиденья ханши и чтобы передвинуть фигуру, ей приходилось склоняться вниз, а сидевшему на пятках мужчине наоборот приподниматься вверх для того же. Но никто из них и не думал расположить шахматы поудобнее.

Катерина вошла и согнулась в поклоне. Она могла бы и упасть ниц, но жена императора махнула рукой: мол, не надо этих церемоний! Она все же не поднимала на вошедшую глаз как бы задумавшись над очередным ходом.

"За саму себя побаивается! – усмехнулась Катя. – Как бы в запале бед не натворить!" И услышала, как ханша проговорила своему напарнику:

– Оставь нас одних.

Тот покорно встал и направился к выходу, ухитряясь и делать это быстро и не поворачиваться спиной к жене императора. Повадки выдавали в нем опытного придворного.

– Подойди, Катерина, – сказала по-русски великая ханша, разом отметая все надежды девушки, если у неё таковые и имелись.

Увы, перед нею на подушках и вправду сидела Полактия Фортунатовна, лицо которой пылало гневом.

Свой лик она преобразила куда искусней Кати. Даже её прекрасные, прежде такие большие черные глаза, теперь были маленькими, глубоко посаженными и вообще светло-карими.

Некоторое время обе молчали.

– У тебя ещё нос недорос, на равных играть с нами в такие игры! презрительно заметила женщина-маг. – Вон, даже цвет глаз не потрудилась изменить. Ты много видела монголов с синими глазами?

– Я их вообще очень мало видела.

– Шутишь!.. На что ты надеялась? На наше слабоумие? Застала врасплох Леона – он слишком рассеян для настоящего мага – чуть не лишила его жизни.

– Я не хотела! – жалобно пискнула Катя. – Я не хотела причинять Леону какого бы то ни было вреда... Он, межде прочим, тоже не слишком со мной церемонился!

Ох, Екатерина, опять ты пошла на поводу у своего самолюбия! Не могла прогнуться перед магиней, покаяться, может, и обошлось бы...

– Использовать вместо удавки африканского питона! Он не выпускает из своих объятий жертву, пока не переломает ей кости... Что ты в него превращала? Дождевого червя?

– Так, одну зверушку, – уклончиво ответила Катя. Могут и у неё быть свои секреты.

– Не слишком заносись, меня это и не интересует, – небрежно бросила Полактия Фортунатовна. – Но за покушение на жизнь Леона я тебя накажу. Ты ведь теперь представитель белых историков? Мы обычно в отношениях друг с другом насильственных действий не применяем. Ты первая нарушила наш уговор. Так что, мне не требуется разрешение нашего Ордена на применение магии третьей степени. Я не стала слушать возражения самого пострадавшего, рискую любовью собственного сына...

– Здорово же я вас разозлила!

Катя понимала, что шутит с огнем, но уже не могла сотановиться. Она знала эту свою особенность. Казалось бы, в опасный момент замри и бойся, а в неё словно бес вселялся...

Для начала девушка соорудила из пылинок и солнечных лучиков красивый воздушный букет и мелким птичьим шагом, как и должны ходить образованные монголские девушки, подошла к великой ханше и протянула ей букет со словами:

– Представитель белых историков приветствует представителя черных историков на русской земле тринадцатого века. Добро пожаловать! Вэл ком!

– Юродствуешь! – неодобрительно покачала головой Полактия Фортунатовна. – Гусарствуешь. Оно и понятно. Как ни геройствуй, а страшно. Небось, колотится сердечишко? Подумай, кто ты, чтобы идти против меня? Повинись. Прощения попроси. Может и удастся тебе смягчить свое наказание...

– А я не хочу.., – дерзко начала Катя.

– Хозяин – барин, – перебила её маг и щелкнула пальцами.

В голове Кати тоже будто щелкнуло. Стены шатра стремительно понеслись вверх, голова девушки закружилась и она едва не упала на пол.

Некоторое время спустя она поняла, что окружающие её предметы остались такими же, как прежде, это уменьшилась она сама.

Руки, которые Катя поднесла к голове, чтобы убрать непрекращающийся в ней гул, оказались двумя крыльями. Ноги превратились в небольшие лапки. А, склонив голову, она могла теперь любоваться разноцветными перышками на груди.

"Раз я птица, значит, могу улететь, – подумала Катя, но тут же перед её лицом что-то звякнуло – металлические прутья потянулись от руки Полактии Фортунатовны и сами собой сплелись в большую позолоченную клетку, внутри которой оказалась Екатерина в образе неизвестно какой птицы.

– Почему, неизвестно, какой? – хохотнула маг и приблизила к прутьям торжествующее лицо. – Очень даже известно. В образе попугая. Попка-дурак!

– Сама дура! – крикнула Катя; звуки из её рта вылетали резкие, пронзительные, словно она была не попугаем, а вороной.

– Зато теперь ты можешь радоваться – попугаи долго живут.

На эту реплику Катя ничего не ответила. И за оскорбление великой ханши стыдно ей не стало; пусть не дразнится.

Вряд ли то, что сотворила с нею Полактия Фортунатовна, можно было назвать честной игрой. Все равно, как если бы столичный "Спартак" вызвал на соревнование никому неизвестную дворовую команду...Уж не приревновала ли эта великолепная женщина к Катерине своего импульсивного мужа?

– Полактия – ревнивая! Полактия – ревнивая! – резко прокричал попугай и дернул головой в знак осуждения, отчего его хохолок качнулся с боку на бок.

Великая ханша вздрогнула. Видно, Катя была права: черные историки её порыва бы не одобрили. Но магиня упрямо сказала:

– Ничего, зато теперь никакая не посмеет...

Чего не посмеет никакая, Катя так и не узнала.

На свою птичью жизнь она пожаловаться не могла. Отборные орехи, засахаренные фрукты, родниковая вода. К тому же она могла беспрепятственно наблюдать за жизнью хозяйки роскошного шатра.

Для чего Полактия Фортунатовна продолжала играть чужую роль? Из-за трактата Авиценны? Или задумала ещё какую-то пакость?

Маг в образе великой ханши принимала у себя всякого рода военачальников. Уж если Бату-хан в свое время падал перед нею ниц, то военные рангом пониже обхаживали её наперебой. И, конечно, приносили с собой богатые дары.

– Видишь, что можно иметь, всего лишь назвавшись чужим именем, посмеивалась Полактия Фортунатовна, но Катя убеждалась, что эти дары её не особенно волнуют.

К концу дня в шатре появился Тахаветдин. По напряженному лицу врача можно было догадаться, каких усилий стоило ему это решение. Прийти со своей ничтожной просьбой к этой всемогущей женщине!

Униженно кланяясь, он стал лепетать, что его друг – покойный Садыбай перед смертью поручил ему заботиться о своей жене Гюзель. Сегодня он лично привел молодую женщину к шатру великой ханши, но обратно в юрту она не вернулась и никто из нукеров её не видел.

Интересно, смеются ли попугаи? Конечно, если они не копируют людей. Катерина хотела рассмеяться и не смогла. Неужели птица хоть чем-то напомнит ему пропавшую Гюзель?

Великая ханша расстерялась, хотя и виду не подала. Но потом она сообразила, что кроме врача пропавшей вдовой никто не будет интересоваться. Потому она просто посмотрела Тахаветдину в глаза и сказала:

– Никакой Гюзель нет. И не было.

– Нет. И не было, – покорно повторил мужчина и, пятясь, выбрался из шатра, недоумевая, какой вопрос хотел он задать самой великой ханше.

Теперь Катя задумалась, плачут ли попугаи? Ибо плакать было самое время. Теперь никто не поинтересуеся судьбой Екатерины, и уж тем более не придет ей на помощь.

Глава семнадцатая

Жизнь – это парусная лодка, на

которой слишком много парусов,

так что в любой момент.она может

перевернуться.

Эрих Мария Ремарк

Платок сдернули с клетки, и в глаза Екатерине ударил яркий солнечный свет. Она зажмурилась и сварливо проскрежетала:

– Выключи свет! Тысяча чертей! Йо-хо-хо и бутылка рома!

– Несомненный актерский талант, – кивнула великая ханша. – Только я хочу показать тебе зрелище, более достойное, чем подражание птицам из книг о пиратах. Перед тобой город, к которому ты так стремилась – Рязань. Правда, ты не смогла его увидеть до штурма. Теперь здесь одни развалины, а вон тот черный дым – последний оплот защитников города – та самая церковь, в которой спрятан трактат Ибн Сины...

Попугай-Катя просунул голову сквозь прутья решетки. Опять смрад, опять трупы. Разрушенные городские стены. Крики о помощи...

Полактия Фортунатовна подняла клетку повыше.

– Тебе придется лететь туда, где виден черный дым. Монголы обложили хворостом церковь, в которой закрылись русичи. Но двери церкви уже трещат под напором стенобитного орудия... Игумен церкви вместе с двумя иноками спрятали наиболее ценные рукописи княжеской библиотеки. В ризнице. Но они не узнают, что один услужливый предатель уже доложил тысяцкому-монголу, что священнослужители закопали в церкви нечто, завернутое в рогожу. Монголы станут пытать оставшегося в живых инока, который не выдержит пыток и покажет место, где в ризнице спрятаны рукописи. Монголы кинутся туда, но ничего ценного для себя не найдут. Тысяцкий со зла прикажет все сжечь.

– И что мне делать? Выклевать ему глаза?

– Дерзишь, Катерина, – вздохнула маг, – но что с тебя взять? Одно слово, глупая птица. Когда монголы станут бросать рукописи в костер, подлетишь, схватишь один свиток. Трактат отличается от других манускриптов: он гораздо темнее по цвету и скреплен красной печатью. Не спутаешь. Да, и не вздумай улететь от меня!

– Почему? Рассыплюсь прахом по дороге?

– Смейся! Просто кроме меня никто не сможет снять с тебя заклятие. Ты так и умрешь попугаем. А если будешь умницей, я верну тебе прежний вид. Так что, вернуться ко мне – прежде всего в твоих интересах.

Она открыла дверцу клетки.

Рукописи бросали в костер два не то татарина, не то половца, – как Вяземский ни учил Катю, она всегда путала, кто есть кто. Поджигатели были одеты в стеганные полосатые халаты и черные бараньи шапки, несмотря на летнюю жару, надвинутые на самые глаза.

Трактат, за которым её послали, и вправду по внешнему виду отличался от других рукописей. Наверное, потому, что был самым древним.

Поджигатели не разглядывали, что они бросают в огонь. Они просто брали рукописи в охапку, как дрова.

– Остановитесь, невежды! – крикнула им на родном языке пестрая райская птица, и татарин, который в очередной охапке нес как раз нужную рукопись, с перепугу сел прямо на землю и закрыл глаза . – Святой дух! Прилетел за мной.

Очевидно, прежде такую птицу, как попугай, ему видеть не доводилось.

Будь он постарше и послабее сердцем, окачурился бы на месте от страха: птица говорила с ним! А то, что это была не обычная птица, он убедился, так как приоткрыв глаза, увидел: она подхватила клювом один из свитков и взмыла в небо.

Великая ханша вышла навстречу попугаю. Она осторожно освободила манускрип из цепких лап птицы.

– Принесла! Ай, молодец, Катерина!.. Пожалуй, заслужила, чтобы я освободила тебя. Но наберись терпения. Еще немного посиди в клетке. Судя по некоторым отзывам, ты – девица коварная, поворачиваться спиной к тебе нельзя, а у меня тут ещё кое-какие дела остались.

Катя не обиделась. Только подумала:"Пора мне всерьез магию изучать. Тогда и поговорим на равных: кому не следует поворачиваться спиной и почему... А тут ещё Антип куда-то запропал."

Великая ханша любовалась манускриптом с чувством подлинного ценителя. Касалась его осторожно. Чувствовалось, пальцы у неё чуткие, умелые. Она была, видимо, неплохим историком, но, увы, черным.

Покой жены императора прервали. К ней в гости пожаловал сам барс степей – великий Джэбэ. И женщина была вынуждена оторваться от созерцания столь любезного сердцу раритета.

Ее разговор с монголом был Кате неинтересен и она было чуть не впала в обычную птичью дрему, как вдруг услышала какое-то царапанье. Она и не заметила, как вслед за монголом в шатер влетел воробей. Теперь он бился грудью о прутья клетки,чтобы привлечь её внимание.

– Антип! Где ты был?

– Сидел на маковке этого шатра.

– Целый день?

– А ночью разве ты не спала, накрытая платком? Я царапался...

– Царапался!.. А как ты узнал, что попугай – это я?

– Я все слышал. На этой маковке все хорошо слышно.

– И ты не очень торопился.

– Надейся добра, а жди худа. Что ж на рожон-то лезть? Да и помочь тебе чем? Себя бы сберечь. Худо-бедно...

– Господи, кому нужен воробей?

– Есть тут один монгол. Глупый, как мышь запечная! По воробьям стреляет. С нукерами спорит, что из самодельной пращи, камнем, убьет воробья.

– И убивает?

– Всегда. И каждая убитая птица приносит ему доход в два дирхема. Это по-ихнему деньги называются.

– Я знаю... Антип, мог бы ты в клюве унести манускрипт?

– Чего?

– Ну, такая бумага, в трубочку свернутая.

– А разве бумага тяжелая? Я у Венусты листки таскал – легкие.

– Это бумага старинная, потому тяжелая. На ней, так сказать, пыль веков.

– Зачем же мне пыль таскать?

– Помолчи, глупый! Это я иносказательно... Лучше обрати внимание на этого человека, что с Полактией разговаривает. Скоро он кланяться начнет, так ты тот сверточек хватай и беги!.. То есть, лети отсюда подальше...

– Она же догонит. В крысу превратит.

– Далась тебе эта крыса!

– Поневоле забоишься, когда тебя все ею пугают.

Полководец как раз рассыпался в комплиментах. Он кланялся, говорил, что ему и прежде рассказывали: любимая жена императора – женщина умная и красивая, но он все-таки не ожидал, что её красота окажется столь совершенной.

То ли Полактия Фортунатовна увлеклась своей игрой, то ли и вправду ей вскружили голову эти восхваления, а только на некоторое время она забыла о Кате. Да и к чему ей было помнить, если девушка была упрятана так надежно. Потому птичий пересвист она не услышала. Или не обратила внимания.

По её мнению, Екатерина должна была сидеть тише воды, ниже травы и переживать свое поражение. Нашли кого посылать Воронцова с Вяземским!

А Катя в это время лихорадочно соображала, нельзя ли как-нибудь отыскать заговоренную палочку, которую она предусмотрительно воткнула в прическу, сооруженную Аленой. Вот только не могла придумать, как её на себе отыскать? Теперь палочка – одна из её многочисленных перьев. Не станешь же выщипывать их все, чтобы отыскать то, единственное.

Антип добросовестно выполнил свою работу, хотя для маленького воробья старинный свиток с печатью был безмерно тяжел. Тут, видимо, сказалась природная цепкость домового – то, во что он вцеплялся, из рук – простите, из клюва! – он не выпускал.

Полководец откланялся и великая ханша, кивнув ему на прощанье, сказала:

– Все, на сегодня больше никаких приемов.У меня есть кое-что поинтереснее.

Она небрежно бросила в кучу даров, которые просто лежали горкой посреди её шатра, роскошную не то корону, не то диадему, перевела взгляд на маленький столик из слоновой кости и слова замерли у неё на губах:

– Как ты это сделала?

– Что? – притворилась непонимающей Катя – крик попугая звучал пронзительно и издевательски. – Что сделала? Что сделала?

– Не притворяйся! – гневно прикрикнула на неё маг. – Я спрашиваю, куда ты дела трактат Ибн Сины?

– Я его не брала! – птица качнула головкой с хохолком.

Ее слова были правдой, и Полактия Фортунатовна поняла это.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что её украл Джэбэ?

Она на секунду замерла. Видно, проследила путь полководца и проверила, нет ли с ним рукописи.

– Конечно, он не брал. Да и как бы осмелился? Кто-то здесь был... Наверное, ты хочешь остаться в образе птицы!

– Скажите, а Эраст знает, что вы со мной сделали? – не отвечая на её зловещий вопрос, спросила Катя.

Великая ханша на глазах будто уменьшилась в росте, и словно поникла, но потом встрепенулась, рассудив, что Екатерина об их размолвке знать ничего не может.

– Откуда же? – усмехнулась она и добавила. – А ты все равно сказать ему не сможешь.

– И он не поинтересуется, где я?

– А зачем ему этим интересваться? Он помешан на своих компьютерах. Что ему какой-то тринадцатый век? А насчет интереса к тебе... У него есть невеста. Из хорошей семьи. Очень красивая...

– И вчера он был здесь, чтобы подобрать для неё обручальное кольцо?

Даже под густым слоем рисовой пудры, которой по последней монгольской моде была густо напудрена Полактия Фортунатовна, было видно, как она побледнела.

– Ты хочешь сказать, что Эраст...

– Был в моей юрте.

– Но это невозможно. Он не знает заклинания Черной Дыры...

– Значит, он сам его вычислил, с помощью своего компьютера.

– Да что может компьютер против магии! Только зачем он это сделал? Пошел на заведомый риск. А если бы его затянуло в воронку...

– В воронку?

– Когда переходишь в другое время, всегда есть опасность попасть в водоворот времени. Магическое заклинание помогает нам удержаться на краю, но новичка может в водоворот затянуть и отшвырнуть так далеко, что он вовек не сможет оттуда выбраться!

Катя промолчала: пусть великая ханша разговаривает сама с собой. И без аккомпанимента жутких скрежещущих звуков, которые идут из горла попугая...

– Молчишь? Ну, я и так все узнаю. Птица останься, девушка иди сюда!

Маг начертила в воздухе пентаграмму и Катя, к своему удивлению почувствовала, что раздваивается. То есть, её тело осталось в клетке на жердочке, а внутреннее содержание, или душа, тихо соскользнула на пол призрачной фигурой Кати до её птичьего существования, и остановилась перед великой ханшей.

– Рассказывай, где ты его видела? Когда? В каком обличье?

Катя не видела в утаивании никакого смысла, потому рассказала матери Эраста обо всем. И о том, как не застал её на месте, и о том, как пытался предупредить её в лесу, но у него не хватило силы на поддержание образа и силуэт юноши истаял...

– Конечно, ведь он не знает, как сохранять и восстанавливать энергию, отданную Черной Дыре. Я всегда говорила, учись, знания за плечами не носить, но он считал, что магия ему никогда не понадобится.

Она невольно вздохнула: получалось, что сын пошел против матери, откуда-то узнал о её планах. Неужели Леон ему все рассказал? Неужели её предположение о том, что муж влюбился в Катерину, верно?

Между тем, Катя как бы невзначай поднесла руку к прическе и коснулась заговоренной палочки. Если бы Полактия Фортунатовна не была так взволнована, она бы увидела её – единственную вещь, не ставшую прозрачной после раздвоения Екатерины.

Но её опять взяла в оборот ревность, и магиня за это тут же поплатилась. Катя вынула из прически палочку и произнесла нужное для такого случая заклинание:

– Ты в меня, я – в тебя!

И коснулась руки стоявшей напротив женщины. На мгновение она увиделах в глазах мага-историка целую гамму чувств: растерянность, невольное уважение, сожаление, впрочем, запоздалое, а затем в наступившей тишине пронзительно крикнул попугай:

– Ведьма!

– Чья бы корова мычала! – безо всякого пиетета расхохоталась Катя и с удовольствием потянулась.

В оболочке попугая ей было так тесно! Иное дело – в образе великой ханши. Хотя она и не такая молодая...

– Э, да у вас же остеохондроз! – нарочито разочарованно сказала Катя. – И сердечко пошаливает. Но что делать, женщиной, хоть и преклонного возраста, ощущать себя намного лучше...

Не выдержав больше серьезной мины, девушка опять рассмеялась и услышала, как попугай в бессилии долбит клювом решетку.

Полактия Фортунатовна попалась в собственную ловушку. В личине попугая она не могла творить заклинания, потому что сама наложила запрет на магические действия человека, находящегося в образе этой птицы. Но и Катя не могла вернуть себе прежний вид, потому что заклятие, наложенное Полактией Фортунатовной, могла снять только она сама.

Выход был: снова обменяться телами, чтобы великая ханша произнесла над Катей магические слова.

Однако, пока девушка не могла верить магу, которая так коварно её обманула. Катя отплатила ей тем же, но сама от этого пока не очень выиграла.

Ничего, пусть черный историк посидит пока на жердочке, подумает. Ведет себя так, как она сама недавно советовала Кате.

А у девушки тоже были здесь незавершенные дела. прежде всего, опять запропал куда-то Антип. Катя вышла, не обращая внимания на склонившихся перед нею тургаудов, и посмотрела на маковку – никакого воробья на ней не было.

Слуги поначалу отправились следом за великой ханшей, но она отогнала их коротким:

– Прочь!

Антипа искать почти не пришлось. Катя все время смотрела под ноги и потому увидела его – распростертое маленькое тельце с перышками, отливающими хной. "Умер!" – подумала она. Испугалась и заплакала.

– Антипушка!

И увидела, как приподнялось маленькое веко птички.

– Другие не добили, так ты решила меня утопить... в слезах! – по привычке ворчливо сказал он.

– Жив!

– Лучше б я умер! – мрачно отозвался домовой. – Но в своем обычном виде, а не в этом жалком тельце... Хорошо, что от высоты у меня кружится голова. На лету качнуло, и потому дурак-стрелок лишь слегка задел меня камнем...

Она взяла воробья в руку и произнесла заклинание, восстанавливающее силы.

– Вот это другое дело, – сказал он, не открывая глаз. – Значит, тебе все же удалось обмануть ее?

– Не совсем. Свой облик без неё мне не вернуть.

– А она сама-то где?

– Как где? В клетке. Попугайствует.

– Венуста и Вяземский могут тобой гордиться... Еще немного подержи меня в своей руке и немедленно отправляйся искать мой кузовок!

– Как ты со мной разговариваешь? – возмутилась девушка. – Гляди, превращу тебя...

– Ищи кузовок! – повторил воробей и даже клюнул её в ладонь. – Разве ты забыла, что в кузовке мой дом?

Действительно, про дом она совсем забыла.

– Знамо дело, не свое! – чирикнул воробей.

Когда в юрте врача появилась сама великая ханша, Тахаветдин пал перед нею ниц.

– Что это? – ханша показала на стоящий у стены плетеный кузовок.

– Не знаю, – растерянно проговорил тот. Кате даже стало его жалко. Полактия Фортунатовна одним движением руки лишила его не только воспоминаний, но и чувств, так возвышавших его в собственных глазах и наполнявших жизнь молодого врача особым смыслом.

– Это моя вещь, – строго сказала великая ханша, а Тахаветдин опять в ужасе склонился перед нею.

Врач и сам не мог вспомнить, как попала в юрту эта берестяная безделушка, но всякий раз, когда он смотрел на нее, отчего-то на душе становилось приятно. Неужели императрица покарает его?

Катя между тем подхватила кузовок и вышла из юрты, не желая больше думать о страданиях Тахаветдина.

Антип, который поджидал её в траве возле шатра, радостно зачирикал:

– Ты нашла мой дом!

– Нашла! А вот где мой свиток? Ты его не потерял?

– Куда же он денется? Я его тут же под пологом спрятал, – Антип, слегка прихрамывая, поскакал к стенке шатра и приподнял тяжелый шелк. Затем прыгнул ей на плечо и чирикнул в ухо. – А теперь самое время вернуть меня домой.

Катя видела, что Антип действительно устал. Как бы он ни храбрился, а жизнь среди людей здорово его подкосила: целыми днями быть на свету, да ещё скакать и прыгать...

Она взяла в руки ладанку и переместилась на несколько верст в сторону, отыскивая там ровное место. Выбрала луг с изумрудно-зеленой травой. Подошла к краю его и бросила перед собой деревянный талисман.

– Больше!

Знакомый дом возник будто ниоткуда. Катя не могла никак привыкнуть даже к собственным чудесам. Она легко взбежала по ступенькам – Антип нетерпеливо перебирал лапками на её плече. Но что это?