Текст книги "Гадина (СИ)"
Автор книги: Квинтус Номен
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 26 страниц)
Глава 21
Домой мы вылетели из Гданьска, хотя официально оттуда рейсов в Москву не было. Но ради нас в Гданьск перегнали рейсовый самолет. Хорошо еще, что в Польшу летали все же Ил-18: полоса Гданьского аэродрома в Заспе для 62-го было сильно коротковата и если бы летел он, то фиг бы его в Гданьск перегнали. А так получилось замечательно: мы погрузились в пустой самолет, затем сели в Варшаве, там загрузили остальных пассажиров – и через два часа (или через три с половиной после вылета из Гданьска) мы были уже в Москве, и нам не пришлось трястись в автобусе почти пять часов до Варшавы. А в Москве нас (меня и двадцать двух девочек) встретили чуть ли не как космонавтов: автобус прямо к трапу самолета подали, меня вообще усадили в лимузин правительственный, не такой, конечно, как мой скрипковоз, но вполне терпимый – и отвезли домой. Чему я очень порадовалась: когда в окошко увидела ожидающий меня «ЗиЛ», подумала, что меня опять к начальству повезут, но, очевидно, у начальства все же головы были не только чтобы на них шляпы носить и меня было решено дополнительно не тиранить встречами с разными ответственными товарищами: нужно будет пообщаться, то они (в смысле Леонид Ильич) телефон мой знают…
И в последнем я не ошиблась: товарищ Брежнев мне позвонил минут через двадцать после того, как я в квартиру зашла. Но позвонил исключительно чтобы «лично поздравить с победой», а еще он поинтересовался, как и чем я собираюсь ужинать. Не в том плане, что меня поужинать приглашал, а в том, что если у меня дома жрать нечего, то он пришлет мне уже готовой вкусной и здоровой пищи. Но я, поблагодарив Ильича за заботу, вежливо отказалась: у меня насчет пожрать дома все было. Потому что это только снаружи я восемнадцатилетняя (еще) девчонка, а внутри-то с склочная и расчетливая бабка! Ну. не совсем бабка, но именно расчетливая и ленивая. Так что я готовила обычно раз в две недели, затем еду раскладывала по пластиковым контейнерам (привезенным еще из Аргентины и сильно дополненным в Италии) и пихала в морозилку. Холодильник у меня (спасибо бабуле Фиделии!) был сугубо антисоветский, «Электролюкс» двухкамерный с морозилкой на сто литров, а когда мне становилось голодно, я доставала очередной контейнер со жраклей, совала его в микроволновку – и сытный завтрак (обед, ужин, ночной дожор – нужное поставить по вкусу) готов, жри – не хочу. Микроволновка у меня была шикарная (то есть вообще единственной модели, в мировой продаже представленной): Sharp R-10. Так себе агрегат, ручки управления сверху – и оттого печка выглядела очень громоздкой, но хоть такая – зато можно с готовкой не мучиться каждый день. А пару раз в месяц можно и повозиться, меню поразнообразнее составить – и на ужин я себе достала и разогрела пасту-карбонару с беконом. Правда, с креветками мне она нравится больше, но почему-то в советской торговле креветки мне еще не попадались…
Не потому не попадались, что не было в СССР креветок, а потому что они, как мне сказала продавщица в рыбном отделе в гастрономе, «спросом не пользовались»: не очень дешевыми были, но это бы и не было бы особой бедой: рубль-сорок три за кило было все же ценой вполне подъемной. Но в торговлю они поступали морожеными, в коробках по двадцать килограммов, смерзшиеся – и такую глыбу пустить в продажу «на развес» было, мягко говоря, неудобно. Мне она сказала, что креветок можно купить в хороших пивбарах а Москве, но я по пивбарам как-то не шастала. Зато договорилась – прикинув габариты моей морозилки – что одну коробку я туда как-то запихаю, и мне пообещали для меня коробочку заказать. Но пока обещания еще не выполнили: я-то с продавщицами только перед вылетом в Сопот договориться сообразила…
Впрочем, и без них ужин у меня получился неплохим: как говорится, спасибо товарищу Сталину, но Советский сыр был, на мой вкус, даже лучше пармезана. Да и макароны в продаже часто попадались очень хорошие, итальянцам такие и не снились. Правда, попадались и такие, которые лучше бы никому не снились – но тут уже личный выбор каждого: цена на разные (именно по качеству) макароны различалась раза в четыре и как раз дорогие всегда в продаже имелись. С беконом проблемы все же были, но и с ним (в мясном ряду на рынке) можно было проблему решить – ну, если деньги есть, конечно. Но при всем при том порция карбонары с беконом и сливками мне влетала в копеечку, точнее, копеечек в сорок, вряд ли больше – а я предпочитаю потратить побольше, но поесть повкуснее.
Ну а после ужина я легла в люлю и стала смотреть, что у нас по телевизору передают. И как раз успела к выпуску «Телевизионных новостей». Правда, про урожай мне новости особо интересными не показались, но про урожаи, к моему удивлению, в выпуске рассказывали даже меньше, чем о моей победе на фестивале, а про меня репортаж показали минуты на три (что для новостей было ну очень много), а затем еще и объявили, что после выпуска новостей по телевизору покажут концерт заключительно дня фестиваля. И концерт показали!
Причем показали его «почти целиком» – впрочем, еще в «Новостях» предупредили, что «после каждого выступления Елены Гадиной концерт прерывался аплодисментами, длящимися минут по пять, но в записи эти аплодисменты будут вырезаны». Еще вырезали парочку совсем уж паршивых песен, так что зрители в целом ничего и не потеряли. А я немного порадовалась тому, что наконец хотя бы дикторы Центрального телевидения научились мою фамилию правильно склонять…
Весь вторник я просто отдыхала. То есть в школу не бегала детей музыке учить, скрипки с гитарами не ваяла в мастерской, и даже ничего не паяла – а сидела, как последняя дура за пишущей машинкой и занималась пачкотней бумаги. И за весь день меня из начальства только Николай Николаевич побеспокоил: позвонил и задал два вопроса. Первый был совсем простой: разрешу ли я показать по телевизору отдельно «мой сборный концерт»: по договору с поляками советское телевидение имело право на двукратный показ всех концертов фестиваля и на однократный показ их региональными телецентрами. Но по условиям конкурса за исполнителями оставалось право на все их песни и даже сами поляки не могли концерты показывать больше трех раз. Но отдельные выступления певцы (или кто там получался владельцем «авторских прав») могли разрешать демонстрировать уже кому угодно. А если раньше «авторские права» на выступления советских певцов принадлежали советскому Комитету по телевидению и радиовещанию, то сейчас все права принадлежали в СССР только мне, а за рубежом ими бабуля распоряжалась. А раз так, что у меня нужно было разрешения спрашивать (хотя бы формально, сам-то товарищ Месяцев был уверен, что я разрешу), а потом еще и бумажки соответствующие подписать, поскольку бабуля имеет место быть…
Ну мне-то ворованного не жалко, разрешила, конечно – но Николая Николаевича предупредила, что если им горит, то пусть пока показывают «без бумажки», а я до первого сентября и пальцем не пошевельну что-то подписывать, и даже – если с бумажками ко мне кто-то домой припрется – спущу его с лестницы: в конце-то концов, учителям отпуск по закону положен аж в два месяца, могу я хоть пару дней отдохнуть спокойно?
Второй вопрос был попроще: он поинтересовался, как идут дела на строительстве дворца для хоровой студии – на что я ответила, что еще до туда просто не дошла и ничего по этому поводу сказать пока не могу. Но пообещала, что «завтра уточню».
Поэтому в среду я еще посетила две стройки: новенький Дворец музыкальных пионеров и новенький дом для музыкантов. То есть сначала дом посетила: его уже почти достроили, но мою квартиру в нем еще не отделали, так как меня ждали чтобы что-то там по отделке уточнить. А затем уже и во Дворец новый зашла, и сильно там порадовалась: его уже полностью достроили и последнее, что в нем срочно доделывали, было установкой акустических панелей в устроенной там студии звукозаписи. Причем строители еще и извинялись передо мной за «задержку работ», хотя я лично эти панели в Швеции заказывала (через бабулю, понятное дело) и они всего два дня как пришли.
А в четверг… Ну, первое сентября – это для всех учителей страны очень даже особый праздник: всем им хочется выть и биться головой о стены, но надо улыбаться и изображать бурную радость от встречи с учениками. Утрирую, конечно, но первого сентября почти все учителя приходят в школу вконец измотанными, поскольку пару дней до начала учебного года всем им приходится вкалывать как карлам наемным. Утрясать расписание, классы готовить, вносить исправления в учебные программы – в общем, ни вздохнуть, ни… в смысле, времени ни на что не хватает. Но мне в этом деле повезло, точнее, всем действующим школьным «певичкам» повезло: программу никто (и, думаю, никогда) не менял, подготовка класса чаще всего состояла в том, что нужно пианино в классе тряпочкой протереть от накопившейся за лето пыли…
В четверг у меня по расписанию было уже шесть уроков – но пришлось последний «прогулять»: меня выдернули товарищи из РОНО и отправили на открытие нового Дворца, который получил внезапно официальное название «Дворец детской музыки». Ну, у нас-то с названиями всегда было… одинаково, в смысле, их придумывали люди, чисто физиологически не способные придумать хоть что-нибудь. То есть анацефалы – но я на этом акцентировать внимание других людей не собиралась, потому что смысла в этом не видела. Ведь нормальные люди и без того всё понимают, а объяснять дебилам что они дебилы просто бесполезно: они не поймут, потому что дебилы. Так что я сходила на торжественное открытие Дворца – и внезапно встретила там Светлану Жильцову: оказывается телевидение наше тоже решило это событие отметить. Ну как же: первый дворец, выстроенный «на народные деньги»! На народные – то есть на те, которые собрали по инициативе телевизионщиков через безвыигрышную лотерею – уже несколько десятков подобных заведений стоилось по стране, не таких, конечно, пафосных, но довольно неплохих. А про то, что этот вообще за мой счет строился, Леонид Ильич, как я поняла, не распространялся – ну и я «богатством хвастаться не стала».
Но отвертеться от интервью мне не удалось: все же «победительница международного конкурса», морду лица уже засветила свою – так что пришлось «знаменитой мне отвечать на неожиданные вопросы знаменитой теледикторши». Все же Светлана Алексеевна – профи, и понимала, у кого что спрашивать (и когда), так что сначала она (не под камеру) быстренько мне свои вопросы перечислила, уточнила, какие из них мне задавать все же можно – ну и я под камеру ответы на них и «сымпровизировала» – предварительно, конечно, уточнив, что это не прямая трансляция. Очень уж «неожиданными» были вопросы, типа «как вы относитесь к тому, что для детей открывается дополнительная возможность учиться музыке». Вероятно, список вопросов Светлане тоже анацефал готовил – но она-то и сама это понимала, так что этот вопрос к взаимному удовлетворению отсеялся. А вот на вопрос «а как вам удалось так быстро выстроить такой замечательный дворец» пришлось отвечать, так что я постаралась изобразить самую серьезную физиономию и ответила просто:
– Я своим ученикам всегда говорила, что исполнение музыкальных произведений – это в том числе и тяжелая физическая работа, причем работа постоянная, занимающая все рабочее время и почти все свободное. Поэтому профессиональные музыканты – люди очень сильные и выносливые. А чтобы этот Дворец выстроить быстро, я всего лишь строила его по двадцать часов в сутки, а бетон на стройку таскала не в ведрах, а в пятиведерных бадейках, и если везде музыкантов к строительству учреждений культуры привлекать, то они всегда в рекордные сроки будут построены, – но увидев, что Светлана начала просто корчиться от смеха, тут же «исправилась»: – А если серьезно, то тут, конечно, партия и правительство оказали огромную помощь, нашли фонды, стройматериалы, строителей подобрали. И сами строители, понимая, что он строят этот Дворец для детей, тоже все старания приложили. А это ведь не только у нас в городе, по всей стране такие же стройки идут, у нас просто благодаря помощи городских предприятий и очень многих горожан, которые в свободное время на стройке помогали все побыстрее закончить так быстро все выстроить вышло – и я очень рада, что уже сегодня дети начнут заниматься музыкой. И я верю, что многие их них впоследствии тоже смогут получить высокие, в том числе и международные, награды…
Светлана все же смогла не рассмеяться, а я решила ее после того, как с репортажем она закончит, все же позвать ее в гости: когда я ее увидела, снова очень захотела попробовать ей передать свои некоторые «таланты». Но – обломись: кто-то, оказывается, решил на самом деле «устроить торжество» (причем за мой счет – и хорошо, что не финансовый) и меня увлекли на ступеньки перед входом, где уже стоял микрофон – и какие-то важные дяди объявили, что «наша Гадина исполнит для будущих музыкантов свою песню». Ага, ваша, как же… но портить людям (не начальству, а тем горожанам, которые столпились на площади перед Дворцом) я не захотела. А увидев, что за инструмент мне несет Валентина Арсеньевна, сообразила, какую песню от меня ждет народ. Двенадцатиструнная гитара, на которой я грабила Марылю Родович: ее «сессионные» детишки с собой забрали…
Ну, если народ хочет веселья, то я всегда за, с детства веселиться люблю. И внезапно вспомнила, что во вчерашних новостях, в разделе про урожаи и прочие достижения, диктора рассказали, что в стране уже готовится переход на цветное телевидение и даже рассказали, что в Москве на «Рубине» уже массовый телевизор разработан. И что Госкомцен на него даже цену установил: шестьсот пятьдесят рубликов. А память мне тут же подсунула соответствующий вариант исполнения песни, и я… не то, чтобы не удержалась, а просто исполнила то, что впомнила. И, как оказалось, вспомнила очень кстати: когда я спела, что «хлопцам-ростовчанам билеты на Спартак достану», народ слегка напрягся, а слова «а телезрительнице Лизе цветной дешевый телевизор» доставили всем собравшимся просто море радости. И с этим радостным настроением первые новые ученики хоровой студии вошли во Дворец – ну а я просто пошла домой, причем уже в состоянии легкой грусти: Светлана снова уехала и я ее отловить не смогла. Но так как меня, похоже, телевидение теперь опекать будет довольно плотно, то никуда она от меня не денется…
В пятницу меня разбудила тоже Елена Александровна, которой я сообщила, что специальных новостей у меня нет и пожаловалась на тяжелую свою судьбинушку. Тяжелую в плане специфики советских законов: я же выстроила, кроме дворца, еще и два жилых дома, и в «музыкальном» и себе новую квартирку обустроила. А теперь выяснила, что «по документам» этот «музыкальный» дом является моей личной собственностью – но я не имею права квартиры в нем кому-то сдавать за деньги (причем даже за оплату коммуналки деньги брать права не имею) – то есть не имею право решать, кого в новые квартиры в собственном доме селить, а если дом передать в городскую собственность, то горсовет просто обязан квартиры в нем выдавать людям «в порядке общей очереди», а вовсе не тем, для кого я его строила. Но самым неприятным для меня стало то, что я и сама в нем права жить не имею. Точнее, там было все так запутано, что мне мозгов просто не хватало во всем разобраться. Тоже Елена Александровна пообещала, что со всем быстро разберется и посоветовала мне просто не брать в голову то, в чем понятия не имею…
А в субботу после окончания уроков в школе она приехала ко мне, причем на автобусе, захватив с собой дядьку-юриста из МИДа и человек десять крепеньких таких молодых парней. Парни перетаскали в новую квартиру вещи, которые я решила туда взять, а пока они занимались физической работой, мидовский юрист объяснил мне, как они с проблемой «собственности» вопрос решили. И мне это очень понравилось, так как их решение с меня кучу забот снимало. А как они успели все за день провернуть, я даже не задумывалась: успели – и молодцы.
В СССР, если проживающие в кооперативной квартире получали новую от государства, свою кооперативную они просто этому государству передавали, причем «бесплатно»: им же новое улучшенное жилье тоже бесплатно предоставлялось. Но я-то собиралась переехать в квартиру уже изначально мою, и выходило так, что кооперативчик я должна была сама себе бесплатно передать – но сначала я должна была их старой квартиры выписаться, а в новой прописаться. Но вся подлость момента была в том, что выписать из кооператива могло только управление кооперативного строительства (и это было сделать нетрудно), а вот прописаться в новой я уже нигде не могла: она же ни кооперативной не была, ни государственной! А без прописки-то в городах у нас жить нельзя!
И эти юристы провернули (повторяю, за день всего) феноменальный финт ушами: зарегистрировали кооператив «Музыка», в котором меня «избрали» председателем, и дом был зарегистрирован как «кооперативный, выстроенный без привлечения средств госбюджета». Последнее уточнение означало, что управление кооперативного строительства не имело права «назначать» в кооператив «новых членов» – это полностью отдавалось на усмотрение «общего собрания кооператива». И это «общее собрание» (по факту из одной меня и состоящее) могло само решать, как распоряжаться квартирами в доме. А еще прописку жильцов возложили на городской отделение МВД, точнее, на паспортный стол при нем – и мне, чтобы прописать преподавателей музыки, нужно было просто туда передать «протокол собрания жильцов».
Из старой квартиры меня выписывать не стали, а на новую выдали ордер, где меня записали «ответственным квартиросъемщиком» – что означало, что за коммуналку я платить все же буду. На этом мои проблемы с квартирами закончились полностью – ну, это я так подумала. Не совсем все же закончились: после отъезда команды юристов я сбегала в ДК наш, там отловила Валентину Арсеньевну и Эльвиру Андреевну, с ними сбегала в родной ОВД, где выписали ордера всем приглашенным на работу преподавателям хоровой студии, еще на предприятие сбегала и договорилась с руководством транспортного цеха о том, что завтра они выделят грузовики для переезда этих учителей в новые квартиры (им пока места в общежитии предоставили) – и на этом вопрос закрыла. А попытку профкомовцев предприятия припахать меня к работе в комиссии по выделению жилья в том доме, который отдел капстроительства для себя выстроил, я пресекла в корне – правда, используя исключительно испанскую терминологию. Но они поняли, что я хотела сказать, и от меня отстали…
И спать я отправилась уже в новой квартире, куда даже успели телефон поставить. Параллельно с тем, что в старой квартире стоял – это я так попросила сделать, чтобы всем не сообщать «новый номер». Но, похоже, напрасно я это сделала: утром, еще десяти не было, мне позвонил Леонид Ильич:
– Гадина, я слышал, что ты в новую квартиру переехала. На новоселье-то пригласишь?
– Конечно приглашу, а вы что, сомневались?
– Но вежливость-то изобразить хотя бы нужно… жди, мы через час примерно к тебе нагрянем внезапно. Но – с подарками, и ты это, можешь праздничный обед не устраивать, мы его сами устроим.
Ага, вот так живешь-живешь, а потом к тебе в гости внезапно заваливаются разные дядьки. А у меня из мебели (если кровать не считать и шкаф для вещей в спальне) только кухонный стол и четыре табуретки. Но ведь я их и не звала особо, так что и на табуретках посидят… только непонятно было, кто посидит и даже сколько их будет. Впрочем, если через час…
Я быстренько спустилась, добежала до мебельного (благо, он в соседнем доме размещался), и купила еще четыре табуретки. В продаже были только хреновенькие, с ввинчивающимися ножками – но в них хотя бы эти ножки вкручивались в литую металлическую раму, а не а пришпандоренные кое-как шурупами к фанерке кривые железяки. Правда, рук у меня по-прежнему только две было – но грузчики из магазина мне покупку до дома донесли и даже денег за услугу не попросили. То есть я сама им заплатить хотела, но они на меня так посмотрели! И сказали, что мое дело – детей музыке учить, а не табуретки таскать…
А точно в назначенное время приперлись и обещанные гости: три человека. Леонид Ильич, Николай Николаевич и Владимир Ефимович.
– С новосельем, Гадина ты наша! – поздоровался товарищ Брежнев. – а у тебя, смотрю, во дворе просто светопреставление какое-то, к дому подъехать нельзя!
– Так не у одной меня новоселье-то, это учителя музыки из хоровой студии в новые квартиры переезжают.
– И это правильно, а насчет новоселья – вот, держи подарки.
Подарков было много, и их, как я поняла, эти трое в жизнь бы до моей квартиры не доперли бы – но наверное им в лифт все коробки специальные люди помогли затащить. И я получила большой фарфоровый чайный сервиз от Николая Николаевича, он при вручении его сказал:
– Твой чай из простых кружек просто неприлично пить, так что вот тебе за это!
Владимир Ефимович преподнес мне комплект серебряных ложек на все случаи жизни, вилок и ножей. А Леонид Ильич – коробку чая:
– Мне Николай Николаевич сказал, что ты чай хороший очень любишь. Извини, твоего любимого мы просто не нашли, но, надеюсь, тебе и этот понравится: индийский, точнее ассамский, седьмого, правда, класса… шесть и семь десятых балла. Говорят, неплохой. А теперь, – добавил он, когда я поставила вымытые срочно чашки на стол и разлила чай (свой еще, китайский – а пару тортов они с собой принесли и сказали, что ненадолго зашли, только чайку попить), Леонид Ильич встал и торжественно объявил:
– Гадина, а теперь основной тебе подарок, даже два. Во-первых, тебе присвоено звание заслуженного артиста СССР. Знаю, что мало, но у нас по закону через звание перепрыгивать нельзя. А во-вторых – он покопался в принесенной им небольшой сумке, вытащил из нее какую-то коробочку: – за выдающиеся успехи в деле пропаганды советской музыкальной культуры партия и правительство награждает тебя орденом Трудового Красного Знамени. Вот держи, носи с гордостью, ибо заслужила.
– Спасибо, конечно, но лучше бы вы орденом Людочку Синеокову наградили. Да и остальных ребят как-то отметить следовало бы.
– Ну, что я тебе говорил? – усмехнулся Владимир Ефимович.
– Правильно говорил, и мы твое мнение учли. Людочку твою мы награждаем орденом «Знак почета», ты с ней поговори насчет времени свободного, к нам ее привези – и мы ей орден вручим. А девочкам твоим присуждены медали «За трудовую доблесть», ты им сама их вручи, вот тебе медали, а вот постановления Президиума Верховного Совета. Жанне твоей мы без тебя ее отправим… уже отправили, ей сегодня ее вручат.
– А вот за это огромное спасибо!
– Спасибо на хлеб не намажешь… я вот о чем: сейчас из-за тебя, Гадины такой, престиж учительниц музыки резко возрос, но вот с обеспечением их жильем…
– У меня просто на всех денег не хватит.
– А дослушать, чтобы дурой не выглядеть? Жилье-то мы им выстроим, поняли уже, как важно людям культуру настоящую прививать. Но… законы менять нам пока нельзя, так что принято решение организовать новый профсоюз учителей музыки, и ты будешь председателем этого профсоюза.
– Думаете, я тут со скуки дохну, не знаю, чем бы заняться?
– Аппарат мы тебе подберем, тебе ничего делать и не придется. А мы все жилье при домах культуры со студиями и школами музыкальными пропишем как ведомственное, и его как раз профсоюз твой распределять и будет. То есть все вы, училки пения, получать жилье будете вне общей очереди – но по закону. Возражения есть?
– Ну, если мне ничего делать не нужно будет, то я согласна. Но опять повторю: я там делать не буду вообще ничего!
– Вот ведь… Гадина. Ты, главное, музыку пиши и детишек ей учи, у тебя это лучше всех получается. А остальное… да, чай у тебя действительно… жаль, что мы его официально купить не можем, хотя бы чтобы таких, как ты, время от времени им награждать. Натворил уж Никитка дел… ты меня не слышала!
– А? Вы что-то сказали? Извините…
– Елена… Александровна, вы сообщили, что у вас никаких важных новостей для нас нет, – прервал краткое молчание Владимир Ефимович. – А неважные? Нам сказали, что вы на неделе очень много печатали… чего-то.
– И неважных тоже нет. А печатала я… просто надоело мне музыкой заниматься…
– Что⁈ – буквально проревели мои гости в три глотки.
– А дослушать, чтобы не выглядеть… несолидно? Мне надоело заниматься музыкой без перерывов, и я решила в качестве отдыха книжек разных пописать. В качестве поэта-песенника я себя вроде неплохо проявила, мои песни каждый советский человек уже знает и поет…
– Ага, особенно «Столица, водка, советский медведь наш», – хмыкнул Леонид Ильич. – Даже в детском саду это дошколята поют… продолжай, мы тебя слушаем.
– Ну так вот, решила попробовать себя в большой прозе.
– Это какой? – с подозрением в голосе решил уточнить Владимир Ефимович.
– Для начала в детской фантастике. Очень удобный жанр, знаете ли: можно врать и любую чушь нести не задумываясь о последствиях.
– Ну, валяй, – рассмеялся Брежнев, – музыку мы твою услышали, теперь почитаем твою писанину. Куда рукописи отправлять собираешься, в «Молодую гвардию»? Я их предупрежу тогда.
– Ну какая из меня гвардия, тем более молодая? Мне и «Детгиза» за глаза хватит.
– Да, как раз с детишками ты… чудеса творишь. И дальше твори, мы тебя изо всех сил поддержим! Ладно, все что хотели, подарили, что планировали, сказали… пойдем уже: сама понимаешь, дел у нас всех много. А вот с тобой появился подвод немного отдохнуть, спасибо тебе за это! Да, мы пока постановление о твоем награждении публиковать не будем, но ты орден носи. А опубликуем его… думаю, до ноябрьских: есть вариант, что одним орденом ты не отделаешься. Ну, счастливо!
А минут через десять после их ухода снова раздался звонок в дверь. И я увидела на пороге женщину с самым уникальным именем в стране: Эллеонору Беляеву, в сопровождении какого-то мальчишки из моего старого двора.
– Здравствуйте, Елена Александровна. Извините за внезапный визит, но мне поручено… могу я в сами поговорить пять минут?
