Текст книги "Дама с биографией"

Автор книги: Ксения Велембовская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Торговаться у нее никогда особенно не получалось, а сегодня она еще и забыла взять лупу. Как торговаться, если невозможно проверить клеймо на старинном золотом или серебряном изделии?

Где же этот чертов дом? Шмыгающий по дворам замерзший народ отмахивался от нее варежками кто налево, кто направо. Наконец попалась разговорчивая бабка, которая выгуливала мальчика в цигейковой шубке, ковырявшего пластмассовой лопаткой глыбу льда. Авторитетно заявив, что четвертый дом – по другую сторону Сретенки, бабка принялась подробно растолковывать, как туда пройти.

– Бабушка Р-р-раиса Р-р-романовна, ты говор-р-ришь непр-р-равильно, – вдруг подал голос внук. Очевидно, мальчик только что освоил букву «р» и очень этим гордился. – В четвер-р-ртом доме, стр-р-роение восемь, живет мой др-р-руг Андр-р-рей. Пр-р-ройдемте! – скомандовал он и, взяв Люсю за руку, вывел ее через низкую арку в тот двор, откуда она только что пришла.

– Вон он, ваш подъезд! – лопаткой указал малыш. – Дверь скр-р-рипучая откр-р-рыта.

– Спасибо тебе большое.

– На здор-р-ровье!

Из двери нараспашку тянуло ремонтом и кислыми щами. Соскобливших краску и побелку жэковских маляров, видимо, перебросили на другой объект, и они дружно смотались, оставив после себя тучи желто-зеленой трухи, козлы, сломанные мастерки, скребки, палки с ржавыми гвоздями. Вот как хочешь, так и поднимайся на третий этаж!

Не успела она отряхнуться и оглядеться на последнем, третьем этаже, как из ближайшей двери вывалилась тетка с помойным ведром. От неожиданности тетка застыла во всей своей красе: ситцевый халат поверх тренировочного костюма, кроличий треух на пергидролевых кудрях и валенки.

– А-а-а, к евреям на ярмарку?.. Ну, давай, заходи, вторая комната направо. У нее там открыто… Бесценных тебе покупочек! – крикнула тетка уже с лестницы и с хохотом понеслась дальше: – Ха-ха-ха!.. Ой, не могу! Держите меня…

Вторая комната направо в уходящем вдаль коммунальном коридоре выглядела как после бомбежки или землетрясения: треснутые стекла в облупленных рамах, белая пыль штукатурки, рваные дыры в засаленных обоях. В дальнем углу были сложены узлы из застиранных байковых одеялок и вигоневых платков, солдатские котомки и древние советские чемоданы – вполне подходящий реквизит для спектакля о блокаде и эвакуации. Под лампочкой на шнуре, склонив седую голову на бок, похрапывала на табуретке крошечная старушонка. Перед ней на рыжем выщербленном паркете выстроились в ряд сильно б/у кастрюльки, сковородки, суповые тарелки, чугунный утюг… Старуха почесалась во сне, зевнула и проснулась.

– Здравствуйте, Софья Эдуардовна. Я от Лёни Мельника.

– От Лё-ни Мель-ника? – вылупилась хозяйка. Ясно, что ни о каком Мельнике она и слыхом не слыхивала, но это не помешало ей тут же радостно ощерить беззубый рот: – О, если от Лёни, тогда уже выбирайте, что хочете!

Попрощаться сразу было как-то неловко, поэтому Люся медленно прошлась туда-сюда вдоль «прилавка» с утильсырьем и из чистой вежливости приценилась к утюгу.

Старуха подхватила утюг и прижала к груди – вроде она ни за какие деньги не расстанется с ним.

– О! Это раритет! Бесценная вещь! – закатив глаза, сообщила она. Заметив, что покупательница не разделяет ее восторга, задумалась и в сомнении повела плечом под драным самовязом: – Ну, за рубель отдам.

– А сколько стоит ваш китайский поднос с птичками? – уже еле сдерживая смех, поинтересовалась Люся.

– О! Это бесценная вещь! – Коммерсантка опять закатила глаза, а когда снова взглянула на Люсю, пробуравила взглядом насквозь. – Десять?.. Пять?.. Даете три и сразу забираете.

– Нет, спасибо… А вазочка сколько?

– О! Это бесценная вещь!.. Редкое производство. Гусь-Хрустальный!

Конечно, бабка была не промах – изо всех сил старалась сбыть свой помоечный скарб, но Люсе сделалось ее жалко – видно же, в какой нищете человек прожил всю свою долгую жизнь! – и одну «бесценную вещь» она все-таки приобрела. За рубль пятьдесят. Вышла на Сретенку и, отыскав урну, бросила туда завернутую в обрывок «Вечерки» липкую сахарницу под хрусталь.

На троллейбусе ехать не хотелось: с пересадкой, долго, холодно, – таксисты надоели до смерти, и она поймала частника.

– До Ростокина довезете?

– Садитесь.

На заднем сиденье чистеньких «жигулей» с мягкими чехлами и включенной печкой Люся расстегнула дубленку и взглянула на часы. Полшестого? Отлично. Обещала в шесть, в шесть и приедет. Даже раньше. Тут недалеко. По прямой.

А все, между прочим, благодаря Марку! – с гордостью подумала она. Если бы не Марк, жила бы сейчас мать на краю Москвы. В комнате с подселением и без телефона. Сколько было рыданий, сколько переживаний после того, как в поганом продажном учреждении под названием рай-с-полком (как произносит Нюша) вместо ордера на долгожданную однокомнатную квартиру матери пытались всучить ордер на комнату: дескать, вы, гражданка, жили на шести метрах, мы же даем вам на двоих с дочерью целых восемнадцать. Скажите спасибо!К счастью, мать в тот день оказалась без паспорта, и в дело успел вмешаться Марк. Сначала сам наведался в этот рай для тех, кто там шурует, с финскими конфетами и билетами в Дом кино, надеясь обаять исполкомовских мадам, потом поехал к ним вместе с приятелем – народным артистом республики. Однако честные и глубоко принципиальные работницы исполкома только ухмылялись: «Нам что народные артисты, что рабочий класс – все едино!» Дураку понятно: они ждали взятку. Но Марк так на них разозлился, что сказал: фиг им! – и подключил отца. Спиридон Петрович позвонил из Кишинева в Москву кому надо, и те же самые «принципиальные» мадам, которые простого человека вроде Нюши в упор не видят, сто раз сказали ей «спасибо» и «пожалуйста», выписывая ордер на однокомнатную квартиру с кухней девять метров в двенадцатиэтажной башне, в уже обжитом районе. Правда, квартира оказалась за выездом, грязная, и пришлось делать ремонт, зато с телефоном, с балконом, на третьем этаже и всего в нескольких остановках от метро.С тех пор Нюша прониклась к Марку некоторым уважением. В знак благодарности каждый раз к Новому году и дню рождения вяжет ему узорчатые носки из чистой шерсти. Чудна́я! Зачем, спрашивается, Марку шерстяные носки? Куда он в них отправится? К Любимову на премьеру или в Дом актера?.. Но пусть уж лучше мать вяжет, это, говорят, успокаивает нервы, чем ругается с порога, как раньше: «Дура ты, Люсинка, ой, дура! Поматросит тебе твой цыган молдаванский и бросит! Помяни мое материнское слово!» И объяснять ей, что никакой Марк не цыган – мать у него молдаванка, а отец русский, только с Украины, – бесполезно. Нюша лишь отмахивается: мол, знаем мы их!

На горе за Яузой и виадуком показалось заснеженное Ростокино, и Люся невольно сморщилась. Не любила она этот район и, если бы ей пришлось выбирать, то никогда не согласилась бы здесь жить. Только, к счастью, ей здесь не жить, а матери удобно: до железнодорожного депо, до работы, всего двадцать минут на автобусе. До-воль-на-я! Еду, говорит, теперича, как барыня – в тепле. Куды лучше-то, чем пешкодралом по морозу! Мага́зины обратно же кругом: хошь колбаски чайной, хошь трески, хошь суповой набор. Словом, никакой ностальгии у матери нет.

В прошлую жизнь Люся тоже не хотела бы вернуться, однако часто вспоминает солнечный утренний лес, где она, маленькая, знала в лицо каждую травинку, каждый цветочек, каждую поспевающую земляничку. Вспоминает она и изумрудное болотце с фиалками, и теплые вечера за открытым в палисадник окошком, запах сирени, жасмина.

С Ростокином, наоборот, были связаны самые неприятные, грубые воспоминания: раз в неделю обязательно Нюша везла ее на автобусе, а от остановки тащила за руку в общественную баню. Баню Люся ненавидела. Кроме невыносимой жары не давало дышать чувство стыда – за себя, вынужденную по приказу матери снимать трусики, за мать, не стеснявшуюся перед ней раздеваться догола, за других женщин, безобразных в своей наготе. Обрюзгшие седые старухи с жидкими распущенными волосами, наклонившиеся над шайкой, походили на чудовищных животных из страшного сна, вызывали страх, омерзение, тошноту… А мать в бане блаженствовала! Ошпаривала каменную лавку водой из шайки и, намылив жесткую волокнистую мочалку коричневым вонючим мылом, начинала с остервенением сдирать кожу и с себя, и с глотающей слезы дочери…

Запах пирожков она ощутила еще на лестнице, дала себе слово, что съест не больше одного, и вот уже умяла две штуки, и это не считая студня, рыбы под маринадом и трех кусков селедки. Какой-то кошмар!

– Люсинк, ну съешь еще пирожка-то, – тем временем настойчиво угощала Нюша, наготовившая к ее приезду столько еды, что хватило бы, как говорится, на Маланьину свадьбу. Один поднос с пышными румяными пирожками, накрытый полотенцем, чтобы не простыли, занимал половину кухонного стола.

– Мам, честное слово, я приезжала бы к тебе чаще, если бы наше с тобой общение проходило за чайком-кофейком с чем-нибудь сладеньким. Чуть-чуть, и достаточно. Зачем ты опять столько всего наваяла? Рыбы – трехлитровую кастрюлю, студня – полхолодильника. Наверное, целую неделю потратила на очереди и готовку, а мне после твоего угощения теперь придется неделю голодать.

– Ничего-ничего! Домой с собой заберешь. Будешь своего кормить.

Несмотря на то что Нюша стала относиться к Марку вроде бы получше, она по-прежнему никогда не называла его по имени, только свой, твой или он . Иногда это раздражало, иногда смешило, в зависимости от настроения. Пока что, до проповедей и нравоучений, настроение было нормальным.

– Мой вернется не раньше, чем дней через десять. Так что спасибо большое, но я ничего не возьму. Он после гастролей собирается к родителям, в Кишинев. У Спиридона Петровича юбилей – семьдесят лет. Марк говорит, будут гулять дня три-четыре, не меньше. Сначала банкет в ресторане человек на двести…

– Да что ты! – всплеснув руками, перебила потрясенная Нюша. – Неужто он вправду такой большой человек? Кем он работает-то, Люсинк, ты хоть узнала?

– Кем точно, не знаю. Но точно в обкоме партии… Еще будут праздновать дома, с родственниками. После поедут к бабушке в Тирасполь. Она у них уже совсем старая – девяносто лет, сама на праздник приехать не может…

– Знать, уважают они ее, раз к ей едут, – посчитала необходимым вставить Нюша, явно намекая на то, что ее саму уважают недостаточно. – А она чья ж мать-то – матерна или отцова?

– Сейчас, подожди минутку. Пойду вымою руки после селедки, – вскочила Люся.

Зря она завела этот разговор! Теперь мать обязательно спросит с ехидством: а тебе чего ж на юбилей-то не позвали? А если не с ехидством, то с обидой.

По правде сказать, Люся и сама обижалась на родителей Марка. Почему, в самом деле, ее не пригласили в Кишинев? Могли бы и пригласить. Пусть она их сыну официально не жена, но они с Марком живут вместе уже полтора года, и она выполняет все обязанности жены и хозяйки: стоит по очередям, таскает сумки с Черемушкинского рынка, готовит, стирает, гладит рубашки. В доме – ни одной грязной вещи, на мебели – ни пылинки. Холодильник никогда не бывает пустым. На обед – первое, второе, третье. Чем она им не угодила? Хотя, конечно, могло быть и так, что родители Марка вообще не знают о ее существовании…

Любовь к чистоте и порядку она, безусловно, унаследовала от Нюши. Крохотный совмещенный Нюшин санузел, как всегда, был надраен до блеска. Новый белый кафель, раковина, унитаз, ванна – все сверкало, а вафельное полотенце прямо-таки похрустывало в руках. И все-таки, чтобы выглядеть красиво, Нюшиной ванной комнате не хватало ярких пятен – махровых импортных полотенец, пестрого пушистого коврика, цветной клеенки, флаконов с хорошим шампунем, розового круглого мыла. Но матери что ни подаришь, она все тут же припрятывает в «галдероп». Да и со вкусом у нее напряженка. На кухне линолеум голубой – занавески зеленые. Комната похожа на дешевую мебельную комиссионку. Мать затолкала туда чуть ли не всю мебель из идущей на слом Еремевниной дачи.

Заболоцкие по доброте душевной предложили: берите, Анна Григорьевна, все что нужно, – а Нюша и рада стараться! Перетаскала через дорогу, перевозила частями на тачке неподъемный гардероб, дубовый стол с террасы, венские стулья, черный кожаный диван с высокой спинкой, громадный буфет. Не побрезговала даже кроватью, на которой лежала мертвая старуха-самоубийца. Как она может спать на этой кровати? Бр-р-р!..

– Мам, а Елена Осиповна тебе не звонила? Как она там? Поправилась или еще болеет?

– Ох, болеет! – с грустным вздохом откликнулась мать и, выключив воду над раковиной, где уже домывала с содой тарелки – ни секунды не отдохнет! – подсела к столу. – Боится, как бы не рак. Аппетита вовсе нету, ничего, сказала, кушать не хочет. Похудела, говорит, за месяц на восемь кило, и голова у ей очень кружится. Юрий-то Борисыч по всем врачам ее возил, а толку чуть. Всё разное говорят. Ты б ей, Люсинк, позвонила. Все ж таки она тебе маленькую как хорошо привечала. Не приведи Господи, помрет… – Нюша всхлипнула, размазала ладонями слезы по щекам и начала собирать чай. – Так ты, дочк, мене не дорассказала, бабка-то эта чья у них будет?

– Не знаю.

– Небось, отцова, – не унималась Нюша. – Ежели ей уже девяносто годов стукнуло. Ты, кажись, говорила, что сама-то мать еще молодая. А отцу семьдесят будет. Стало быть, отцова. Он, значит, большим партийным начальником работает, а мать кем?

– Ты какую мать имеешь в виду? Если мать Марка, то по специальности она учительница литературы, но давно не работает. С тех пор, как вышла замуж.

– Чего ты злишься-то? Уж и спросить про их, что ль, нельзя? – рассердилась Нюша и громко захлопала тугими дверцами советских кухонных полок, откуда выставляла на стол варенье, сахар, мед, печенье, вафли, конфеты. – Выходит, это у них в дому такое заведение, чтоб бабам-то не работать?

Сейчас начнутся упреки по поводу работы! – испуганно подумала Люся и поспешила перевести разговор в другое русло: поинтересовалась, не встречала ли мать кого-нибудь из бывших соседей.

– А то как же! У нас на станции многие встречаются. Которые на работу на электричке ездиют, – охотно отозвалась Нюша, сняла с большого заварочного чайника колпак и стала разливать заварку в знакомые с детства бокалы, хотя Марк подарил ей на новоселье очень красивый, кремовый с золотом, немецкий чайный сервиз на шесть персон. – Марь Ляксевну тут как-то видала. Еще толще сделалась, прям вся задыхается. К Вовке своему ехала, близнецов его нянчить. Ловкачи эти Лаптевы, прости Господи! Умеют жить, ничего не скажешь! За один-то дом сразу две двухкомнатные получили. Бабку Михал Василичеву из деревни ухитрились к себе прописать, да еще и Вовку вовремя женили. Какую-то Нельку из Тарасовки он взял. А у той уж живот был наготове. Знать, Вовка шибко старался, чтоб площади поболе получить, сразу двойню ей заделал! – беззлобно засмеялась мать и, вздохнув, с укоризной покачала головой. – Кажись, все сообразили разумники, так нет, теперича жалятся: сил, Нюшенька, моих больше нет! В гроб меня эти близнецы уложат!.. Нелька ихняя на работу подалась, а Марь Ляксевну с близнецами сидеть наладила. С двумя-то мальчишками, с годовалыми! Тут и здоровый с ног собьется за ними бегать, а эта шаг шагнет и запыхтит, как паровоз. Нелька, говорит, такая им стерва попалась: с работы явится и на софу – хоккей глядеть, а Вовка пеленки и ползунки до ночи полощет.

– Так ему, дураку, и надо! – хмыкнула Люся, никак не ожидая, что этим своим презрительным замечанием спровоцирует мать на нравоучения. Впрочем, если человек только и ждет, к чему бы прицепиться, то повод найдется всегда.

– Может, он и дурак, а диплом все ж таки получил! В почтовом ящике анженером нынче работает. Марь Ляксевна про тебе спрашивает: где, мол, твоя Люсенька учится, где работает? А мне и сказать-то ей нечего. Дома, говорю, сидит, бульон с фрикад е льками своему артисту варит.

– Ты ведь так не сказала ей, правда? Для чего же ты говоришь об этом мне? Поссориться очень хочется?

– Ясное дело, что не сказала. Еще я позориться перед ей стану, что дочь у мене не желает ни учиться, ни работать. Срамота!

– Ну зачем ты так? Ты же знаешь, как я любила свою работу на телевидении, – спокойно возразила Люся и ласково погладила шершавую материнскую руку. – Но если работать, нормальной семейной жизни не получается. Честное слово. Марк утром дома, а мне в восемь надо убегать, вечером прибегу – он уже ушел в театр… или, теперь вот, на концерт. В выходные он, как правило, тоже занят.

Ласка на Нюшу подействовала: колючие карие глазки потеплели, и она заговорила уже совсем иным, по-матерински дружелюбным тоном:

– Как же другие-то, дочк, управляются? Чай, не он один по вечерам работает. Ты бы, Люсинк, хотя б об пенсии своей подумала.

– Ой, мам, не смеши меня! Какая пенсия? Ты, наверное, забыла, что мне только двадцать лет! – рассмеялась Люся, и это было непростительной ошибкой.

Малограмотная, мать всегда болезненно реагировала на любое ироническое замечание в свой адрес, а теперь, постоянно ревнуя к Марку, – и подавно. Отставив бокал с недопитым чаем, Нюша сердито нахохлилась, отвернулась, но можно было не сомневаться: через секунду она обернется, скажет с издевкой: «Ишь, какая умная выискалась!» – и заведется с пол-оборота.

– Вот ты говоришь, что другие как-то управляются, – снова выдавила ласковую улыбку Люся, что далось ей уже не без труда: терпение заканчивалось, – но, поверь мне, далеко не все. Многие расходятся через полгода или даже через месяц. Среди актеров это вообще обычное дело. А я не хочу расходиться с Марком. Во-первых, я его очень люблю, а во-вторых, знаешь, как мне с ним интересно! Мы постоянно ходим в театр, на премьеры, на просмотры в Дом кино, на разные творческие вечера… А сколько новых замечательных книжек я прочитала благодаря Марку! Да я…

Она хотела было признаться, что благодаря Марку избавилась от половины своих комплексов, стала совсем другим человеком, научилась грамотно, почти без просторечий говорить, но вовремя остановилась – мать и без того обиженно насупилась: «А со мной, значит, тебе уж и неинтересно?»

С одной стороны, ее можно было понять, но с другой – и она должна была понимать, что дочь уже выросла и у нее теперь другие интересы. Невозможно же всю жизнь сидеть возле материнской юбки и довольствоваться разговорами о погоде, соседях и ценах в магазинах!

– Мам, кончай ты злиться на Марка. По-моему, любой мужчина, если, конечно, он в состоянии обеспечить семью, был бы рад, чтобы его жена не работала, а посвятила себя семье, дому. Что в этом плохого?

– Плохого? – с сарказмом повторила упрямая и глухая к любым аргументам Нюша. – А то плохого, что он жениться на тебе не хочет! Нету у тебе никакой семьи!

– Откуда ты знаешь, чего он хочет, а чего не хочет?!

– Ты давай не больно-то на мене ори! – стукнула ладонью по столу распалившаяся мать. – Интересно ей с им! – издевательски передразнила она. – Купил он тебе за тряпки, вот я что думаю!

– Ого, так ты, оказывается, еще и думать умеешь? Надо же! – иронически фыркнула Люся, неспешно поднялась из-за стола и, гордо вскинув голову, направилась в прихожую. Но нервы сдали, и, надевая дубленку и не попадая в рукав, она не выдержала, закричала: – Да ты просто не понимаешь, что такое любовь! Потому что тебя никто не любил и ты никого не любила!.. А если ты такая альтруистка, что ж ты не отказалась от этой квартиры, которую выбил тебе Марк? Ехала бы в комнату с подселением!

– Из-за тебя, дурочки, и не отказалась. Чтоб после тебе было где жить, – вдруг спокойно заявила Нюша, очевидно, ни капельки не сомневаясь в своем страшном предсказании, и Люся взвизгнула, истерически, сама себя не узнавая:

– Ноги моей здесь больше не будет! Никогда!..– Люсинка, погоди, не уходи! Прости, дочк! Погорячилась я!.. Стюдню хоть возьми! – Срывающийся от слез голос сверху уже ничего не мог исправить: Люся бежала вниз по лестнице со всех ног. Как от чумы.Таксист высадил ее на Октябрьской – ему, видите ли, надо в парк. В троллейбусе с морозными узорами на стеклах и ледяным сиденьем она совершенно закоченела, а когда вышла на своей остановке, возле универмага «Москва», под дубленку залетел холодный ветер, разгулявшийся на широком Ленинском проспекте. На углу проклятый ветер с такой злостью ударил в лицо острой, колючей снежной крупой, что из глаз брызнули слезы. Уже давно бывшие наготове.

Никому она не нужна! И никто ее по-настоящему не любит! Ни Марк, бросивший ее одну в Москве почти на месяц, ни безжалостная Нюша. Если бы Нюша ее любила, то не стала бы так мучить. Нормальная мать должна жалеть, помогать, давать умные, дельные советы, а тут – лишь агрессивное непонимание. Мозгов у нее, что ли, не хватает, чтобы не ссориться? Как она не боится, что в конце концов может остаться совсем одна? Ведь когда-нибудь терпение лопнет и, насмерть обидевшись, ее «Люсинка» перестанет звонить и приезжать.

Не перестанет! В том-то и беда, что она по-прежнему любит мать, поэтому и жалеет ее, забывает все ссоры, прощает скандалы и примчится по первому же зову… Чтоб прикинувшаяся больной Нюша снова поизмывалась над ней.

«Пусть только попробует!» – в темной метели проходного двора шепотом пригрозила Люся и, вытерев нос мокрой перчаткой, опять громко всхлипнула: что толку от ее угроз? Сколько раз она клялась, что не поедет больше к матери, но проходила неделя, и ее опять как магнитом тянуло в это чертово Ростокино. Запрятав обиду поглубже, она первой звонила матери, правда, всегда отзывавшейся так радостно, словно они и не ссорились вовсе, покупала подарки, конфеты либо клала в конверт рублей пятнадцать-двадцать и неслась через весь город со счастливой надеждой в душе, что на этот раз все будет по-хорошему, по-доброму. Заканчивалось чаще всего слезами. Как сегодня. Только сегодня утешить ее, сказать: «Ерунда, не бери в голову, мой папахен тоже вечно перепиливает меня на куски, учит жизни», – зацеловать, закружить в объятиях было некому.

Где-то там, далеко, где не метет пурга и не кусается ледяной ветер, с горечью подумала она, Марк отлично проводит время в веселой актерской компании. Ужинает в ресторане с друзьями, угощает поклонниц шампанским. Травит им столичные анекдоты, и провинциалки хохочут не переставая. Вокруг него вечно крутятся девчонки – надеются заполучить неженатого красавца.

В каком-то смысле Нюша, конечно, была права. Штамп в паспорте, безусловно, не гарантия любви, но если бы этот штамп был, то Марк, не посрамив высокого морального облика советского артиста, как выражается их администратор Гриша, спокойно мог бы взять жену с собой на гастроли. На законных правах они жили бы в одном номере, вместе гуляли по незнакомым городам, вместе поехали бы в Кишинев. И сейчас ей не было бы так одиноко, хоть волком вой! Но что поделаешь, если Марк дважды был неудачно женат и теперь боится свадьбы как огня? Не потащишь же его в загс насильно?

Вроде рассуждала она правильно, только от этого не становилось легче. Тем более что впереди ждала пустая квартира, одинокая ночь и горькие слезы, стоит только вспомнить: «Знать, не больно-то он тебе любит, раз не пригласил к отцу на праздник!»

В прихожей горел свет. Забыла, бывает. Заплаканная, замерзшая, она скинула дубленку на стул, в раздражении еле стащила узкие сапоги и, хотя всю дорогу мечтала броситься дома на диван и выплакаться в подушку, заставила себя пойти в ванную. Пятнадцать минут в горячей ванне с «Бадузаном», чашка кофе, немного коньяка, магнитофон с Армстронгом – вот то, что ей сейчас необходимо, чтобы согреться и спастись от хандры.

Трубы загудели, кран с горячей водой взорвался и, плюнув кипятком, выдал тонкую струйку воды. Все правильно. Девять часов. По телевизору началась программа «Время» – про великие стройки коммунизма и возросшие за пятилетку надои молока, – и народ перед фильмом в девять тридцать рванул мыться и стирать.

Толкнув дверь в комнату, она ахнула и в счастливом оцепенении застыла на пороге: на журнальном столе горели свечи, их огоньки отражались в хрустальных бокалах, золотили южный виноград и груши, а на разложенном диване, широко раскинув руки, улыбался во сне Марк… Мар, Марусечка, любимый.

Рядом с ним она мгновенно согрелась: он был таким горячим! А она, мигом скинувшая одежду, вероятно, такой ледяной, что Мар повернулся на бок и, сердито натянув одеяло на плечо, пробурчал во сне: «Холодно!»

– И мне без тебя холодно, мой любимый, мой прекрасный, – прошептала Люся, прижавшись всем телом к жаркой мускулистой спине и целуя мохнатый затылок.

– Обещай, что это не сон, – пробормотал Мар, уже тихонько посмеиваясь, а когда ее рука стала более требовательной и настойчивой, застонал: – О, сколько раз ты обманывала меня в эротичных сновидениях, коварная девчонка… распалишь во мне костер желаний и исчезнешь… Но сегодня у тебя этот номер не пройдет! – Разом перевернувшись, он навис, упал и шепнул прямо в губы: – Ну, здравствуй, моя драгоценная… ложись-ка для начала на животик…

Свечи догорали, потрескивали. Марк задул их, зажег лампу под шелковым абажуром, наполнившую их просторную нарядную комнату интимным розовым светом.

– Махнешь еще шампанского? Я, пожалуй, больше не буду. Уже косой. – Он смешно скосил глаза к носу – можно подумать, опьянел после двух глотков. – Устал невероятно, не выспался. Представляешь, с шести утра толокся в одесском аэропорту, а улетел только в четыре часа. Как всегда у нас, не было билетов.

– Бедненький, как же ты улетел? Опять обаял какую-нибудь стюардессу? – с наигранной ревностью сощурилась Люся, протягивая пустой бокал. – Необыкновенно вкусное шампанское! Это из Молдавии?

– Что ж ты, моя куколка, такая безграмотная! «Новый Свет» – известная каждому любителю изысканных напитков крымская марка. Шампанское в количестве четырех бутылок, зная твою неутихающую к нему страсть, я тащил для тебя аж из Судака. Виноград – с одесского Привоза. Отоварился там вчера всякой всячиной под завязку. Чуть не треснул. Но чего не сделаешь для любимой девочки? Как говорится, лопайте, дорогая, от пуза!

Вслед за бокалом он протянул гроздь янтарного винограда. Запахнув халат, уселся на ковер и, как маленький мальчик, положил Люсе голову на колени. Потерся щекой.– Соскучился я без тебя, сил моих нет. Клянусь. Знаешь, в какой-то момент я начинаю уставать от чужих рож. Поначалу завожусь, балагурю, абсолютно искренне радуюсь новым знакомствам. Кажется, все кругом – друзья-приятели, я – душа компании. А через несколько дней завод кончается и – всё, баста! Видеть их не могу, до того мне их рожи обрыдли! И тогда мое сердце отчаянно рвется к тебе, домой. От тебя я никогда не устаю, потому что ты, я это понял, – часть меня. Причем часть лучшая – добрая, нежная, бархатная. Словом, Лю:Любить иных тяжелый крест,

А ты прекрасна без извилин…

Растроганная, она таяла от счастья. Боясь спугнуть эти обычные после долгой разлуки упоительные минуты, она слушала признания Марка, ощущала чувственные прикосновения его губ к рукам, коленям, груди, бедрам и молча гладила своего прекрасного Мара по цыганистым волосам, хотя на языке так и вертелся вопрос: «Ты не поедешь в Кишинев?» Если бы он ответил «поеду», она попросила бы: «Возьми меня с собой». Сейчас Мар не отказал бы ей, в этом не было сомнений, но хотелось, чтобы он предложил сам. Если же он скажет «не поеду», значит, ему действительно с ней лучше, даже чем с родителями, значит, он любит ее по-настоящему, а не только на словах.

– К счастью, два последних поэтических концерта для грузчиков одесского порта отменили по не зависящим от нас причинам, и я сразу рванул к тебе. В конце концов, что мне делать целую неделю у предков? Представил, понял: не хочу. Хочу в Москву к моей волшебной девочке.

– Так ты не поедешь в Кишинев?.. Поедешь?.. Да?.. Возьми меня с собой, Мар, пожалуйста!

– Какой вопрос? Я не думал, что тебе это интересно. Уверяю тебя, абсолютно ничего впечатляющего. Погода – ноль, дрянь. Природа – тоже ноль. Толпа мордоворотистых друзей папахена по партии. Свора голодных, завистливых провинциальных родственников. Чтение адресов от подведомственных организаций. Маразматические здравицы. Графоманские стихи и тосты, приправленные солдафонским юмором партайгеноссе… Однако если тебя не смущает такой расклад, собирай манатки!

– Ура! Ты моя любимая Марусечка…

Зазвонил телефон. Марк мгновенно, словно ждал этого звонка, высвободился из ее объятий и кинулся к резному ломберному столу, где на зеленом сукне красовался черный с золотом, под старину, телефонный аппарат, предмет гордости хозяина.

– Да-да, слушаю вас!.. Кто?.. О, здравствуйте, здравствуйте, Анна Григорьевна! Рад, душевно рад… Люсинка?.. Дома, а то как же! Сейчас поищем… – Марк, похихикивая, зажал рукой микрофон, шепнул: «Разбойница Нюша. Будешь с ней говорить?»

– Нет.– Анна Григорьевна, Люсинка, как выяснилось, плещется в ванне. Боюсь, это надолго. Она перезвонит вам завтра. Если не утонет… Что?.. Кто, не понял?.. Подождите, сейчас. – Резко изменившись в лице, он положил трубку на стол и кивнул: – Давай, Лю, поговори. Кто-то у вас там умер. Кажется, мать Нонки Заболоцкой.Самолет Марка улетал в одиннадцать утра, но в это время Люся уже не думала ни о Марке, ни о своей так и не состоявшейся поездке в Кишинев. В одиннадцать часов она стояла рядом с Нонкой, крепко держа ее за руку, в крематории на Донском у гроба Елены Осиповны, потрясенная даже не видом покойной, которую пос-ле страшной болезни невозможно было узнать, а неузнаваемостью Нонки, исхудавшей до синих кругов под глазами, не накрашенной, не стриженной, наверное, полгода, с сухими, потрескавшимися губами. Однако больше всего поразило Люсю, одевшуюся на похороны в кашемировое черное пальто с длинным лиловым шарфом и черные лаковые сапоги на высокой шпильке, Нонкино зимнее пальтишко с короткими обтрепанными рукавами. Как же она должна была страдать, что́ переживать, если схватила с вешалки первую попавшуюся вещь – старое, еще школьное свое пальто – и поехала в нем в морг и крематорий! Нонка, известная всему Останкину модница!

Осознав всю необъятность Нонкиного горя, Люся тут же устыдилась собственного тщательно продуманного наряда, а когда услышала за спиной перешептывания сотрудниц лаборатории, где работала Елена Осиповна: «А кто эта роскошная молодая блондинка?» – «Кажется, Ноночкина подруга», – вздрогнула и залилась краской.

Не подруга она, а предательница! Предательница, которая вообще забыла о существовании Заболоцких и, даже узнав от Нюши, что Елена Осиповна сильно хворает, не удосужилась позвонить им, предложить помощь. Хоть какую-нибудь: посидеть с больной, сбегать в аптеку, убрать квартиру. Но теперь она не оставит Нонку, свою единственную подружку, так трусившую на их первых в жизни и потому навсегда врезавшихся в память похоронах Еремевны, а сейчас – окаменевшую, глухую ко всему миру. Люся осторожно обняла ее и, почувствовав, как подрагивает худенькое плечо, не смогла сдержать слез.