Текст книги "Заблуждение велосипеда"

Автор книги: Ксения Драгунская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Вот, мол, такие дела…

После моя мама передала мне, что Вика очень просит, чтобы я об этом никому не рассказывала. Смешные! О чем тут рассказывать-то? Чего интересного?

Надо сказать, что я до сих пор настолько слабо интересуюсь чужими «выясняловыми» и вообще чужой личной жизнью, что некоторые даже обижаются.

Потом тетя Вика купила кусок земли у многочисленных Антокольских, построила собственный дом, и теперь я иногда встречаю ее гуляющей по аллеям с лыжной палкой вместо трости в руке. Это сродни сырым сосискам – могла бы купить себе изящный альпеншток, но палка ей нравится больше, и все тут! Гуляет с лыжной палкой и живо интересуется чужой личной, особенно половой, жизнью.

В жильцах у нас побывал физик из Троицка, оставивший «в наследство» довольно крупную деревянную статую Богоматери, из тех, что ставят на развилках дорог на Западной Украине и в Польше. К нему-то она как попала? Умыкнул? Она до сих пор у нас на Каретном стоит.

Весело жилось с Грамматиковыми и большим семейством Егоровых-Ясуловичей. С дедушкой семейства, дядей Юрой Егоровым, режиссером фильмов «Добровольцы» и «Командировка», моя мама училась во ВГИКе, а с его внуком Алешей Ясуловичем мы учились в одном классе. Именно папа Алеши, дядя Игорь, Игорь Николаевич, первым начал поощрять мои наклонности к сочинительству. Тощий, высокий, со странным лицом, потомок польских аристократов, в советском кинематографе он был обречен играть или предателей времен войны, или каких-то чудаков. Настоящая жизнь профессионала началась у него после пятидесяти лет – триумфальные спектакли Гинкаса и Штайна, звания, премии. И он совершенно не «развоображался», что говорит о его подлинном аристократизме. Всегда, на любой тусовке, «средь шумного бала»:

– А, Ксюшенция, здорово, как живешь, что делаешь?

Егоровы-Ясуловичи вообще очень хорошие и душевные, я у них была как родная. Считаю их своими родными людьми. Хотя именно в этой дружной, сплоченной, чадолюбивой семье свое одиночество и сиротство я ощущала особенно остро.

Зимним утром на Каретном завтракаем. Салат из креветочной массы. У нас гостья – маленького роста кругленькая женщина с пшеничными волосами, голубоглазая. Кажется, что она добрая и что мы подружимся. Это писательница Лида Медведникова пришла договариваться с мамой о сдаче нижней комнаты. У Лиды есть сын Митя, мой ровесник, муж Саша и кошка с котенком. Кошка с котенком!!! Конечно, пусть они живут у нас всегда, пусть прямо сейчас и переселяются, мама!

Мы вместе проводим на даче зимние каникулы. Кошка с котенком уютно спят в коридоре на лавке. У тети Лиды есть мама, Катерина Павловна, чудесная старушка, похожая на добрую Бабу-Ягу, с огромными голубыми, совершенно косыми глазами.

Сидим на кухне с Митей, нас кормят чем-то домашним, хорошим, оладьями, что ли. Стук в темное вечернее окно, вздрагиваем. В окне улыбается светлоглазый человек – приехал Митин папа, дядя Саша, Саша Тихомиров, поэт.

Какой он красивый и добрый! Здороваясь, он кланяется. Он никогда никуда не спешит и подолгу играет с нами, во что мы захотим, или ходит кататься на санках и на лыжах. Мышей в ту зиму расплодилось просто умопомрачительное количество. Саша защитник мышей, он спас из лап кошки Рюмки упитанную мышь. Мыши «оборзели» до того, что едят из кошкиной миски. А Саша читает нам с Митей старинную книжку про мышиный цирк, какие мыши толковые и способные к дрессировке.

Весна, апрель. Договариваемся, что завтра поедем кататься на велосипедах. Но назавтра выясняется, что сегодня – Пасха, про которую все как-то подзабыли, проворонили, а теперь собираются в церковь в Переделкино. Кто-то, у кого машина, берет с собой.

– А на велосипедах? – возмущаюсь я. – Ну мы же договорились, вы же обещали, дядя Саша! Все взрослые – обманщики.

Я канючу, ною, обижаюсь.

В результате Саша решает не ехать в церковь, кататься со мной на велосипедах. Все равно в машине мало места, все не поместятся.

И мы едем в парк, заезжаем в самые закоулки, погода хорошая, поздний апрель, тепло и сухая листва. Потом идем к товарищу Саши, снимающему комнату в доме по соседству. Они о чем-то беседуют, но мне ничуть не скучно, на душе легко, оттого, что дядя Саша – не обманул, что он не такой, как все взрослые.

Теперь я понимаю, что Лида и в особенности Саша могли уделять нам так много времени, потому что нигде толком не работали. Иногда они ездили в глубинку, по путевкам «бюро пропаганды советской литературы», была такая организация. Читали колхозникам свои стихи и рассказы.

(К слову, мероприятия весьма интересные и обоюдно полезные, я бы сейчас с удовольствием куда-нибудь отправилась. Скажите только, куда. Где уцелели колхозники, способные собраться в действующий, еще не сгоревший, дом культуры? Наезжая регулярно в Т-скую область, ужасаюсь масштабам умышленного уничтожения деревни.)

На эти более чем скромные средства и существовала их семья.

А они были очень талантливыми людьми. У Лиды тогда была всего одна книжка рассказов, но рассказов просто отменных, уровня Юрия Казакова или Евгения Носова. Саша, если я не путаю, выпустил одну книжку прекрасных стихов, таких простых, глубоких, русских. Ходу им не давали, Сашу даже и в периодике не печатали. А они были не из тех, кто способен добиваться внимания к себе.

Теперь опубликоваться – не проблема. Тетя Лида недавно подарила мне свою книжку. Читать невозможно. Вязкая каша, оккультная белиберда. Где все?

Где нехитрые пронзительные истории про живых людей, где точное, лаконичное слово, проникновенная интонация? Куда все девалось? Увлеклась оккультными знаниями, а в обмен пришлось отдать писательский дар?

А Саша…

Они уже давно не жили у нас в нижней комнате, их сменили веселые и дружные многочисленные Ясуловичи.

Солнечным, теплым днем в начале осени я встретила Сашу на Новинском бульваре, возле дома, где они жили. Тогда я сочиняла стишки, не в лад, невпопад, этакие верлибры, и вот одно стихотворение напечатали в журнале, кажется, «Пионер». И Саша, встретив меня, сказал, что прочел этот стишок и что ему понравилось.

– Это твое стихотворение, – серьезно сказал он. – Твое.

Солнечный день, и опять, как тогда в апреле, когда он из-за меня не поехал на Пасху, сухие листья летят…

А пасмурным днем в конце января или начале февраля, в воскресенье, я была в Москве, и мама позвонила мне с дачи:

– Ксюшенька, тут такая неприятность, должна тебя огорчить. Саша Тихомиров две недели назад погиб, попал под электричку в Переделкино…

Ему и сорока не было.

Там какая-то мутная и до зубной боли обыденная история. Полюбил девушку, она родила дочку, хотел уйти к ней, но жена его как-то «пугнула», и он не ушел. Разрывался, стал пить лишнего, вечером пошел пройтись в лыжных ботинках (других не было), поскользнулся на платформе.

В то, что он бросилсяпод поезд, я не верю категорически. Нищета, депрессия, тупик… Задумался. Лыжные ботинки.

Погибает не слабейший, погибает – лучший.

Под влиянием этой истории и многих похожих, следовавших потом, между мужьями и женами, сыновьями и матерями, у меня сложилось представление о женщинах как о мрачной силе, смертельно опасной для мужчин. Может, еще и потому, что лично меня обычно донимали и подставляли женщины – непроходимо глупые, но дьявольски хитрые, двуличные, завистливые, мелочные.

Поэтому я всегда на стороне мужчин.

На той стороне, где можно вдруг послать все к такой-то матери, вскочить солнечным днем в автомобиль, а нет автомобиля – на велик, и дорога весело побежит тебе навстречу, а если дорога не та, то свернем на другую.

И никогда ничего не поздно.

И всегда возможно все.

Последним нашим жильцом был Натан Эйдельман, «Тоник», приветливый, веселый, ходивший по дому босиком. Он писал книгу, а Юля, его жена, сокрушалась:

– Зовут в лучшие университеты Европы и мира, а он не едет. Говорит, работать надо, все мои герои умерли в возрасте пятидесяти девяти лет, и я так же умру, поэтому надо мне успеть побольше поработать… Ну что за человек?

Следующей осенью он действительно умер, в пятьдесят девять лет.

Жильцы закончились, в доме стали жить мы сами, и наш участок с грибами на бывших клумбах стал осваивать мой сын, «Драгунское отродье», как называют его наши соседи по Каретному, старые эстрадники, помнящие моего папу молодым и находящие Тему очень похожим на дедушку.

Погода хорошая, воскресенье.

Я давно готова, а мама все собирается, пристегивает чулки какими-то штучками к утягивающему поясу. Как все это долго, противно и хлопотно! Какая скука быть женщиной! Неужели и мне тоже надо будет пристегивать чулки? Ужас, ужас…

Наконец спускаемся на лифте.

– Доброе утро, погода хорошая, как раз погулять, – говорит лифтерша тетя Шура.

– Мы идем покупать брильянты! – радостно сообщаю я и понимаю, что мама меня сейчас убьет.

Мы с мамой выходим из подъезда на Каретном ряду и шагаем направо, вниз, к Петровке.

Брильянты продаются у старушки по имени Нина Михайловна, в Неглинных переулках. Дом старый, с облезлой лепниной на потолке, в квартире ужасно воняет кошками. А вот и кошки! Ура, кошки! Обожаю кошек! У них такие милые физиономии с хитрыми усатыми улыбками, они так смешно играют и машут лапками. Кис-кис-кис! Кис-кис… Но кошки дикие все до одной стремительно прошмыгивают мимо меня и прячутся. Удается изловить одного рыжего котенка. Он пребольно, до крови, царапает меня задними лапами и тоже смывается.

В квартире тесно стоит старая мебель. Все нагромождено, напихано кое-как, кругом беспорядок и пыль.

Мама и Нина Михайловна сидят на диванчике с подлокотниками в виде львиных голов и рассматривают кольца, серьги, браслеты, цепочки, кулоны, подвески и еще много всего сверкающего и драгоценного, названия чему я не знаю. Уже долго. Уже скучно. Уже совсем долго и невыносимо скучно.

– Подойди-ка сюда, – зовет мама. – Померяй.

Мне на средний палец надевают золотое кольцо с зеленым прозрачным камушком, окруженным маленькими блестящими. Руке неудобно. Как ездить на велике с такой штуковиной на пальце? На кривую березу как залезать, скажите?

– Нравится?

– Нет.

Мама вздыхает и делает характерную гримасу: «О чем с тобой говорить!»

И еще долго, долго, долго мы сидим в вонючей, пыльной, тесной, полной злых кошек, квартире. Так ведь и умереть можно. От скуки. Запросто.

Теперь, когда некоторые люди (обыкновенно женского пола) удивляются, что я не ношу колец и крайне слабо интересуюсь «бирюльками», я коротко отвечаю, что драгоценности – это скучно.

Нас обокрали. Дачные грабежи тогда, в начале семидесятых, были делом повсеместным, обыкновенным. Ни охраны, ни электронных замков. Нас обчистили по первое число. Уволокли: холодильник, телевизор, прихватили и стабилизатор, складные деревянные стулья, початую бутылку вина, швейную машинку, даже ободок от унитаза и держалку для туалетной бумаги. И еще много-много всего по мелочи.

Приезжали милиционеры:

– Что вы хотите? Тут Кеннеди убили, а вы из-за какого-то холодильника…

– Это где «тут» Кеннеди убили? – удивилась мама.

– Я вопчеговорю, – сказал деревенский следователь.

Мама обожала пересказывать этот диалог.

Но в тот раз все наши вещи нашли и вернули. Потому что эти же воры обокрали и Людмилу Зыкину, живущую по соседству. У нее тоже много чего вынесли, в том числе и ковер из обезъянних шкур, подаренный ей во время турне по странам Африки.

Коллективом воров в тот раз, как выяснилось, руководил разнорабочий с характерной фамилией Кандалин. Этот Витька Кандалин еще при жизни папы приходил к нам помогать, папа называл его тезкой, мама подкармливала его «тормознутого» сына, моего ровесника.

Крали все, кто у нас работал, и крали все, что можно. Урожай яблок, собранный с наших яблонь и заботливо уложенный на застланном газетами полу на веранде, свистнули «только так», сломав стеклянную дверь.

Железный рукомойник на летней кухне. Про косы, грабли и прочий инвентарь уже и говорить нечего. Велосипеды – только оставь на минутку. Однажды украли керамический кувшин, стоящий на крыльце. Цветы оставили, а кувшин унесли.

Белье, сушившееся на веревках в саду, одежду и обувь.

Воры съели гречневую кашу уже в начале девяностых, когда кругом был полный голяк, а мы, «как всегда, вовремя», затеяли ремонт. Сварили кашу на обед и поехали в хозяйственный, докупить каких-то гвоздей или кисточек.

Приезжаем – на тебе. На топчане в нижней комнате дрыхнут два пацана, рядом пустая кастрюля. Ну и рожи у них были!.. Мой добрый муж даже подзатыльников им не отвесил. Поели, поспали – валите отсюда.

А у кого-то, у чьих-то жильцов на Восточной было наоборот – жильцы спали, ночь, темный дом, а воры решили, что дома никого нет, залезли. Эти проснулись. Воров били так, что на крики о пощаде сбежались соседи, выручать воров.

Однажды украли грибы. Я их долго «выращивала», сыроеги, лисички и подберезовики. И вот утром с веранды мы с мамой заметили, что между елочек ходит некто в ватнике, с корзинкой и палкой.

Мы возмущенно кричали этому существу, но приблизиться побаивались. Существо же преспокойно положило в корзинку еще несколько грибов и не спеша удалилось через калитку.

И вот теперь я думаю, что этот человек, местный, выросший здесь, на фабрике или в деревне, привык ходить в лес. У него тут свои, с детства, грибные места. Наш поселок строили в конце сороковых, выходит, мы тоже отняли у кого-то родной лес, и вот человек не понял, чокнутый какой-то, или не хочет с этим мириться и продолжает ходить в свой лес.

А если мы тоже пойдем за грибами в наш бывший лес? Дядя в черной форме шмальнет из «Калашникова». То-то смеху будет! Ландыши, грибочки…

Женихи мамы.

Некий Владимир Васильевич, дипломат, работавший в Египте, похожий на крупную мышь. Чрезвычайный и полномочный посол, как-то так называлась его должность. Почему-то при этих словах мама и брат заливались хохотом. Меня этот дядя называл «маленький безьян», и мама смеялась. Это было единственное, чем он мог ее позабавить. Обычно же она ему говорила:

– Володя, рядом с вами мухи дохнут. От вас просто веет скукой.

Мы с мамой пришли к Менакерам.

– Ну что, Аллочка, как живете? Замуж не собираетесь? – спросил Александр Семенович.

– Мне сделал предложение один посол, но он скучный такой, я ему пока отказала.

– Ага, понятно, послу вы сказали: «Посол вон, посол», – пошутил Александр Семенович, и мама хохотала.

В саду играла в песок маленькая, лет четырех, красивая сердитая девочка.

– Это наша внучка Маша. Мы ей не тот подарок на день рождения подарили. Этот старый дурак, – Мария Владимировна кивает на Александра Семеновича, – сказал, что надо куклу. Купили куклу. А она хотела какое-то, видите ли, платье! – возмущается она.

Про Марию Владимировну еще.

Она пригласила нас с Дашей Чухрай в гости – посмотреть, какие мы стали большие. Позднее утро, сидим у нее на кухне, пьем чай со сладостями. Выходит Андрей Александрович.

– А это, девочки, мой сын Андрюша, – вздыхая, говорит Мария Владимировна. Словно речь идет не об известнейшем актере, «суперзвезде», как сказали бы сейчас, а о каком-то двоечнике, которым мама хронически недовольна.

От смущения я не решаюсь взглянуть на него. Он присаживается к столу.

– Ну что, девочки, водку пить будете? – спрашивает он.

Даша хихикает.

Я смущаюсь еще сильней, почти страдаю оттого, что обожаемый мною актер шутит таким образом.

Потом, помню, он нас с мамой вез с дачи в Москву, подвозил, на вишневой «двушке». Супернавороченная машина для середины семидесятых.

Остановился, купил ржаные лепешки (были такие «хлебобулочные изделия» по десять копеек), и мы их грызли втроем всю дорогу. Так и осталось – вкус ржаной лепешки связан с Андреем Мироновым.

Интересно, а его тоже гнобили за то, что он из актерской семьи? Или это вошло в моду уже потом, во времена моей молодости? А Константина Аркадьевича Райкина? Вот его гнобили наверняка.

Когда мы переехали на новую дачу, Александр Семенович принес на новоселье керамическую сахарницу с сахаром и накарябанной карандашом надписью: «Шел по улице Менакер, нес Драгунскому он сахер». И устно Александр Семенович добавил что-то в том смысле, что «сахер» Драгунскому было нельзя по медицинским показаниям, и он послал Менакера с его гостинцем «на хер».

Надпись стерлась, а сахарница еще жива. Когда мы начали работать над «Яблочным вором» в Театре сатиры, Оля Субботина привезла ко мне в гости Машу Голубкину.

– Вот эту сахарницу, Маша, нам подарил ваш дедушка.

– Какая милость! – своим неподражаемым голосом сказала Маша.

«Яблочный вор» в Сатире, с Машей в главной роли – это торжество «исторической справедливости». Папа мой работал в этом театре перед войной, и вот мой спектакль там теперь.

Странно, но день смерти папы, годовщина шестого мая, всегда бывала одним из самых радостных, веселых дней в году.

Можно было не ходить в школу, потому что с утра ездили на Ваганьково, прибраться на могиле, положить цветы и еловый лапник. Если же школу пропускать не разрешали и ездили на кладбище без меня, то все равно здорово – приходишь из школы, а дома пахнет салатами, на кухне мама и тетя Муза стучат ножами, готовят и ругаются из-за политики.

– Муза, не притворяйся, ты же умный человек, ты все прекрасно понимаешь… Эта партия с этим слабоумным доведут нас до катастрофы… Уже довели! Ты знаешь, что за Уралом маргарин по карточкам?.. Дети в детдомах живут впроголодь!

– Просто поражаюсь, откуда ты берешь эти сведения? Это какие-то американские фальшивки! – обижается тетя Муза.

– Муза, я тебя просто уважать перестану! Вы с Мишей, два ветерана войны, со взрослыми сыновьями, ютитесь в двух комнатах, в пятиэтажке, а как живет всякая райкомовская шушера? Рядом с вашими пятиэтажаками отгрохали целое «Царское село», кто там будет жить? Номенклатура!

– Алла, я не хочу об этом говорить! – уязвленно восклицает тетя Муза.

– Вот-вот, значит, понимаешь, что вас обманывают, обворовывают…

– Алла, перестань!

И так хорошо становится от их привычной, уютной перепалки, так душевно…

Наконец все салаты выложены в блюда и чаши красивого английского сервиза с бело-синими полями, озерами и замками (мне всегда хотелось уйти туда, в эти тарелки, оказаться у озера), протерты до полной прозрачности все бокалы и рюмки, в большой комнате, папином кабинете, накрыты скатертями два сдвинутых стола, мама переоделась, пахнет духами из клетчатого флакончика, «Кристиан Диор», и стучит по квартире высокими каблуками, мечется, спеша что-то еще украсить, принести, прибрать, и вот раздается звонок в дверь…

Первым приходит кто-то из родственников, дядя Валерик или Леня с Наташей. Леня – старший сын моего папы, он старше меня на двадцать восемь лет (тоже никто не верит, что у меня такой брат). Он толстый, кудрявый и очень добрый, и Наташа тоже, только не кудрявая.

Все приходят с цветами, с конфетами и спиртным, нарядные, женщины прихорашиваются у зеркала в коридоре, кто-то закуривает. В нашей некурящей и непьющей квартире пахнет приятно и непривычно, чужими духами, сигаретами и вином.

Дядя Яша Аким, детский поэт. Он слегка заикается, поэтому говорит немного. Он произносит первый тост за память папы, все встают и выпивают, не чокаясь, закусывают молча, а потом начинают вспоминать папу, шутить, веселиться и хохотать.

Абрам Львович Штейн, Абик, специалист по испанской литературе, знает папу дольше всех, они учились в одном классе на Покровке. Его жена Ирина Васильевна все время боится простыть, и меня то и дело гоняют то прикрыть окно, чтобы ее не продуло, то открыть, чтобы проветривался сигаретный дым.

Рувим Александрович, Рувик, тоже старый друг папы. Мне он не нравится, потому что старается со мной остроумно шутить, так, как по его представлениям должно нравиться детям. Мне эти шутки кажутся глуповатыми.

– Почему ты не любишь Рувика? – возмущается мама. – Он хороший, он много перенес, на войне попал в плен, бежал к нашим и был сослан в лагеря, столько перестрадал и остался добрым человеком.

(Вот, опять… По малолетству не успела поговорить с таким интересным человеком…)

Приходит мой брат Денис с Колей Мастеропуло. Коля скульптор, делал бронзовый барельеф на памятнике папе. К счастью, он уже передумал на мне жениться, и я теперь точно знаю, что в Суворовское училище девочек не берут, поэтому с Колей можно мирно беседовать.

Приходят художники, оформлявшие папины книжки, Монин, Лосин, Виктор Чижиков, Игорь Кононов. Они бородатые и веселые. А чудаковатый и вечно подвыпивший Спартак Калачев является неизменно с початой бутылкой коньяку и неисправной молнией на брюках.

Тетя Мила Давидович, Людмила Наумовна, крошечного роста стриженая седая женщина, – соавтор папы по текстам песен. Про нее говорили, что она – самая остроумная женщина Москвы. Какой-то композитор уговаривал ее написать текст «идейной», коммунистической песни, к праздничной дате.

– Милочка, за эту песню гарантирован орден, – привел аргумент он.

– Орден на ночь снимают, – заметила тетя Мила.

Анна Ивановна Соколова – детдомовка, в шестнадцать лет пришла работать на завод «Самоточка», где таким же шестнадцатилетним подростком трудился мой папа, учеником токаря. Они дружили, потом потерялись, и только в шестидесятые годы, услышав по радио его рассказы, она раздобыла его телефон и позвонила.

– Анька, быстро дуй ко мне! – воскликнул папа, едва она назвала себя, как будто никаких тридцати лет и не прошло.

Позже всех приходит тетя Тоня Максимова, она актриса в Театре киноактера, такая красивая, кареглазая, с пшеничными волосами. В фильме «Баллада о солдате» она играет мать Алеши: «Не пойму я… Уже уезжаешь?»

Гости сидят допоздна, раздаются взрывы хохота, кто-то из художников уже изрядно набрался, клубы дыма в комнате, и папа смотрит на своих друзей сквозь цветы, с большой черно-белой фотографии.

Еще несколько дней дома пахнет салатами, сигаретами и вином.

На Девятое мая едем на дачу! Дядя Миша, тетя Муза, будет окрошка, костер, самовар и велосипед. Наверное, он уже здорово по мне соскучился, ему охота в путь, рассекать лужи и шуршать листьями в парке, перепрыгивать через корни елей в лесу, нестись к речке по косогору…

Приехав, первым делом бегу к чайному домику, беседке, бренча связкой ключей – от самой беседки, от калитки, от сарая, от дома.

Но замка на беседке больше нет.

Толкаю дверь…

Нет и моего «Фаворита».

Тупо обвожу глазами беседку – старый топчан, круглый столик, разрисованный под шахматную доску, худая самоварная труба, сломанные кресла, разглядываю многочисленное никчемное старье, словно надеясь обнаружить и велосипед.

Но его нет, пустое место, несколько сухих листьев и паутина в углу.

Главное – не заплакать при маме. От этого она злится и говорит:

– Плакать будешь, когда я умру.

Не плачу, чтобы не злить маму.

– Напиши объявление, – советует она.

Тетя Муза сочувственно качает головой.

Дядя Миша зовет жечь костер…

Горе какое…

Иду погулять пешком, бреду куда-то. Разве это прогулка – без велосипеда? Разве это жизнь? На новый велосипед и надеяться не стоит, его поди купи. Во-первых, их нигде не продают, целая история, во-вторых, даже если вдруг я захожу в спортивный магазин и вижу там велосипеды, много, сколько угодно, то как купить? Я же не ношу с собой пятьдесят, семьдесят или даже сто рублей? А пока я пойду к маме или позвоню ей из автомата, их все раскупят. К тому же, скорее всего, мама скажет, что сейчас нет денег на велосипед, жить трудно, «ты, по-моему, забываешь, что я вдова»…

Еще разозлится…

На речке Костик Число дурью мается, фигней страдает – кидает камешки по воде, стараясь, чтобы они плоско прыгали несколько раз подряд. Ничего у него не получается. Где ему! Вот Владимир Федорович, папа Маши Тендряковой, действительно умеет – камешки скачут как заведенные, едва ли не до того берега.

– Ты чего такая? – спрашивает Число.

– Велик сперли, – с трудом выговариваю я и с изумлением вижу, что Костик тоже огорчается – он смотрит на меня серьезно и грустно, пытаясь сдержать тяжелый вздох.

От нежданного сочувствия я плачу, и Костик утешает меня и гладит по голове, горюет вместе со мной. Сидим на сыром песке у реки.

– Надо объявление написать, – предлагает он.

– С вознаграждением?

– Ну да, – как-то совсем безнадежно говорит он.

И я иду писать объявления, разноцветными фломастерами «Кох-и-Нор», и хожу пешком по окрестностям, приклеиваю к фонарным столбам и заборам.

– Помнишь, как ты все писала объявления – «Пропал велосипед»? – смеясь, спросила меня много лет спустя мама.

Оказывается, ее это забавляло.

Новый велосипед потом купили, следующей весной или через весну, добрый дядя Кайсын субсидировал эту покупку, а добрый дядя Валерик, всегда бывший среди своих старших сестер на ролях молодого, куда-то съездил, в какой-то далекий, заветный спортивный магазин, и привез светло-зеленого цвета «Салют».

Но тебя, «Фаворит», я никогда не забуду! Где ты теперь? Продали ли тебя сразу же за пару-тройку бутылок, или ты долго и счастливо жил в дружной семье похитителя? Возил его на работу, а по выходным катал похитителевых деток?

Или укравший и перекрасивший тебя алкан свалился вместе с тобой в речку, задремав при въезде на мост, сам из речки выбрался, а тебя оставил? И потом тебя выудил кто-то другой, высушил и починил, и ты стал жить дальше, перекрашенный и неузнаваемый? Нет, я бы все равно тебя узнала – у тебя огромные, нестандартные колеса с белыми шинами, хрен найдешь такие. Значит, как только хоть одно колесо стало спускать, новые хозяева смекнули, что заменить колесо не удастся, нечем, и оставили тебя помирать в гараже, в сарае, на веранде с провалившимся полом?..

Послушай, а может, ты все-таки дожил до наших дней, когда Подмосковье наводнили рукастые и неприхотливые таджики, для которых любой велосипед, даже остов велосипеда, даже одно колесо – клад, сокровище? И они починили тебя, собрали недостающие детали из других велосипедов, и теперь, скрипя, ты или «полуты», по-прежнему ездишь по окрестностям, радуешься солнышку по весне и удивляешься переменившейся округе, давно и напрочь забыл родной чешский, слушаешь разговоры таджиков и учишься их понимать?

– Хэзлым барманджи ичкен?

– Азлэч дюленгючи ичкенери!

На новом «Салюте» я катала соседских детей Аню и Ваню, из дома номер шесть по «Южке». Они гуляют со своим папой – он стоит у ворот, а Аня и Ваня колготятся рядом. Мама у них очень молодая, как девочка, а папа, Дмитрий Дмитриевич, старый, с такими толстыми стеклами в очках, что я точно не знаю – видит он меня или нет, когда я предлагаю покатать детей на багажнике.

Знаю, что такое старый папа, который не может на велике покатать.

Аня едет за моей спиной, что-то бормоча или напевая.

Теперь Ванина очередь. Он едет тихо-тихо, не пикнет. Может, боится?

Когда я привезла детей обратно к калитке, их старый папа очень серьезно, как бы сказали теперь – «прочувствованно», меня поблагодарил.

Дети выросли просто отличные. Аня скрипачка. А Ваню мы все знаем, он корреспондент Первого канала и освещает путешествия президента.

Залезать на кривую березу у обочины мне было уже не к лицу – взрослая барышня двенадцати или тринадцати лет. И я стала сидеть на заборе, свесив ноги.

Утро, часов одиннадцать или двенадцать, «белый день» – солнце спрятано за светлыми облаками.

Вот едет на велосипеде белокурый и светлобородый молодой человек. Это Миша Журавский. На багажнике он везет очаровательного мальчика лет пяти, своего старшего сына Ваню.

– Здрасьте! – кричу я с забора.

– Ксюша! – радуется Миша. – Пошли с нами в лес, пить шампанское?

– А кто будет пить шампанское? – удивляюсь я.

Ведь из взрослых тут только Миша.

– Мы с тобой. Как хорошо, что ты тут. А то просто не с кем шампанского выпить, что за жизнь настала. Я вот еду в лавку и думаю, какого бы хорошего человека встретить? Спускайся скорее, моя прекрасная иудеянка!

Миша протягивает мне руки, и, опираясь о его руки, я спрыгиваю с забора.

Миша – муж Кати Тоом, или, как все ее называют, Кати Антокольской, младшей сестры математика Андрея. Катя, редкостной красоты девушка, художница, стала достопримечательностью нашего поселка, когда в десятом или даже в девятом классе родила ребенка и вышла замуж. Юный белокурый супруг, Миша Журавский, тоже художник. И тоже очень красивый. Зажигательно играет на гитаре, поет песни Хвостенко.

Мы заходим в магазин за шампанским и отправляемся в наш лес, на его ближний край. На поваленных старых елках над оврагом пьем шампанское, и Миша учит меня, как пить шампанское из горлышка, чтобы пена в нос не шибала.

А маленький Ваня читал наизусть стихи Гумилева. «В том лесу белесоватые стволы выступали неожиданно из мглы…»

– Ксюша, а ты сейчас что делаешь, где учишься?

– В школе! В восьмой перешла.

– Да что же это такое! Тут люди в тюрьме посидеть успевают, цирроз печени заработать, а ты все в школе учишься! Безобразие…

– А вы что делаете?

– Мы? Или это ты меня на «вы» называешь? Так, забыть немедленно! Только на «ты»! Я что делаю? А я все батюшек надуриваю, – лукаво и скромно опускает длинные светлые ресницы.

Миша занимался подделкой икон. Жили весело, гостеприимно, домашние концерты, гулянки, коты и псы. Старший мальчик Ваня, трогательный, с нательным крестиком, играл в песок у калитки и рассказывал умиляющимся прохожим, что папа водочку любит.

Был конец семидесятых…

Трое в привязанной лодке сидят, а велосипеды греются на солнышке, на травке. Два велосипеда – Костика Числа и его друга, очкастого парнишки, приехавшего погостить к своему дальнему родственнику из нашего поселка. А у меня нет велосипеда, тяжелое «межвелосипедье», «Фаворит» уже украли, «Салют» еще не купили.

– А знаешь, у философа Сократа жена была злющая, – начинает Костик.

– И что? – подозревая неладное, настораживаюсь я.

– Ее знаешь как звали?

– Не знаю, – хмуро говорю я. Ясно ведь, сейчас скажет какое-нибудь гадкое имя, которое сам выдумал, и будет меня так дразнить.

– Ксантиппа! – провозглашает Костик.

Ну, это еще ничего, переживем.

– А это знаешь что означает? – не унимается он.

– Ну что?

– Рыжая лошадь! – орет Костик и сам ржет.

Пожимаю плечами.

Очкастый смотрит на меня и сочувственно улыбается. Ну и зубищи!

– Ты пластинку носишь? – спрашиваю я.

– Да, только у меня сейчас перерыв, – охотно рассказывает он. – Осенью другую поставят, когда вон те, боковые, – он простодушно открывает рот пошире, – прорежутся. Я на нижние ношу сужающую, а на верхнюю – расширяющую, – чуть ли не хвалится он.

– Я тоже раньше носила расширяющую, но сказали, что больше уже не расширится, сняли.

– Я, когда только надел, говорить почти не мог. Шепелявил.

– С пластинками вообще мученье, – вспоминаю я. – Ключик этот, для подкручивания, теряется все время.