Текст книги "Развод"

Автор книги: Лао Шэ

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 24 страниц)

Трудно себе представить, что творилось у него в комнате: край одеяла лежал на полу, там же были разбросаны газеты, апельсиновые корки, расческа, щетки большие и маленькие. На подушке – носки, на комнатных туфлях – флакон с маслом для волос; в чашке – зерна от апельсинов; грязные носки плавают в плевательнице, от сигарет – они гаснут, когда им заблагорассудится, – желтые полосы на блюдцах; мать нахмурилась: Тяньчжэнь, словно лотос, выходит чистым из грязи [37] . Совсем как их соседка Ван. У той вообще одеяло валяется на полу, с крышек котлов можно собрать фунт грязи; зато как выйдет на улицу – намажется-напудрится – сущая красавица, так и сверкает. Платье чистенькое, а под платьем – грязь. Госпожа Чжан терпеть ее не может, а у самой, как нарочно, такой же сын! От пижамы сына, от его носовых платков исходил какой-то особый запах, и, вдохнув его, мать, казалось, утешилась. Сын – такой большой, такой взрослый, а похож на девчонку! Тут мысли матери перешли на дочь. Обняв подушку, она долго думала о своей девочке. Румяное, как яблочко, лицо, обворожительная улыбка! Мать перестала хмуриться. Пусть беспорядок – это не страшно, лишь бы попалась хорошая невестка, не такая, как соседка Ван. Пока мать убирала, сын расправился с соевым молоком и со всем прочим. – Как у старика с деньгами? – осведомился Тяньчжэнь, уставившись в потолок, сунув руки в карманы и чуть приподнявшись на носочках, как это делал его любимый киноактер. – Опять деньги? – Мать не знала, плакать ей или смеяться. – Да пет. Не деньги. Нужен выходной костюм. Один мой приятель женится в следующую субботу и пригласил меня быть шафером. – На костюм надо двадцать – тридцать юаней. Тяньчжэнь рассмеялся, не меняя, как обычно, выражения лица, пожал плечами. – Как бы не так! Меньше чем сотней не отделаешься! Это ведь выходной костюм. – Поговори с отцом. По-моему, ради других не стоит… – Что же, я не могу раз в жизни как следует одеться? – Сам, сам скажи ему! Госпоже Чжан очень не хотелось брать на себя ответственность, а у сына не было ни малейшего желания вступать в дипломатические переговоры с отцом. – Ты же с ним в дружбе! Поговори. – Сын вдруг обнаружил, что мать с отцом в дружбе, и улыбнулся. – Ах ты паршивец! С кем же мне еще водить дружбу, как не с ним? С кем?… – Мать недоговорила и рассмеялась. А сын снова продемонстрировал зубы, потом подумал: мать наверняка замолвит за него словечко, и решил одарить ее еще более щедрой улыбкой. Широко раскрыв рот, он вдохнул воздух, пропитанный запахом соевого молока. 4 Вечером сын с отцом встретились. Тяньчжэнь курил и молчал. Чжан Дагэ тоже курил и молчал. Сын наблюдал за тем, как поднимается вверх дым, а отец, скосив глаза, смотрел на трубку. Прошло много времени, прежде чем Чжан Дагэ пришел к мысли, что созерцание трубки – дело бесполезное, и обратился к сыну с вопросом: – Сколько еще тебе учиться, Тяньчжэнь? – Самое большее год, – ответил Тяньчжэнь, хотя понятия не имел о том, когда наступит конец его ученью. – А после окончания что думаешь делать? – Лучше всего продолжить образование за границей. – Тяньчжэнь поправил складку на брюках. – Гм… – только и произнес Чжан Дагэ, снова уставившись на трубку. – Что же ты собираешься там изучать? – спросил он после долгого молчания. – Пока не знаю. Вообще мне хотелось бы заняться музыкой. – А сколько можно заработать музыкой? – Трудно сказать. Среди людей искусства есть и бедные и богатые. «Трудно сказать» – этих слов Чжан Дагэ очень не любил, но спорить с сыном не стал, только сказал после длительной паузы: – По-моему, лучше пойти по финансовой части. – Можно и по финансовой. Итак, решено, ты отправляешь меня за границу? – Этого я не сказал! А сколько стоит учение за границей? – Пожалуй, не больше двух-трех тысяч юаней в год. – Тяньчжэнь назвал приблизительную сумму. Его приятель, кажется, тратил в Париже шесть тысяч в год, но он содержал трех француженок, а на одну и трех тысяч хватит. Чжан Дагэ не знал, что и сказать. Три тысячи в год! Наивный малый, лучше не говорить об этом. Но Тяньчжэнь знал, что делает. Пока он представил отцу проект, но со временем наверняка добьется его осуществления. Не так-то легко выпотрошить «Старого буржуя». – А хороши нарциссы! Сам их вырастил? – Это был первый шаг к осуществлению мечты. Тяньчжэнь знал слабость старика и решил ею воспользоваться. – Не так уж они хороши, – с плохо скрываемой досадой сказал «Старый буржуй», перевел взгляд с трубки на сына и подошел к цветам. – Не так уж и хороши! Прошлогодние – низенькие, а в этом году – вон какие вымахали: в комнате жарко. – А гиацинтов ты не сажал? – Тяньчжэню было смешно, что он ведет такой разговор. – Они растут очень медленно, зацветают только в начале второй луны. И потом, в нынешнем году они слишком дороги – одна луковица стоит четыре мао и пять фэней. Дороги! Зато хороши! Что стебли, что корни, такие длинные! Мне кто-то сказал, что, когда гиацинты отцветают, их нужно вешать в тени в сухом месте луковицами вниз, тогда зимой они снова зацветут. Странно, как это они могут цвести в таком виде, – он перевернул трубку, – но в этом определенно есть какой-то смысл. – И Чжан Дагэ принял глубокомысленный вид. – Если бы и детей растить, подвесив вверх тормашками, они наверняка стали бы большими чиновниками. – Тяньчжэню понравилась собственная острота, но ему казалось, что он слишком любезен с отцом. «А Тяньчжэнь, оказывается, не лишен остроумия», – подумал Чжан Дагэ и расхохотался. Мать, услышав смех, вошла и удивленно уставилась на них. – Ты слышишь? Я сказал, что гиацинты, если их повесить вверх тормашками, могут снова зацвести, а Тяньчжэнь сказал, что, если вверх тормашками растить детей, из них могут получиться высокие чиновники! – И он снова залился смехом. Мать смеялась так оглушительно, что даже пыль с потолка полетела. – Надо обмахнуть пыль, вон ее сколько! В доме царило веселье. Перед сном отец сказал: – Тяньчжэнь хочет ехать за границу. Это неплохо. Но три тысячи в год! Каков аппетит! – Он зевнул. – Ничего, как-нибудь вытянем. – Ему нужен выходной костюм, – мать тоже зевнула, – он с женихом поедет за невестой. Сто юаней. – Сто? И супруги умолкли. ГЛАВА ВОСЬМАЯ 1 Возвратился Сяо Чжао. Лао Ли чувствовал, что недалек час расплаты. Но ему было весело. Посмотрим, что станет делать Сяо Чжао и как поведет себя жена. Он жил словно в тумане, ожидая солнечных лучей или, на худой конец, урагана, который развеет туман. Посмотрим, что выкинет Сяо Чжао. Сяо Чжао был своим человеком в доме госпожи начальницы, но нельзя сказать, чтобы он свято хранил ее тайны, чем вызывал зависть и уважение сослуживцев. Сяо Чжао не боялся, что об этом узнает начальник. Не только положение, но и жизнь начальника была в руках его жены, а сама жена – в руках Сяо Чжао. Как только Сяо Чжао возвратился, все в управлении, разинув рты, приготовились слушать новости и нетерпеливо вздыхали. Говоря по правде, все личные дела госпожи начальницы каким-то таинственным образом были связаны с делами служебными, поэтому иногда удавалось выведать у Сяо Чжао кое-какие политические новости. Все с улыбкой поглядывали на Лао Ли, но в наступление не переходили. И Лао Ли ждал: молния сверкнула, теперь грянет гром. Может быть, предупредить жену? Научить ее как следует кланяться и говорить, что положено в подобных случаях? Но у него не было особого желания учить этого великовозрастного ребенка, которому давно перевалило за тридцать. Что ему в конце концов за дело до Сяо Чжао и прочих, они такие назойливые! Пусть делают что хотят, это не имеет никакого значения. Наблюдая, как жена готовит, возится с детьми, стирает, он испытывал острую жалость. А сам он? Его гложет тоска. И чем старательнее хлопочет жена, тем ему тоскливее. Иногда возникало желание помочь ей, но даже на это Лао Ли не мог решиться. А Сяо Чжао еще хочет над ней поиздеваться. Чем сильнее жалел Лао Ли жену, тем менее привлекательной она ему казалась. Ничего не поделаешь, человек жесток. Единственное утешение – дети, они научили его своим детским забавам. Но как только стемнеет, дети укладываются спать, тогда не остается ничего, кроме книг. Петь он не умел. Может быть, почитать ей что-нибудь? Он думает об этом уже несколько дней, но ничего не говорит: боится, что жена воспримет его предложение с обычной покорностью, но без всякого энтузиазма. – Я почитаю тебе немного, хочешь? – решился он наконец. – Почитай. Лао Ли долго молчал, глядя в книгу. Роман был новый и начинался с описания какого-то города. Лао Ли прочел несколько страниц, жена слушала очень внимательно, но, судя по всему, ничего не понимала: не смеялась, когда было смешно, и никак не реагировала на те места, которые он читал с особым выражением. Она сидела, сложив руки на коленях и уставившись на лампочку, словно обнаружила там что-то очень интересное. Лао Ли неожиданно умолк, но жена не спросила, почему он прервал чтение, и не изъявила желания послушать еще. Посидела минутку и поднялась: – Нужно Ину починить штанишки! Лао Ли сидел в раздумье. За стеной о чем-то вели разговор свекровь с невесткой. Мне еще хуже, чем ей, брошенной мужем. С ней рядом хоть человек, который ее понимает. Может, сходить к ним? Нельзя! В этом мире одни запреты. Ни радости, ни свободы. Остается – либо лечь спать, либо пойти на Северный рынок. Пожалуй, лучше уйти. – Пойду в баню! – сказал Лао Ли, надевая пальто. Не поднимая головы, она сказала: – Купи голубых ниток, тонких. Лао Ли разозлился. «Купи ниток, купи ниток, ниток!» Она думает, мужчины только на это и способны. С утра до вечера ни слова, ни улыбки… И это называется супружеской жизнью! Баня не развеяла дурного настроения. Когда Лао Ли вошел во двор, у соседей в одной комнате свет уже был погашен, а в дверях второй комнаты стояла госпожа Ма-младшая. Увидев Лао Ли, она будто очнулась от сна и испуганно юркнула за дверь. Лао Ли, не снимая пальто, опустился на стул, словно ему срочно понадобилось что-то обдумать. Ей тоже тоскливо! Наверняка! Свекровь рядом, но разве может она утешить? Жить вместе – еще не значит понимать друг друга. Он посмотрел на жену, словно ища подтверждения собственным мыслям. Уж если муж и жена не могут понять друг друга, что говорить о свекрови с невесткой? Но думай не думай, все равно бесполезно. Выпить бы сейчас, излить душу близкому, верному другу! Но друга у него нет, а был бы, что проку от разговоров! К ночи разгулялся ветер, скрипели двери, шелестела бумага на окнах, даже стены дрожали. Потолок ходуном ходил, в комнате стало холодно. Ветер словно поглощал все звуки, чтобы потом обрушить их с новой, еще более грозной силой. Вот он погнал по улице песок – все зашуршало, казалось, хохочет стая бесенят. Гул, звон, треск – будто весь мир пустился вскачь. В сплошном шуме тонули голоса людей и лай собак. Вдруг наступила тишина, и стало слышно, как ветер гонит по двору коробок из-под спичек, видимо, брошенный детьми. А потом снова – гул, рев, треск, – вот-вот ураган сорвет крышу и унесет ее неведомо куда. Лао Ли никак не мог уснуть. Когда ветер стихал, он прислушивался к мерному посапыванию детей: они не проснутся, если даже их унесет к южным морям. Жена тихонько храпела. И только Лао Ли в полной одиночестве слушал завывания ветра, испытывая глухую досаду. Он высунулся из-под одеяла – в лицо ударил холодный воздух, снова спрятал голову, перевернулся с боку на бок, еще раз перевернулся, не было больше сил терпеть. А ветер бушевал, словно гордясь своей удалью. Все могут делать, что хотят, даже ветер, один Лао Ли не. свободен в своих чувствах. Мелкий чиновник, деревенщина, раб условностей, он живет как в тумане, зная лишь, что должен зарабатывать на жизнь. Вместо аромата цветов он вдыхает зловоние этого общества и, уж конечно, никогда не осмелится поднять на него руку. И все рада куска хлеба. Он тяготится скучными делами, но в то же время боится романтики. Он ненавидит ложь, но боится правды. Ради чего он живет? Песчинка и та счастливее. Подхваченная ветром, она может зазвенеть, взлететь вверх. А он? Он спрятал голову под одеяло! Завтра ветер утихнет, похолодает, он снова отправится на службу. И все начнется сначала. Даже во сне он не видит ничего красивого, вдохновляющего, романтического. С какой стати он должен вечно оправдываться? Хорошо бы уснуть и больше не проснуться. 2 – Лао Ли! А с тебя причитается, – сказал Сяо Чжао. Прикидываться простачком было бесполезно, и Лао Ли согласился, несколько раз повторив при этом: приглашаю вас на обед! Господину Цю и остальным показалось, что они уже вдыхают аромат блюд, а прямой, честный господин У, сделав очередной хук, спросил: – Куда нас приглашают? – В «Обитель согласия», – сказал Лао Ли, а про себя подумал: «Уж лучше пригласить вас в эту обитель, чем выставить на позор жену!» И без того крохотные глазки Сяо Чжао буквально превратились в щелочки: – Но мы хотим познакомиться с госпожой! Тайком, видите ли, привез семью, не доложил об этом даже мне, господину Чжао, и сейчас хочешь отвертеться. Господину У было все равно, куда идти, лишь бы поесть на чужой счет. Но не таков был Сяо Чжао. – Эка невидаль «Обитель согласия», – воскликнул он. – Без моей резолюции даже в «Обитель боксеров» никто не пойдет. Господин У проглотил обиду, а господин Цю – Символ Тоски [38] – почтительно поддержал это распоряжение Сяо Чжао, после чего тот кивнул и сказал Лао Ли: – Сделаем вот как: пообедаем в ресторане «Величие Китая» завтра в шесть. А потом нанесем визит госпоже. Идет? По-моему, вполне прилично. Лао Ли согласился. Он понял, что в этом спектакле ему отведена последняя роль. – Чжаншунь, закажи по телефону столик. Да, на сколько человек? – Сяо Чжао пересчитал всех, кто был в комнате, вспомнил про Чжан Дагэ и сказал: – Человек па шесть. Значит, запомни: на завтра, на шесть. Скажи, что от меня. Пусть только попробуют дать плохой кабинет, я им, зайцам [39] , покажу! – Он хлопнул Лао Ли по плечу: – Итак, завтра в шесть, приглашений рассылать не надо. – Подумал немного и обратился к слуге: – Чжаншунь, найди шофера, пусть отвезет меня домой к начальнику. «Легко же я отделался от Сяо Чжао, – в душе порадовался Лао Ли. – Видно, и он бывает справедливым. Я его не трогаю, и ему вроде бы неловко издеваться надо мной». Лао Ли прибыл в «Величие Китая» в половине шестого. Через час явились господин Цю и честный У. – Я передал господину Суню ваше приглашение, он скоро будет. Я – человек военный, пришел слишком рано, не знаю светских приличий. Официант, сигареты «Батарея»! В былые времена в армии угощали сигаретами и шампанским, а сейчас… – Предавшись воспоминаниям о былой славе, господин У встал в позицию и сделал пару апперкотов, как будто они были признаком изысканности. Вообще, боксерские приемы служили веским доказательством того, что господин У выдержал самый трудный экзамен на чиновника. Чжан Дагэ пришел вместе с господином Сунем и воскликнул: – К чему было устраивать званый обед? Господин Сунь, усердно изучающий официальный язык, смог выговорить лишь «к чему?», проглотил конец фразы и рассмеялся. Сяо Чжао не явился и к семи. Господин Цю, прихлебывая традиционный чай, потребовал сладостей. – Нужно хоть немного закусить, нельзя же пить коньяк на голодный желудок. Значит, надо заказывать коньяк! Это не входило в расчеты Лао Ли. Но тут вмешался Чжан Дагэ: – Я пить не буду, последние дни у меня что-то неважно с желудком. Лао Ли воспринял это как спасительный намек: раз пить будут не все, не стоит заказывать целую бутылку. Подъехала машина. Через мгновение влетел Сяо Чжао, держа Лин на руках, за ним вошла госпожа Ли с сыном. Девочка готова была расплакаться от страха и скривила губки, но, увидев отца, почувствовала себя увереннее и схватила Сяо Чжао за нос. – Господа, разрешите представить вам королеву! – Сяо Чжао торжественно поклонился. Госпожа Ли так растерялась, что забыла даже отвесить поклон, и стояла с открытым ртом. Одной рукой она держала за руку сына, а другой сделала какой-то неопределенный жест в знак приветствия. Сяо Чжао хотел спрятать улыбку, но она играла на кончиках его бровей; он был очень доволен собой. – Госпожа, не хотите ли сигарету? – Он подал ей пачку, но вместо матери сигарету схватил Ин. Девочка подбежала к нему, хотела отобрать и разревелась. Мать больно шлепнула мальчика по затылку, но он не заплакал. Гости едва сдерживали смех. Госпожа Ли была в своем неизменном голубом халате, очень широком и без каймы, шею туго перетягивал новый шарфик. Она удивленно смотрела на всех и ничего не могла понять. – Госпожа Ли, пожалуйста, сюда! – Сяо Чжао решил усадить ее во главе стола. Она взглянула на мужа: тот почернел от злости.