Текст книги "Темные воды (СИ)"

Автор книги: Лариса Васильева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

28

На следующий день Сашка к девяти часам приехала на Арбат, нашла нужный дом. Здесь был такой же домофон, как у Антона. Дверь ей открыли, она поднялась в квартиру. Ее уже ждал человек на площадке, по-видимому, охранник. Он провел ее в огромную прихожую – холл, там сразу у двери ее встретили еще трое мужчин. Она остановилась в нерешительности.

– Меня пригласили лечить.

– Ну, здравствуйте, где же ваш целитель? – приветствовал ее один из них.

– Целитель – это я.

– Ясно. Что, девушка, соблазнилась большими деньгами? Легко обмануть человека, который так жаждет обмана. И как же ты это хотела провернуть? Такая молодая и уже устраиваешь такие аферы.

– Я лечила такую больную, правда, тогда вместе с бабкой, – растерянно произнесла Сашка.

– Девушка, и тебе не стыдно так нагло врать? Кого же ты вылечила? Назови фамилии.

– Я не могу никого назвать, но вашу жену я попробую вылечить.

– А откуда ты знаешь, что я – ее муж? Следила за нами, наводила справки?

– Ну, я же говорил – аферистка, – вмешался в разговор другой, он был помоложе, такой, наверно, как Антон. – Сдать ее надо в милицию…

– Нет, я не авантюристка, я в самом деле постараюсь вылечить эту женщину. За что вы меня хотите сдавать в милицию? Я же не выманиваю у вас деньги… – У Сашки слезы показались на глазах. – Я не пойму, если вы хотите ей добра, то почему не позволите мне попробовать? Пусть лучше умрет?

– Лучше, если мы ее положим в клинику, где ей сделают операцию, а на таких, как ты, только зря уйдет время.

– Операция ей не поможет, не надо ее еще и этим мучить, – Сашке уже хотелось уйти, она ругала себя за то, что решилась на такой опасный эксперимент.

– Послушай, а у тебя с головой все в порядке? Врачи считают, что ей можно помочь, а ты заявляешь, что нет. Считаешь себя умнее? – подключился третий.

– А-а! Вы, наверное, врач… Как же вы не видите, что ей не поможет никакая операция? Метастазы уже есть – и в мочевом пузыре, и в позвоночнике. Вам хочется получить деньги за бесполезную операцию?

– Ах ты, негодяйка, как ты смеешь! Убирайся отсюда, пока милицию не вызвали!

– Проводите меня к ней, пусть она сама решает, верить мне или нет, – вдруг решилась Сашка.

В этот момент вышла эта женщина.

– Ася, ты пришла… Мальчики, что же вы ее тут держите? Это мой муж Игорь Петрович, это его брат Олег, а это мой лечащий врач Юрий Иванович. Вот видишь, какие они у меня заботливые и недоверчивые. Собрали тут целый консилиум, решают за меня.

– Эля, ну нельзя так верить всяким авантюристкам… Ты же взрослый человек, как ты не поймешь, что мы теряем драгоценное время? Ну как эта девчонка может тебя вылечить? Надо ложиться на операцию.

– Я не хочу операции, знаю, она не поможет, а этой девочке я верю, пусть попробует. Да и не сегодня же ты меня собрался в больницу везти…

– Даже надежда на исцеление может заставить организм бороться с болезнью, – вставила Сашка.

– Что ты понимаешь… Операцию будет делать лучший хирург, он уже стольких спас… Ну, хорошо, раз уж мы все тут собрались, попробуем, – согласился наконец муж. – Давайте, приступим. Командуй, экстрасенс.

Они прошли в комнату. Сашка была возбуждена после этого спора, ей было нелегко отстаивать себя, тем более что она не была уверена в своих способностях, ведь тогда они лечили вместе с бабкой, совместными усилиями, к тому же с тех пор прошло много времени… Да и опухоль больше.

Наверно, подобное состояние испытывают спортсмены перед решающими соревнованиями: и хочется победить, и страшно – а вдруг не получится. А ведь это еще и колоссальная отдача сил. Однажды она видела, как на школьных соревнованиях девочка-победительница так выложилась, что на финише упала, и ее вырвало.

Отступать было поздно, Сашка взяла себя в руки и начала настраиваться. Щеки у нее зарумянились, глаза потемнели.

– Уберите ковер, расстелите что-нибудь, что не жалко, а то вдруг кровь польется. Приготовьте ведро или таз, может начаться рвота. И для меня – халат, перчатки….

– Стоп, стоп… Какая кровь? Я тебе не позволю прикоснуться к ней.

– Я и не буду касаться. Только вот я думаю, мне будет легче работать, когда рядом не будет посторонних, но вы же не захотите уйти… Так, тогда держите ее с двух сторон, а то она и правда сама не устоит. Эля, можно я так буду вас называть? Эля, вы не бойтесь, будет больно, но это терпимо. Опухоль срослась с вашим организмом, и, когда я буду ее отрывать или давить, вам будет больно, надо потерпеть, без этого не обойдешься, но все равно, это же не настоящая операция. Только вы стойте, мне так легче. Если польется кровь, лучше, если вы постоите, чтобы все вытекло, это недолго. Если будет рвота – тоже хорошо, это все плохое выходит… Потом вам надо будет искупаться и лечь. И пару дней пейте только молоко, ничего не ешьте. Да, после операции мой халат, перчатки, все испачканное сожгите, не бросайте в мусоропровод. Ясно? Сожгите обязательно.

Мужчины переглядывались, тихонько переговаривались.

– Такое внимание к мелким деталям… Невольно попадаешь под ее влияние, настоящий гипнотизер.

– Пусть останутся здесь только двое мужчин, мне трудно работать, когда много людей. Не разговаривайте, ни слова, все потом скажете. И не пугайтесь, когда польется кровь, так и должно быть. Эля, сними все, если хочешь, можешь надеть тонкую ночную рубашку.

Сашка старалась говорить уверенно, как опытный врач, а сама сильно сомневалась, получится ли у нее и так ли все будет происходить.

Мужчины скатали ковер и расстелили полотенце. Игорь Петрович тихо распорядился:

– Олег, ты выйди, а мы останемся здесь, только далеко не уходи, следи за ней, кто ее знает, эту знахарку, околпачит нас всех…

– Три дурака… Уже готовы ей поверить… Что тогда говорить об Эле?

Они ворчали, но выполнили все распоряжения Сашки.

Все было готово. Эля в одной ночной рубашке стояла посреди комнаты на расстеленном полотенце. Сашка надела халат, перчатки.

– Не забудьте все сжечь потом – и это полотенце, и ночную рубашку, и мой халат, – напомнила она.

Сашка встала напротив Эли, замерла, не отрывая взгляда от больной. Под тонкой ночной рубашкой стала еще более заметна худоба женщины и неровно, уродливо выпирающий низ живота – опухоль была заметна даже сквозь ткань. Сашка еще читала молитву, а сама уже перестала видеть посторонних, она и Элю-то не замечала, а видела только то, что было внутри нее, – эту безобразную пористую розоватую массу, облепившую матку. Другая опухоль, поменьше, въелась в мочевой пузырь, тонкие нити метастазов тянулись вверх, к позвоночнику, и там уже распускались жирные кисти новых паучков.

Сашка мысленно осторожно взялась за самую большую опухоль, тихонько потянула, вот ее края стали поддаваться, но… Середина проросла внутрь матки, ее невозможно было всю вырвать, и Сашка решила давить ее прямо там, внутри матки… Это требовало больших усилий, на висках девушки некрасиво, грубо вздулись жилы, потекли капли пота. Она сжимала опухоль изо всех сил, ничего не замечая вокруг. От страшного напряжения прикусила губу. Наконец опухоль лопнула, эта дрянь стала распадаться. По ногам Эли поползли вниз сначала темные капли крови, потом почти черные сгустки и какие-то розоватые с темными прожилками ошметки…

Лицо Сашки исказилось, по нему пробегала судорога. Ее руки непроизвольно делали какие-то движения, словно что-то тянули, давили. Игорь Петрович и врач с изумлением наблюдали за ней. Они не сразу заметили реакцию больной на эти пассы, только когда Эля начала извиваться у них в руках и стонать от боли, тогда они с ужасом увидели и кровь, стекающую по ее ногам, и выпадающие отвратительные куски на расстеленном полотенце. Муж, забыв о предупреждениях Сашки, вскрикнул:

– Боже мой, Эля, как ты?! – он хотел оттащить ее в сторону, но она, хоть и стонала, попыталась оттолкнуть его.

– Не мешай, – с трудом выговорила она.

Мужчины, переглядываясь, продолжали поддерживать женщину. У обоих был дикий, ошеломленный вид. Эля почти теряла сознание, она висела у них на руках. Все это продолжалось около тридцати минут. Сашка очнулась, в поле ее зрения появились и больная, и испуганные муж и врач, вся комната.

– Все, на сегодня все. Больше не могу, уже не получается. Держите ее так еще немного, пусть эта дрянь вытечет, – она сняла перчатки, халат, бросила все на пол.

– Не забудьте это сжечь, – снова повторила она.

У больной началась рвота, тоже с примесью крови и розоватых кусков.

– Пусть все это выходит, значит, организм очищается, это хорошо. И в туалет проводите, кишечник тоже должен освободиться… Если можно, я пойду искупаюсь, потом ее тоже помойте, дайте молока. И пусть спит, не будите.

Они лишь кивали. Сашка, придерживаясь за стены, двинулась в поисках ванной комнаты. Там ее тоже вырвало. Она долго стояла, покачиваясь, под горячими струями, потом, кое-как помывшись, вылезла из ванной, чуть не упав при этом, – у нее кружилась от слабости голова. Вытереться уже не было сил, и потому она просто завернулась в большое банное полотенце, в таком виде и вышла из ванной. В просторном холле ее ждал Олег, он увидел, как Сашка покачнулась, и подскочил к ней, поддержал, провел к дивану, подал молоко, а потом, когда она легла, накрыл одеялом. И Сашка провалилась в сон.

Мужчины в это время выполнили все ее распоряжения. После душа больную напоили молоком и уложили спать. Когда обе женщины заснули, они собрались на кухне и первое время молча смотрели друг на друга – у них был шок.

– Что это? Юра, разве бывает таким внушение? – произнес Игорь Петрович.

– Нет, я не встречал, не знаю, как это можно назвать…

– Да как еще назовешь, колдовство это, она же не касалась Эли руками, мы же видели…

– Расскажите, как все происходило, – взмолился Олег.

– Да как девушка и говорила: она стояла на расстоянии двух метров от Эли, ближе не подходила, ничего не говорила, ничего не делала, а у Эли вдруг открылось кровотечение с такими отвратительными кусками… Девчонка ведь пришла без ничего, здесь, поверх своей одежды, надела наш халат, откуда могли взяться эти окровавленные куски, сгустки, как будто и правда она вырвала опухоль?

– Игорь, а ты заметил, что живот у Эли исчез, в смысле, не торчит больше?

– Да, заметил, ввалился…

– Так, мужики, никому ничего лучше пока не рассказывать. Еще надо проверить, может, это просто какое-то колоссальное надувательство… гипноз. Вот сделаем УЗИ, анализы… тогда уж будем удивляться, если опухоль исчезла в самом деле, – Юрий Иванович отказывался верить своим глазам.

– Что же, заплатить ей надо?

– Игорь, ты же видел все, и живот точно меньше стал, думаю, конечно, надо заплатить, – Юрий Иванович подумал: если эта девочка такой сильный гипнотизер, что смогла все это внушить им, то она могла бы и не устраивать этого представления, а просто заставила бы отдать ей деньги.

Сашка спала недолго, молодой здоровый организм быстро справился с перегрузкой. Через час она проснулась страшно голодной. Одежда ее лежала рядом, кто-то принес все из ванной и положил на стул. Она оделась и побрела искать хозяев в громадной квартире. Ее слегка покачивало… Услышав голоса, вошла в кухню.

– А меня вы не могли бы покормить?

Ее усадили, Олег как самый младший быстро накрыл на стол. И пока Сашка ела, Игорь Петрович и врач донимали ее вопросами. Сашке не хотелось во время еды говорить на такую тему, отчего-то ей было это противно, но пришлось отвечать с полным ртом:

– Опухоль на матке я удалила, но остались небольшие метастазы на яичниках, мочевом пузыре и на позвоночнике. У меня не хватило сил убрать все сразу, да и Эле тяжело. Нужен еще один сеанс, приду дня через два – три, – она настороженно взглянула на Игоря Петровича: – Вы же не против? Я думаю, трех сеансов хватит, чтобы все убрать, а потом, через месяц, проверю, не осталось ли чего, и помогу восстановиться больным органам.

– А как тебя найти в следующий раз?

– Я сама позвоню, – Сашка испугалась, она совсем не хотела, чтобы Антон и его мать узнали о ее способностях. – Меня не надо искать. И обещайте никому не рассказывать обо мне.

– Хорошо, только ты уж не забудь о нас… А разве реклама тебе не нужна? Если все получилось, мы бы расхвалили…

– Нет-нет! Никому не говорите!

Да, ей надо соблюдать осторожность: не надо, чтобы ее опять дразнили колдуньей и шарахались от нее. Не дай Бог, кто-нибудь в институте узнает о ее способностях!

В дверях Игорь протянул ей купюры. Девушка, поколебавшись, неловко взяла деньги. Жить на что-то ведь надо.

29

Сашка была довольна проделанной работой.

Сколько раз она в душе жалела себя и еще совсем недавно считала обделенной, лишенной счастливого беззаботного детства. Но если бы она жила, как все дети, то сейчас не смогла бы заработать. Знахарство – это не математика: пришел в школу, позанимался, учебник полистал, и все, умеешь умножать и складывать. Да и то пришлось ходить в школу десять лет… А уж обрести способность лечить вообще нельзя по учебникам, для этого надо было с детства жить рядом с бабкой. А может, и родиться с этим. Она вдруг почувствовала гордость за свой дар.

Старая Сашкина бабка, знахарка, возилась в своем домишке все время одна, клиенты приходили и уходили быстро, никто не задерживался, а ей хотелось поговорить, и девочка стала безмолвным слушателем всех ее жалоб, сплетен о соседях, посетителях, об их болезнях и о том, как все это лечить. Еще совсем маленькой Сашка играла на земляном полу в низенькой землянке под бесконечные бабкины монологи – у той была привычка тихонько приговаривать вслух да читать молитвы над лекарствами: «Цэ травка личэ раны, надо ее збирать пока цветэ, пока цветочки свеженьки. Вот мы ее зальем кипяточком, та и зароемо в зимлю до осени, нехай настоится. Ну шо ты, дитятко, сыплешь на пол?! Шо ж ты соришь?! Слухай лучше. У цэй травки выжмемо сок и будем потом добавлять у сало, ох и хороша будэ мазь. Сразу ранки позатягивае». Малышка переспрашивала: «Кипяточком? А зачем в землю?» «Цю травку, полынку, тико у зимлю надоть». И Сашка вместо детских стихов учила наизусть молитвы, рецепты и заговоры, поначалу на этом странном языке – бабкины родители в числе других беженцев переехали после революции в этот городок во время голода откуда-то с Дона, и здесь среди разных переселенцев сложился своеобразный местный диалект: они не говорили – балакали. Став старше, Сашка старалась говорить по-русски, как все.

Старуха привыкла к своей маленькой слушательнице, и все больше использовала Сашку на подсобной работе – той еще семи не было, а она уж помогала бабке, ходила с нею в лес и на луг собирать лекарственные растения. Девочка росла сообразительной, шустрой, все легко запоминала и делала быстро.

Знахарка своим посетителям всегда запрещала сразу говорить, с чем они к ней пришли, с какой «болячкой». Сначала она ставила диагноз сама, просто только глядя на больного, потом расспрашивала о недомогании и уж после этого узнавала официальный диагноз, если он был. Так она подстраховывалась от ошибок. Если все совпадало, назначала лечение, если нет – смотрела снова, иной раз заставляла человека придти в другой раз, чтобы взглянуть на него свежим глазом. Боялась она навредить, все делала с молитвой, как говорила, с Божьей помощью. Иногда, тайком от посетителей, звала дочь:

– Лидушка, глянь, шо с ним? Хиба тэбе трудно? А то я никак ни побачу.

И Лидушка иногда соглашалась, заходила, словно невзначай, рассматривала больного и потом тихонько сообщала матери свой диагноз. Она и не практиковала вроде, а способности у нее оставались… Но чаще Лидия отказывала, особенно, если это была клиентка. Мужчин она всегда жалела больше. Сальмиха не спорила:

– Ну шо ж, детка, ни, так ни…

Обычно бабка усаживалась на стул, а клиенту велела стоять перед ней не шевелясь. Она сначала молилась, потом долго всматривалась в человека, пока не начинала видеть, чувствовать его больной орган. Сашка, подражая бабушке, садилась рядом с ней на корточки или маленькую скамеечку и так же шептала молитвы, повторяя за бабкой, и вглядывалась в посетителя. Сначала она видела только то, во что человек одет, и не понимала, откуда бабушка узнает о его заболеваниях, а потом вдруг и сама перестала замечать одежду. Ей было всего лет девять, когда она впервые увидела «болезнь», прямо сквозь одежду разглядела какое-то белесое пятно с красноватым ореолом.

– Что это, баба?

– Болезнь, детка, – не задумываясь ответила Сальмиха, словно поняла, что увидела Сашка. – Вишь, печенка распухла. Ну, цэ я можу вылечить.

Трудно передать словами эти ощущения: вроде бы и одежду не замечает, но и голого тела не видит. Так, скорее чувствует: живое, здоровое – одним цветом, а больные места – другим. Потом уж здоровые органы вообще перестала замечать, видела только больные. Постепенно Сашка научилась определять, что именно не в порядке в организме, запоминала, чем и как это лечить. Сальмиха никогда никому не давала никаких рецептов – из жадности скрывала, чтобы к ней приходили покупать лекарства, готовила сама свои отвары, настойки, мази. Для каждого больного особые, состав всегда чуть-чуть менялся.

– А откуда ты знаешь, сколько чего положить туда? – спрашивала Сашка.

– Так я чую, шо добавлять и скико. Это раньше я и пробовала, и нюхала, и на цвет смотрела, а теперича ужо сразу знаю, чую, кому шо треба.

Она давала и Сашке понюхать или попробовать отвар, но предупреждала, что надо сплевывать, ведь кое от каких настоек можно и помереть.

Бабка не понимала, как это люди таблетками лечатся? Люди разные и болезнь переносят неодинаково, почему же лекарство одно и то же? Каждую хворь, считала она, надо лечить у разных людей по-разному. Кто-то начал лечение сразу, а у кого-то давно болит, и он уж свыкся с этой болью, так ему и лекарство надо другое давать, хотя название у недуга вроде бы одно и то же. И все спорила со своей дочерью – та не хотела признавать народные методы. Но бабка как-то обмолвилась:

– Коли бы Лидушка врачевала, у нее лучше, чем у меня, получалось.

Лидия работала фельдшером при каком-то заводике и, вполне возможно, использовала тайком свои способности, по крайней мере, в городке знали, что Лидия диагноз поставит лучше, чем дипломированные врачи в поликлинике в областном городе. Только женщинам, считали все, лучше вообще ей не показываться, еще сглазит. Вроде и красавица она была, к таким обычно тянутся, но за неприветливость, сумрачный взгляд ее не любили и обращались только в крайнем случае. Так что зря Лидия всю жизнь пыталась отмежеваться от своей матери – старуху реже, чем ее, называли ведьмой или колдуньей, несмотря на согнутую колесом спину и седые, вечно всклокоченные волосы. Как говорится, за что боролись, на то и напоролись…

– А почему Лидия не стала лечить? – спрашивала Сашка.

– Так раньше-то люди знахарей не любили. И хату могли поджечь, и каменюками забросать, вот Лидушка и побоялась, – отвечала бабка.

– А почему знахарей не любят?

– Потому шо они нэ таки, як усе, порчу можуть наслать…

– Ну, ты вот никому порчу не насылала, да? Только лечила, добро людям делала, чего же вы боялись?

– Да нэ можу я порчу насылать, а тильки мэнэ не верят. Лечу-лечу, тильки як кто мэне обидэ, не удержусь, со злом посмотрю (а люди примечают), а посля, случись шо-не́будь, припомнят… На мэнэ усе свалют…

– Это еще до революции знахарей колдунами считали, а при советской власти в колдовство уже никто не верил.

– Та нехай они не брешут! Советская власть сама колдунов боится, знахарям лечить не разрешаемо.

– А сейчас, баба, уже и советской власти нет, теперь демократия…

– Власти, можэ, и нема, а правители уси остались… Як прознают, шо лечимо без разрешения, так и будут штраховать али еще шо-не́будь…

30

Сашка устало брела к метро по шумному Арбату, все было хорошо, у нее получилось, и ей даже заплатили. Она все сделала сама, провела сложное лечение, даже Сальмиха редко бралась за такое, а она, Сашка, смогла одна справиться с этой страшной болезнью.

И вдруг перед глазами у нее возникло темное озеро. Сашка уже знала, что последует за этим: появится замок на берегу, потом она перенесется в библиотеку и увидит трех спящих мужчин в креслах… Такая картина уже не раз возникала перед нею. И каждый раз она почему-то испытывала неясное чувство вины… И чтобы не допустить этого, остановить безжалостное подсознание, она вдруг свернула к небольшой церквушке, скрытой в глубине переулка за фасадами новых домов. Церковь была неухоженной, побелка осыпалась, краска на куполе выгорела. Сашка перекрестилась и, поднимаясь ко входу, вытащила из кармана несколько купюр, не глядя, не пересчитывая их, положила в картонный ящик из-под печенья, стоящий перед безруким калекой, сидящим на широких ступенях. К нему тотчас бросился какой-то шустрый парнишка, его помощник или стервятник, но Сашка, не оглядываясь, быстро прошла внутрь.

Как там, в Библии, сказано? «Время убивать, и время врачевать; время разрушать, и время строить; время разбрасывать камни, и время собирать камни».

В церкви было пусто, лишь два – три человека ставили свечи. Сашка прошла вдоль иконостаса, почувствовав тепло от одной из икон, опустилась перед нею на колени, прямо на стертые тысячами подошв плиты пола, так ее бабка всегда молилась дома – на коленях и кланяясь низко, иной раз доставая пола лбом. Сашка шепотом истово читала молитвы, одну за другой, прикрыв глаза и чуть раскачиваясь, крестясь и кланяясь, как учила ее бабка. Старушка, продававшая свечи, обратила на нее внимание, тихонько вышла и вернулась с батюшкой – молодым священником в черной рясе, с редкой светлой бородкой и такими же светлыми волосами, торчащими из-под скуфейки. Он не мешал девушке молиться, дождался, когда она замолчала, и подошел к ней.

– Спаси и помилуй тебя, Господи!

Сашка увидела его, поклонилась.

– Случилось у тебя что?

– Случилось, батюшка…

– Не хочешь ли исповедаться, дочь моя?

– Да, – кивнула Сашка.

– Как тебя звать? Ну, вставай, пройдем в Северный придел…

Там батюшка накрыл склоненную Сашкину голову епитрахилью.

– Грешна ли?

И срывающимся голосом Сашка сказала:

– Грешна… Я пожелала смерти своему отцу, его брату и еще одному старику…

– Расскажи, как это случилось.

– Они меня хотели продать, отец и дядька, тому старику.

– Не ошибаешься ли ты? – произнес с сомнением в голосе священник.

– Нет, они правда привезли меня к нему и… показывали, а он отдал им деньги за меня.

– И что дальше?

– Я им пожелала смерти, и они все умерли. Угорели.

– Как это случилось?

– В камине кто-то закрыл вьюшку.

– Расскажи все подробно…

И Сашка стала рассказывать, с трудом выдавливая из себя слова. Нелегко вслух произнести, рассказать, как тебя унижали, били.

– Ты пожелала смерти своим близким… Это грех, но он не так велик, как убийство. В том, что они угорели, нет твоей вины, то Божий промысел.

– Мне кажется, они угорели, потому что я этого хотела…

– Думаю, ты ошибаешься, – мягко сказал батюшка, похоже, он посчитал Сашку душевнобольной.

– Боюсь, я могла внушить кому-нибудь закрыть трубу…

– Как внушить? – терпеливо спросил он.

– Мысленно…

– Это гордыня, дочь моя. Господь не дает людям таких способностей.

– Мне дал, кажется. Я вижу болезни и могу лечить людей.

– Это как?

– Вот так, смотрю и вижу, чем болен человек, – Сашка чуть откинулась, замерла и продолжила: – У вас, батюшка, спина больная, я вижу, вам надо поставить позвонок на место, это я не смогу, тут сила нужна. Вы сходите на массаж, пусть вам вправят, а потом я приду и полечу, чтобы снять воспаление, восстановить ткани, чтобы держали позвонок на месте, чтобы больше не выскакивал. Только после массажа не ходите много и не стойте, а лежите на твердом, пока я не пролечу…

Священник отстранился и взглянул на Сашку.

– Когда ты приехала в Москву? Не была ли прежде в этой церкви?

Сашка покачала головой.

– Сейчас я могу просто на время снять боль, но это не лечение, завтра сходите к массажисту.

И она в самом деле сняла боль. Почувствовав внезапное облегчение, батюшка поверил ей.

– Тебе многое дано, это редкий талант, но с тебя и спрос будет больше. Господь каждому дает по силам, строй храм его в своей душе, и он тебя поддержит. Если ты виновата в том, что пожелала смерти людям, то искупай вину молитвами да лечи людей, для того тебя такой создал Отец наш небесный.

– Я еще грешна – деньги за лечение взяла…

– То не грех, и церковь берет. Вот ремонт делать надо, без денег не сделаешь. Только ты не отказывай и неимущим, лечи бесплатно. Ходит сюда женщина, молится – мальчик у нее болен, припадочный. Сможешь помочь?

– Не знаю… Если только смогу, то конечно. Я должна увидеть его.

– Так я скажу ей, пусть придет завтра, полечишь и меня, и сына ее. Это и будет твоя епитимья.

Она поставила свечу за упокой души матери и, уходя, положила несколько купюр в ящик с пожертвованиями на ремонт церквушки. Дома пересчитала деньги – она отдала ровно половину. Что ж, может быть, Господь простит ее когда-нибудь и сотрет из памяти летние события, так тревожившие ее.

Она выполнила свое обещание и пришла в церковь на следующий день. И потом еще не раз заходила.