Текст книги "Второй после Бога"

Автор книги: Курт Ауст

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава 17

Нунция интересовало все. Какая церковь к нам ближе всего? Он хотел увидеть действующую церковь, а не только древнюю и забытую, и, если возможно, познакомиться с пастором. А мне больше всего хотелось лечь, я сказал ему, что идет дождь, напомнил о его инкогнито и, главное, что у нас нет лошади.

– Скажи им, что ты пришел от меня, и они дадут тебе лошадь Сигурда с Берега, – услужливо вмешался хозяин, услышав, в чем дело. Я наградил его убийственным взглядом. Нунций поинтересовался, что сказал хозяин, и мне пришлось объяснить, что речь идет о Сигурде Муене, живущем на Южном Берегу. У Сигурда есть старая кляча, которая, по мнению хозяина, с грехом пополам довезет нас до церкви в Бёрре, но едва ли мы сможем на ней же вернуться домой, сквозь зубы объяснил я. Нунций сказал, что ему нравится эта мысль. Фантазия Бога необъятна, считал он, и уж Он-то позаботится, чтобы мы как-нибудь вернулись домой, если лошадь нам изменит.

Хозяин сидел на кухне и рылся в бумагах и счетах. Он хотел выкроить деньги на церковную корову, ибо считал, что усадьбе она необходима, так он объяснил нам и почесал голову, поросшую редкими волосами.

Видно, после смерти хозяйки никто не искал у него в голове. Но он промолчал.

Юнкер Стиг еще не вернулся, и я, проходя мимо его комнаты, увидел там Герберта, погруженного в чтение какой-то книги. Он как будто даже не заметил меня. У меня перед глазами мелькнуло название Pia Desideria – Благие пожелания,и я удивился, что простой слуга, пусть даже придворный, читает по-латыни.

Я надел седло на верховую лошадь хозяина и вывел ее во двор. Оказавшись под дождем, она встряхнула гривой и обошла лужу. Нунций был уже готов, и я помог ему сесть в седло, сказав, что буду идти рядом и следить, чтобы лошадь чего-нибудь не выкинула. В эту минуту я заметил в дверях хозяина, он поманил меня к себе. Видно, хотел мне что-то сказать.

Нунций лихорадочно вцепился в поводья, когда я сказал ему, что сейчас вернусь, и пошел к дверям.

– Гм-м, э-э-э… – Хозяин смущенно смотрел на дождь, я испугался, что он вспомнит утреннюю размолвку, и уже собрался прервать его, но он предостерегающе поднял руку: – Послушай, Петтер, я знаю, что таких благородных спутников, как у тебя, здесь у нас еще не было… но… – Я затаил дыхание, чувствуя, что не выдержу еще какой-нибудь запутанной истории. Он покосился на галерею вокруг дома, потом на нунция и продолжал: – Но, понимаешь… у нас пропало несколько кругов копченой колбасы… – Он почесал заросший щетиной подбородок и поднял глаза. – Ясное дело, я мог ошибиться при счете… но думаю…

Копченая колбаса!

Я подавил смех и сказал, что я, безусловно, заплачу ему за эту колбасу перед отъездом. Хозяин с облегчением улыбнулся и пошел обратно к своим счетам.

Копченая колбаса. Если бы мои вопросы ограничивались только пропавшими кругами колбасы!..

Когда я немного спустя вел лошадь нунция через лес, мне пришлось объяснить ему, что церковная корова – собственность церкви, и люди, берущие ее во временное пользование, платят за это полторы марки в год.

– А не проще ли купить собственную корову? – спросил нунций.

– Может быть, и проще. – Я ускорил шаг, чтобы не отстать от нунция. – Но, говорят, что церковные коровы приносят счастье и изгоняют из хлева черта.

Нунций улыбнулся, но промолчал.

Сигурд Муен нехотя дал нам свою клячу, он собирался сам куда-то ехать, но решил, что обойдется, когда я сунул ему в руку лишнюю марку. Приятно, когда можешь быть щедрым… тем более если расплачиваешься не своими деньгами, цинично подумал я. Вскоре мы уже ехали под проливным дождем, нунций подпрыгивал на ухабах, и даже у меня заболела задница смотреть на это.

Тучи висели так низко, что я не видел во фьорде остров Бастёйен. Там тоже было гнездо разбойников, подумал я. Но мне не хотелось говорить об этом посланцу Папы. Голова у меня словно распухла и стала слишком большой и в то же время слишком маленькой, и пустой и полной, тупая боль постепенно усиливалась и давила мне на глаза. Остаток пути, пока белое здание церкви не вынырнуло из серой мглы, мы молчали. Я уже очень давно здесь не был. А был ли я здесь когда-нибудь вместе со своей матерью?

“…изливается на вас для прощения грехов”.Я неожиданно вспомнил эти слова из малого катехизиса, и у меня перехватило дыхание. Это говорилось о теле и крови Христовой, об обряде причащения, о хлебе и вине. “Теологический факультет университета оправдывает мать, – с волнением подумал я. – Мне больше не надо об этом думать…” – Если спрятать алтарный хлеб… – воскликнул я и неожиданно остановился посреди дороги. Нунций оглянулся на меня, спокойно повернул лошадь и подъехал ко мне. Не двигался в седле и ждал. – Если его прячут и позволяют телу Христову действовать вне таинства… то есть не через рот…

Нунций ждал продолжения фразы, но я никак не мог облечь свою мысль в более понятную форму, не понимая, что выдаю тайну, которая была у меня с моей… Об этом знали только она и я.

– Старый отец церкви Тертулиан, – мягко сказал нунций дей Конти, глядя мне в лицо, – рассказывал, как одному священнику в давние времена пришлось совершить определенные ритуалы, чтобы крошки хлеба не падали на пол, дабы тело Христово не пострадало. Он полагал, что даже ничтожная крошка хлеба вмещает в себя всего Христа. В церковных кругах до сих пор спорят об этом. Мы недалеко ушли от того времени, когда обсуждался вопрос, что делать, если человека вырвало после того, как он принял святое причастие, или собака или мышь случайно съели тело Христово. На соборе в Констанце обсуждался вопрос, что делать, если человек капнул на бороду “кровь Христову”. Сжечь бороду или всего человека? – По лицу нунция скользнула мимолетная улыбка. – Насколько мне известно, ни разу никого не сожгли за то, что во время причастия вино капнуло ему на бороду, но это показывает, насколько серьезно мы относимся к телу и крови Христовой. Иисус говорит в Евангелии от Иоанна, глава шестая, стих пятьдесят четвертый, что “Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь имеет жизнь вечную, и Я воскрешу его в последний день”. Эти слова невозможно иначе истолковать или извратить. – Он помолчал. – Надеюсь, я ответил на ваши сомнения, господин Хорттен?

Я отвернулся, у меня перехватило горло, а потом просто кивнул, и мы поехали, чтобы привязать лошадь к церковной ограде.

Дверь в церковь была заперта, и я пошел к пастору за ключом. К моему удивлению, когда меня провели в гостиную, на стуле сидел вовсе не пастор Глоструп. Новый пастор представился мне и принес ключи. Я взял их, но медлил и не уходил.

– Скажите… может быть, вы знаете, где и кто из прихожан здесь похоронен? – спросил я, сжимая ключи.

Этого новый пастор не знал, но пастор Глоструп живет в соседней усадьбе, может, он…

Я открыл церковь для нунция, ввел его в притвор, сказал, что должен отлучиться по делу, и вышел. Позорный столб стоял у входа в церковь и злобно смотрел на всех проходящих мимо. Я подошел к нему, быстро огляделся и пнул его ногой, а потом пошел в соседнюю усадьбу.

Старый Глоструп весьма удивился, когда я вошел к нему, наконец, близоруко прищурившись, положил руку мне на плечо и засмеялся:

– Какая неожиданность, маленький Петтер! Я даже не признал тебя с первого взгляда. Ты так вырос, такой нарядный! – Дышал он с трудом, в груди у него что-то скрипело и свистело.

Он пожелал узнать, чем я занимаюсь вдали от дома, и я рассказал ему о профессоре Томасе, о своей работе у него в качестве секретаря и о том, что сдал экзамен за теологический факультет. Старый Глоструп удовлетворенно кивнул, сказал, что с моей стороны это очень разумно, хотя он никогда даже не подозревал, что в маленьком Петтере скрывается будущий служитель церкви. Глаза у него сверкнули.

– Я тоже. Я хотел изучать законы или, возможно, историю, – сказал я.

– Да-да, история… – Пастор достал из ящика стола длинную трубку. – Изучая прошлое, можно узнать много чрезвычайно интересного.

Я счел, что наступил удобный момент, и спросил:

– Вы, наверное, знаете, где на кладбище покоятся люди из нашего прихода?

Глоструп взглянул на меня, словно хотел что-то спросить, но вместо этого вышел на кухню, чтобы разжечь трубку. Вернувшись, он сел и долго пыхтел, раскуривая ее, наконец с удовлетворением кивнул и откинулся в кресле.

– Хочешь узнать, где ее могила? – спросил он, обращаясь скорее к себе, чем ко мне. Потом выдохнул дым и сильно закашлялся. Я не знал, что хуже, этот кашель или непрерывный свист у него в груди. – Почему? – спросил он.

Я был готов к этому вопросу.

– Потому что она – моя мать. Я хочу знать, где она покоится. Разве это так странно?

– Нет… нет, конечно, не странно, – буркнул пастор в трубку и поднял голову. – Что ты помнишь?

– Помню? Что вы имеете в виду?

– Что ты помнишь о том времени… когда она умерла?

Я медленно покачал головой.

– Ничего. – Я встал со стула, подошел к окну и взглянул на фьорд. – Мое детство похоже на остров Бастёйен в такую погоду, как сегодня. Я знаю, что он есть где-то там, в тумане, но я не вижу его.

– Я не знал твою мать, Петтер, – сказал пастор у меня за спиной. – Она не часто бывала в церкви, вообще не часто показывалась среди людей. – Он сильно закашлялся. – Но она была хорошая мать, заботилась о тебе и желала тебе добра, это ты должен помнить.

Откуда он это взял, если не знал ее?

– Как она умерла?

Пастор встал:

– Мне надо вернуться к моей работе, я собираю все свои проповеди в одну книгу для тех, кто нуждается в слове Божием вне стен церкви.

Я стоял, опустив голову.

– Пастор, – нерешительно сказал я. – У меня есть один вопрос… если только… – Я поднял на него глаза, и он почти незаметно кивнул мне. Я опять уперся глазами в пол, стараясь найти нужные слова под стульями или за дверью. Робко кашлянул. – Если… если человек спрячет алтарный хлеб и будет ждать, что он подействует… вне стен церкви… если съест его не сразу?..

Он понял, что меня волнует, кивнул, пососал трубку и отложил ее – она уже погасла.

– Мартин Лютер где-то сказал, что если отделить Слово от элементов и посмотреть на них вне Слова, они будут всего лишь обычным хлебом и вином. Но если при этом будет Слово, они в силу этого Слова, несомненно, будут телом и кровью Христовой. То есть Лютер считал, что вера превращает хлеб в тело Христово, человек принимает и ест тело Христово. Если же ты его не съел, но забрал с собой и вынес из Дома Божия, он перестанет быть телом Христовым, а будет лишь кусочком хлеба или печенья. – Пастор Глоструп серьезно поглядел на меня: – Если же хлеб все-таки обладает известной силой, ибо находился в Доме Божием и был освящен, тогда… все возможно. Пути Господни неисповедимы, – задумчиво сказал он, словно в этих словах содержались новые мысли, и он радовался, постигнув их глубину.

– Спасибо, – пробормотал я, чувствуя тепло во всем теле. Мне уже не казалось, что на каждом плече у меня лежит по мешку с зерном.

Он обнял меня за плечи и подвел к двери.

– Ты найдешь ее под деревьями к востоку от церкви, возле ограды. Деревянный крест. – Он пожал мне руку. – Ступай с Богом, дорогой Петтер, – сказал пастор и закрыл за мной дверь.

Крест стоял к востоку от церкви, под деревьями, у ограды. Все было так, как сказал пастор. Спрятанный в углу, скрытый тенью, вдали от церкви, насколько это было возможно в пределах кладбищенской ограды. Я достал нож и обрезал ветви, чтобы они не скрывали крест. Он позеленел от старости, стоял криво, я едва решился прикоснуться к нему, опасаясь, что он вообще упадет. На кресте было что-то написано, я осторожно поскреб его ножом. Мне медленно открылись две буквы и несколько цифр. И крест.

П О

† 1689

1689. Нож выпал у меня из руки, но я этого даже не заметил, и заморгал, чтобы лучше видеть. 1689! Моя мать умерла в 1689 году! Я с недоверием смотрел на эти цифры, считал в уме, но… Мне тогда было уже восемь лет! Я был уже не маленький мальчик, которого держат на руках, я был уже большой и должен был помнить.

Я долго сидел и смотрел на крест, на цифры и пытался увидеть в них что-то другое, пытался заставить их что-то мне рассказать, пытался вспомнить то, что знал восьмилетний ребенок, но мне это не удалось.

Глава 18

Когда я вернулся к церкви, возле нее стояла незнакомая лошадь, я вошел внутрь и слева под галереей увидел какого-то торговца, согнувшегося в глубокой молитве. Нунций стоял перед большим изображением возле кафедры проповедника.

Я беззвучно опустился на ближайшую скамью, скинул с плеч плащ и постарался расслабиться. Мне всегда нравилась церковь в Бёрре. Ее белые, покрытые известью стены как будто увеличивали пространство, делали его внушительным, а запрестольный образ обладал красотой, согревающей своим теплом всю церковь. Многие годы этот образ будоражил мою безудержную мальчишескую фантазию, и, пока пастор читал проповедь или катехизис, я сочинял сказки, в которых действовали эти почти живые фигуры. Галерея – это уже новшество, подумал я, глядя на колонны, несущие низкий потолок. Верующим потребовалось больше места, хотя и так почти все пространство занимали скамьи. На алтаре сверкала новая, до блеска начищенная серебряная чаша. С потолка свисала новая ветвистая люстра. Наверное, приход разжился деньгами.

Нунций оглянулся, обнаружил меня и жестом подозвал к себе.

– Переведите, пожалуйста, этот текст, – попросил он и показал на “Видение короля”.

Я прочитал текст:

Сей образ презрения и страстей, коим Спаситель наш Иисус Христос подвергся нас ради и кои претерпел, явился мне в восьмой день декабря рано утром в доме Русенбурга, и я вознес Богу молитву о милости к Евангелической церкви.

Христиан Четвертый. Милостью Божией повелитель Дании. А также король Норвегии.

Я перевел ему это на немецкий.

– Значит, королю Христиану Четвертому во время утренней молитвы было видение и после того он написал эту картину?

– Да, он увидел, сколько презрения и страданий претерпел Иисус Христос ради нас.

У нунция в уголках губ притаилась улыбка.

– Иными словами, вы срывали и сжигали изображения святых, людей, которые отдали свою жизнь за Бога, но выделили место в Доме Божием для видения светского князя, короля, только потому, что он увидел то, что увидел бы каждый христианин, ведущий жизнь в молитвах и самоограничении?

Нунций настроился на диспут, но я был к этому не готов, сейчас я был не в силах спорить о чем-либо. Королевские слова рябили у меня перед глазами, в голове все смешалось: позорный столб, сгнивший деревянный крест, 1689 год…

– Ваш король хотел конкурировать с Сыном Божиим? – В голосе нунция послышалась колкость. Этому архиепископу была открыта истина. Как священнослужитель он умел поставить на место студента вместе с его верой, осмеять ее.

Расстояние, надо сохранять расстояние между нами. Нунций стоял так близко, что мне стало трудно дышать. В замешательстве я стал пробираться между рядами скамеек и наконец сел. Сидел, уставившись в пол под ногами, когда у меня в голове неожиданно возникли знакомые слова – примерно такие слова: Вы придумали называть Папу, епископов, пасторов и монахов религиозным сословием, духовным сословием, тогда как князья, дворяне, ремесленники и крестьяне называются мирским сословием. Странная фантазия и мираж! Но пусть вас это не пугает!..

Пусть вас это не пугает!!! – сказал Лютер. Его слова означали, что ни один пастор или епископ не может считаться более истинным христианином, чем крестьянин или бедный студент. Все христиане религиозны, все они обладают одинаковым статусом и достоинством. Просто они исполняют разные функции.

Духовное сословие – мираж! Не надо его бояться! Я сидел, собираясь с мыслями, собираясь с силами.

– Иисус Христос говорит, – начал я и глубоко вздохнул. – Иисус Христос говорит, что удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царство Божие! Но вы… вы позволяете богатым покупать отпущение грехов. А что делать бедным, тем, у которых нет денег, которым едва хватает на кусок хлеба? Неужели они должны выбирать между едой и спасением, тогда как богатые получают и то и другое? – У меня испуганно застучало сердце, когда мое последнее слово долетело до посланца Папы.

Я услышал, как Томас сказал: “Хорошо!” – и увидел, как он одобрительно кивнул мне. Ему нравились такие аргументы.

Нунций сдержанно улыбнулся:

– Человек может допустить ошибку, и ее вредоносное действие распространится, подобно кругам на воде, коснется его и других, принесет вред надолго. Даже после того, как человек уже давно искренне раскаялся и получил отпущение грехов. Наказание Божие может карать одно поколение за другим. Но Господь милостив. Он дал церкви и святому сообществу возможность миловать людей от его имени, давать отпущение грехов. Вспомните, как раскаялся царь Давид после того, как вошел к Вирсавии: “Сердце чистое сотвори во мне, Боже, и дух правый обнови внутри меня. Не отвергни меня от лица Твоего, и Духа Твоего Святого не отними от меня… Научу беззаконных путям Твоим, и нечестивые к Тебе обратятся”. Бог видит, что раскаявшийся грешник равноценен тому, кто никогда не грешил. – Нунций кашлянул. – Было время, я должен это признать, когда богатым было легко купить себе отпущение грехов, но это было очень давно.

– Сто пятьдесят лет назад, – сказал я. – Тридентский собор [6]6
  Тридентский собор– XIX Вселенский собор Католической Церкви (1545–1563) в Тренте (или Триденте). Считается отправной точкой Контрреформации.


[Закрыть]. Это все начал Лютер.

“Молодец”, – снова шепнул Томас.

– Как я понимаю, профессора хорошо вас учили. – Нунций кивнул. – Лютер открыл глаза на некоторые… не очень красивые вещи.

– Например, на то, что Католическая Церковь владеет третью всех земель и в то же время считает себя смиренной служанкой Бога, – прервал я его. – На то, что служители Церкви алчут все больше и больше добра и золота, что ее верховные служители живут и едят как князья, в то же время порицая прожорливость и расточительность, на то, что Церковь, которая борется за политическую власть, коей обладают только короли и императоры, не может в то же время быть Церковью простых людей, на то…

Я задохнулся и перевел дух, до меня вдруг дошло, что я сделал. Перебил и обвиняю самым грубым и непочтительным образом своего господина, так не должен поступать слуга и секретарь. Если только его господина не зовут Томас Буберг. Но сейчас моим господином был не Томас. Лютер Лютером, но у меня есть поручение от короля. Из-за этого поручения у меня временно появился другой господин. Этот новый господин – кардинал, архиепископ, посол самого Папы. Этого моего господина зовут Микеланджело дей Конти, и он с нескрываемым раздражением смотрел сейчас на меня… но молчал.

Нунций медленно подошел к кафедре проповедника и стал рассматривать красивую деревянную резьбу. Рассматривал долго, а от тишины, воцарившейся в церкви, у меня по спине бежал пот. Я впал в немилость?

– Другими словами, вы не соблюдаете вторую заповедь Моисееву, запрещающую делать себе кумиров из святых и пророков, но делаете исключение для короля, потому что ему было видение? – спросил он.

Я растерялся.

– Но… – заикаясь, проговорил я, – во второй заповеди ничего не сказано, что нельзя писать картины. Там говорится, что нужно помнить день субботний, чтобы святить его.

– Вы снова извращаете значение слов так, как это теперь выгодно новой Церкви. Может быть… – Нунций показал на женщину с обнаженной грудью перед кафедрой, на которую я любил смотреть во время службы, если только люди не загораживали ее от меня. – Может быть, вы считаете, что на картинах следует изображать распутных женщин и распутную жизнь, и, может быть, вы теперь откажетесь от десятой заповеди, запрещающей желать жены ближнего твоего? Ведь изменили же вы раньше Божии заповеди. Думаю, господин секретарь должен знать, что в егоцеркви изменили текст законов Божиих? – Нунций повернулся, и его черные глаза впились в меня. – Даже тому, кто здесь на земле является вторым после Бога, Его Святейшеству Папе Клименту Одиннадцатому, не пришло бы такое в голову!

Изменили текст законов Божиих!

Меня замутило, я вскочил, на ощупь пробрался между рядами скамеек и сел на другую скамью. Все это время нунций стоял спиной ко мне.

Изменили законы Божии!

Никто ни разу не упоминал об этом на бесконечных лекциях в университете. Неужели это правда?

– Вы непоследовательны, – сказал нунций. Он оглядел церковь с плохо скрытым презрением. – Вы изменяете законы по своему усмотрению.

“Непоследовательна сама сущность религии”, – прошептал Томас.

Я открыл рот, но не мог ничего сказать. Это были не мои слова, это был не я. Так мог думать Томас, но не я.

“Непоследовательна сама сущность религии, – повторил Томас. – И ее ограничения”.

В полном смятении я прикрыл рот рукой.

Нунций обернулся ко мне. От раздражения у него на лбу появилась глубокая морщина. Но смотрел он мимо меня.

Торговец за спиной у меня встал, подошел к нунцию, по пути он несколько раз ему поклонился.

– Окулист и мастер по грыжесечению Франц Бекхамбауэр, – представился он голосом Томаса. – Я невольно слышал ваш интересный научный диспут и вспомнил, что мне однажды сказал мой старый наставник в кафедральной школе в Любеке. Он сказал, что в любой религии, даже в варварских религиях Африки и очень далекого Китая, встречаются непоследовательные мысли, ибо духовная материя движется и с течением времени, подобно ртути, меняет форму, а потому любая религия в высшей степени непоследовательна. И он считал это, я говорю сейчас о моем глубокоуважаемом ученом наставнике, большим преимуществом религии, ибо таким образом она способна привлечь больше людей под свое крыло… – Томас широко улыбнулся при этих словах, и нунция, по-моему, не обидело его оскорбительное замечание. – Она объединяет противоречия и разногласия и собирает людей вокруг себя. – Томас, как бы прося прощения, развел руками. – Поэтому я и позволил себе так дерзко вмешаться в ваш ученый разговор. – Он снова низко поклонился.

Нунций надменно улыбнулся:

– Я бы охотно поспорил с вашим старым наставником и послушал, какие же непоследовательности он обнаружил во время своих духовных размышлений.

Последнее было сказано с явным ядовитым подтекстом. Томас улыбнулся и удовлетворенно кивнул, в то время как папский посланец в полном убеждении, что этот простой человек не знает латыни, пробормотал:

–  Insanus ceteros omnes amentes esse credit, – сделав при этом жест, будто это слова благословения.

Выражение лица у Томаса медленно изменилось, на нем словно отразились слова папского посланца: “Глупец полагает всех остальных глупцами”, и он глупо, как и подобает глупцу, улыбнулся нунцию.

В эту минуту дверь в церковь отворилась.

Пришли пастор и звонарь, а сразу за ними и смотритель. Они начали готовиться к вечерней службе. Томас почтительно поклонился нунцию и сказал, что должен ехать дальше.

– Не можете ли вы, молодой человек, показать мне дорогу к постоялому двору? – спросил он, обращаясь ко мне. – Судя по всему, вы хорошо знаете эту местность.

Вслед за Томасом я вышел из церкви, а нунций остался наблюдать за приготовлениями пастора и пришедших с ним людей к предстоящей службе.

–  Если монеты в кармане звенят, грешной душе не страшен и ад! – Томас улыбнулся и пошел к лошади.

– Что это?

– Старая поговорка, ею когда-то пользовались священники, продающие индульгенции и соблазнявшие людей приобрести себе спасение. Думаю, ты мог бы немного подразнить своего спутника, вставив эту цитату в одну из ваших острых дискуссий.

Мне это не показалось забавным. Мне было страшно, что я осмелился возражать такому высокопоставленному человеку, и повторить это мне не хотелось бы.

– Ты получил мое письмо? – спросил я у Томаса.

– Да, – ответил он. – Вчера рано утром и сразу же выехал к тебе. Как я понимаю, вы остановились в усадьбе Хорттен? Лучше мне там не показываться. Как думаешь, где бы я мог переночевать?

– Скажи хозяину Брома, что ты не хочешь останавливаться у хозяина Хорттена. – Я засмеялся. – Скажи, что ты слышал о нем некрасивые истории, и ночлег тебе наверняка обойдется дешевле.

Я посмотрел на его саквояж, и меня осенило:

– Послушай, между прочим… Сигварт весь отек. Может, у тебя есть наперстянка или какое-нибудь другое мочегонное средство?

– Кто этот Сигварт?

– Старый работник в Броме. Если помнишь, он ведал там солеварением. Ты разговаривал с ним, когда последний раз был в Норвегии. Он живет там, в каморке при конюшне.

– Петтер, это было шесть лет тому назад. У меня не такая хорошая память, как у тебя. Но приходи после ужина к Сигварту. Посмотрим, что я смогу для него сделать, а ты тем временем расскажешь мне о событиях последних дней… – Томас неожиданно зашелся в кашле, увидев, что нунций вышел из церкви и направился к нам. Он водрузил свою мощную фигуру на лошадь, помахал шляпой папскому посланцу и сказал:

–  Errare humanum est, sed facere de errato virtutem divinum est? – После чего пустил лошадь шагом и скрылся за деревьями.

Узкое лицо нунция вытянулось от удивления.

– Что он хотел этим сказать? – спросил он, глядя Томасу вслед.

“Человеку свойственно ошибаться, но превращать ошибки в добродетель – привилегия богов”, – перевел я про себя слова Томаса.

– Ну надо же! – пробормотал я, смущенный этими кощунственными словами. – Может, этот окулист не совсем в ладах с латынью? – сказал я и помог нунцию сесть в седло.