Текст книги "Тень олигарха"

Автор книги: Ксения Бахарева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Побочный эффект

Июнь, 1993 год, Минск

По долгому пустынному пути в кабинет капитан тщательно обдумывал слова генерала, с трудом вспоминая имена известных и неизвестных криминальных авторитетов, так или иначе за восемнадцать лет верной службы проходивших по различным уголовным делам. В ворохе этом всплывали и крупные воротилы, и поменьше, с кем-то из них Денисов даже пересекался не раз и порой прибегал к их помощи в расследовании самых глухих запутанных дел. В голове сыщика уже почти сложился алгоритм действий, включая визит к давнему приятелю из Департамента исполнения наказаний, многочасовую пыльную работенку с архивом и вызов на личную беседу осведомителей из числа бывших заключенных. Хотя, по правде говоря, Денисов не очень верил в успех этой версии, уж слишком продуманно и профессионально был убран с дороги банкир Лисовский. В эдаких раздумьях Денисов поднялся на четвертый этаж и остановился у открытой двери кабинета подчиненных ему сотрудников отдела уголовного розыска в надежде застать молодого стажера Сергея Трофименко.

– Серега, машину можешь дать на переезд… – Денисов замолк на полуслове, глядя, как у настежь распахнутого из-за небывалой летней жары окна со стула вскочил, размахивая руками, крепкий широкоплечий мужик в черной футболке с принтом Микки Мауса, ругаясь по-черному:

– Да я вас размажу! Вы ползать будете у меня, выпрашивая прощения!

– Это кто? – непонимающе отреагировал капитан, уставившись на взмокшего неадекватного гражданина, от которого за версту несло недельным перегаром.

– Задержанный Андрей Шутько по подозрению в совершении квартирной кражи у гражданки Герасимовой. Доставлен десять минут назад с реки Свислочь! – молниеносно отрапортовал оперуполномоченный Макаров, при этом пухлые губы его оттопырились (так бывало с ним от растерянности) и темные усы встали торчком.

– Быстро в наручники – не ровен час, еще выпрыгнет без парашюта! – приказал капитан грузному и всегда неповоротливому подчиненному.

На помощь отозвался стажер Трофименко, который мигом вскочил из-за стола, подошел справа, взял двумя руками руку невменяемого верзилы и попытался свести ее вперед, к центру туловища, чтобы дать возможность Макарову исполнить команду Денисова. Однако Шутько так просто сдаваться не собирался, громко сопротивляясь и извиваясь, как уж. В конце концов стальные браслеты на крепких руках защелкнулись и могучему нетрезвому человеку объяснили, в чем его подозревают, что вызвало в нем еще большее волнение и возмущение. И тогда он резко рванул наручники, а те, вероятно, по причине основательного износа и потому малой пригодности, не выдержали жесткого напора и выскочили из сцепления, оставив на запястьях гражданина глубокие окровавленные отметины.

И все же то ли легкость, с которой задержанный освободился от специальных средств, то ли вид своих поврежденных рук заставили его на какое-то время успокоиться. Он сел на стул, прислонившись к сейфу, не чувствуя ни малейшей боли, – очевидно, из-за низкого порога чувствительности на почве алкоголя. И мультяшный Микки Маус на футболке перестал кланяться и корчить гримасы. Казалось бы, конфликт исчерпан. Трофименко принялся оформлять протокол задержания:

– Итак, Андрей Вячеславович, вы в большой шумной компании распивали спиртные напитки на берегу реки Свислочь в центре города.

– Отмечали мой двадцать седьмой день рождения, – с гоготом прокомментировал начало допроса верзила и смачно сплюнул на пол.

– У вас же он был десять дней назад… – заметил Трофименко, заглянув в паспортные данные Шутько.

– Так праздновали долго – наверное, дней десять и будет.

– Это больше похоже на запой…

– Ага. Очередной… – рассмеялся собственной шутке задержанный.

– Андрей Вячеславович, вы подозреваетесь в краже. Вас видела соседка, когда вы с братом выносили вещи из квартиры Герасимовой… Она, кстати, уже опознала украденное, после обыска в вашей квартире.

– А брата задержали? – спросил Денисов, все это время молча наблюдавший картину в стороне.

– Он в пятидесятом кабинете дает показания, – оторвался от бумаг стажер.

После этих слов крупному верзиле вдруг стало не по себе. Он как-то неестественно изменил положение тела, лицо его тут же приобрело некий особенный темно-серый землистый оттенок, короткостриженая голова обмякла и повисла в отключке. Изменение состояния выпивохи первым заметил Денисов, он попытался опереть Шутько о стену, чтобы сделать искусственное дыхание.

– Может, на пол положить? – предложил Макаров.

– Тогда к нам появятся другие вопросы, вызывай скорую.

– Не понимаю, что с ним, а еще во внутренних войсках служил…

– Так если пить столько дней…

– Когда он был доставлен в ГУВД?

– Тринадцать минут назад… – удивился стажер, глядя на часы.

– Рекорд… Не знаю, товарищ капитан, мне кажется, он не дышит… – испугался Макаров.

– Макаров, бегом в аптечку за нашатырем!

– Есть!

Пока терпеливый стажер Трофименко звонил в скорую помощь, подробно сообщая регистратору на том конце провода о том, что случилось, Денисов пытался реанимировать мужчину, похлопывая по щекам. Когда же вернулся Макаров с пузырьком нашатырного спирта и поднес к носу бедняги, реакции не последовало.

– Мы еще дышим, а он нет…

Минуты молчания нарушила прибывшая бригада скорой помощи, и жилистый доктор быстро констатировал скоропостижную смерть.

– Какая глупая кончина… – вздохнул стажер, впервые увидевший финал человеческой жизни так близко. – Скажите, доктор, из-за чего у такого здоровяка могло остановиться сердце?

– Вскрытие, как говорится, покажет, хотя и внешних факторов предостаточно – от солнечного удара, от духоты и жары в кабинете, запоя, в конце концов…

Общественный резонанс

Июнь, 1993 год, Минск, город N

Тем временем Степан Фадеев, как одержимый, окунулся в работу. Он полагал, что именно сейчас настал тот самый момент, который полностью перевернет его скучную кабинетную жизнь, ибо мощный поток на волне успешного расследования подобного громкого уголовного дела непременно вознесет его на самую вершину правоохранительной системы. Именно поэтому ежедневно поутру полный надежд милиционер в наспех надетых поверх черных носков стоптанных и шаркающих сандалиях от местной фабрики «Луч», не обращая ровно никакого внимания на весьма болезненный натоптыш на левой ноге и прикрывая сверкающее темечко, как на работу наведывался то к лучшему другу и седовласому соратнику Лисовского Юрию, то к вдовствующей Татьяне, отныне не скрывающей своей особой привязанности к охраннику покойного мужа, то к самому объекту ее страсти.

– С какой целью вы организовали устранение гражданина Лисовского? – ежедневно вместо утреннего кофе начинал допрос всех троих фигурантов уголовного дела поочередно Фадеев.

– Не знаю, о чем вы… – не уставали повторять подозреваемые.

– Повторяю вопрос… – не унимался одержимый Фадеев.

Надо признать, очень скоро щекотливые утренние посещения скользкого и въедливого служителя закона сделали жизнь вышеупомянутых лиц невыносимой. Ничего путного более добавить к своим первоначальным показаниям избранные фигуранты дела не могли, с каждым днем все более раздражаясь необычайно, и готовы были уже чуть ли не скалкой пройтись по спине Фадеева, однако, боясь наказания за нападение на действующего сотрудника милиции, терпели из последних сил.

Фадеев же, в голове которого уже сложился пазл совершенного заказного убийства, в него уверовал с таким яростным убеждением, что напирал, как танк, обвиняя и изобличая оных без каких-либо маломальских доказательств. И когда, по причине их отсутствия, полон естественного профессионального возмущения, капитан Денисов не стал подписывать приказ о задержании и аресте измученной троицы, Степан Алексеевич решил попросту пойти ва-банк: то бишь накропал заметку в «Милицейский вестник», изложив всевозможные версии расследования и сформировав тем самым весьма скверное общественное мнение. Но и этого показалось старшему лейтенанту Фадееву мало. Очень скоро он отыскал на телевидении крупного прыщавого журналиста, ведущего криминальные новости аккурат в конце главной общественно-политической программы «Панарама», что подразумевало высокие рейтинги и неплохую долю смотрения, и взял его в оборот.

– Слыхали ли вы что-нибудь про заказное убийство Лисовского? – поначалу осторожно осведомился Фадеев при первой встрече с рыжим лицом голубого экрана.

– Так про это только ленивый… – не сразу догадался крупный телевизионщик о цели визита следователя в сандалиях, выкатив и без того выпуклые удивленные глаза, но тут же перескочил к скоропалительным выводам. – Неужто преступление раскрыто? – рванул с места в карьер ушлый представитель четвертой власти.

– Мы отработали множество версий и вышли на главную, задержав троих заказчиков… – прищурил глаза Фадеев с самым серьезным видом, изображая из себя чуть ли не умудренного опытом профессора на трибуне. – Для вас у меня есть эксклюзив. Если договоримся…

Впрочем, убедить известного важного человека из телевизора, как и подобрать к нему ключик, оказалось делом техники, ибо данный любитель кристально чистого напитка регулярно, дважды в месяц, в дни получки и аванса попадался в холодный казенный дом с железными кроватями, именуемый в народе вытрезвителем.

Таким образом, при первой же встрече, изложив свой нехитрый план, за два неиспользованных талона на водку, искреннее обещание сводить в популярный дорогой ресторан и пятьдесят «зайчиков», ставших к тому времени фактически единственным законным платежным средством на территории Беларуси, Фадеев заказал понятливому журналисту, склонному к подковерному карьеризму, пропагандистский сюжет под названием «Банковские игры».

Неделю спустя с экранов телевизоров с пометкой «эксклюзивное расследование» наспех смонтированный из различных криминальных роликов коллаж минут пятнадцать громко и однозначно убеждал не только доверчивых пенсионеров, но и простых работяг, а также равнодушных инженеров, нечистых на руку чиновников и даже занудных судебных исполнителей в том, что только давнему партнеру и вдове банкира с телохранителем была выгодна смерть Лисовского.

В конце концов, и сам министр внутренних дел под раздирающим душу влиянием общественности в лице жены, детей и многочисленных родственников настоял на том, чтобы вся подозреваемая троица оказалась в следственном изоляторе. Понятное дело, что доказательств о причастности к заказному убийству не было даже косвенных, но кого-то же надо было повести на заклание, важно демонстрируя маломальские результаты в проведении громкого расследования заказного убийства.

И теперь изо всех сил Фадеев старался подтвердить выдвинутые им и с экрана озвученные обвинения. Каждое утро он, прихрамывая на левую ногу из-за разгулявшегося болезненного натоптыша, начинал с пешей прогулки от ГУВД до замка Пищалло, в котором, как в темнице, томились так называемые подозреваемые. И никакая июньская жара не могла остановить его в стремлении наказать за совершенное преступление тех, кого нужно было наказать, ибо он придумал великолепный план действий и в его сознании прочно укрепилась мысль, что фантазия – это и есть настоящая, непридуманная реальность.

Банковские игры

Июль, 1993 год, Минск

Камера следственного изолятора, куда был помещен давний партнер Лисовского банкир Юрий, большую часть времени была заполнена целиком. Свои нары достались каждому из тринадцати обитателей закрытого помещения под номером тринадцать. И это оказалось большим счастьем, потому как старожилы заведения свидетельствовали, что частенько на Володарке обвиняемые делили шконки между собой. Банкир (именно так с легкой руки сокамерников отныне прозвали Юрия и никак иначе не называли), проходивший по делу по убийственной статье, с первых минут лишения свободы прослыл уважаемым. В плотном «Шанхае» рядом с ним сидели воры, наркоманы и грабители. Потом убийц стало двое, потом – трое, однако второго заказчика такого громкого убийства представить было сложно, разве что на эту роль теоритически мог претендовать телохранитель и водитель Лисовского Дмитрий, которому досталась камера человек на двадцать в другом конце коридора. Впрочем, чисто внешне и по возрасту своему седовласый Банкир на руководящую роль походил куда больше, а мотив, не мудрствуя лукаво, разумеется, можно было бы придумать для всех троих фигурантов, включая Татьяну. Был бы человек, а статью, как говорится, найти легко. Особенно если за дело возьмется целеустремленный Степан Фадеев.

Солидный человек с небольшим животиком на пятом десятке жития не мог осознать в полной мере вид баланды в алюминиевых мисках, что подавалась мутной и жидкой. Но было и то, что передавали родные, и это давало возможность неплохо питаться. Банкир отказывался от тюремной еды, потому как поначалу был подавлен внезапным арестом, а потом и не представлял в принципе, как можно хлебать баланду под названием «суп». Спустя несколько дней жена Елена с детьми раз в неделю стала приносить ему весомые дорогие передачи с красной рыбой и сырокопченой колбаской, поэтому немудрено, что Банкир предложил людям в камере объединяться продуктами и делиться друг с другом. Не жевать же под тощей подушкой! И, глядишь, через недельку Юрий даже привык к системе, целиком и полностью выстроенной на концлагерном унижении: ему начало казаться вполне нормальным, что в камере тесно, что ночью не выключают свет, дабы в любой момент вертухай мог подсмотреть, что происходит за решеткой. Жаловаться Банкир боялся, потому что всегда был вариант перевести его туда, где будет хуже. В конце концов Юрий даже подстроился под то, что не огражден туалет, но с чем физически не мог свыкнуться, так это с курением.

– Братва, – обращался он к сокамерникам по-свойски, – в нашей камере нет вентиляции, и если кто-то начинает курить, все моментально заполняется не рассеивающимся дымом. Как человек, с детства страдающий от астмы, слезно прошу сидельцев не смолить…

– При всем уважении, Банкир, но это неисполнимое желание, – тотчас отвечал татуированный с головы до ног Дед, пойманный служителями порядка за украденный для единственной дочери цветочек, взятый просто так в привокзальном ларьке в честь очередного освобождения из мест не столь отдаленных. – Ты не можешь отнять у курящих последний кусочек свободы!

– Тогда, ежели вы не хотите, чтобы меня вынесли отсюда вперед ногами, курите не больше двух человек одновременно.

С таким предложением разнокалиберные сокамерники согласились: всем же охота порой полакомиться дефицитными лакомствами из передач Банкира. Но эта маленькая победа была только в ничтожной договоренности, в остальном же жизнь в клеточку потекла без изменений, без допросов, следственных действий и встреч с адвокатом, при том что даже Фадеев не собирался доказывать вину былого соратника убитого. С кем-то из двенадцати сидельцев человеку, привыкшему к дорогому костюму и белому воротничку с золотыми запонками на рукавах, было некомфортно находиться, кто-то даже раздражал его, особенно люди, склонные к пьянству, скудости ума и нахальству, но выбора не было: седовласый фигурант громкого дела должен был примириться с временным лишением свободы. И только душевные разговоры с Дедом, пятнадцать лет своей жизни проведшим в лагерях, занимали ум и успокаивали верного друга Лисовского.

– Никак не могу понять, почему в таких условиях содержатся люди, вина которых в суде не доказана. Как я раньше думал? Что временно лишенные свободы человеки ходят в столовую, в прогулочный дворик с деревьями и баскетбольной площадкой.

– Как в кино? Ты, Банкир, идеалист. Следственный изолятор такая же тюрьма. Люди сидят в клетке, прогулочный дворик такая же клетка. По факту у осужденных в колонии условия лучше, чем у тех, кто еще не осужден и находится в изоляторе. При этом день в СИЗО равен дню в колонии. Пойми, ГУЛАГ остался в историческом прошлом, однако система осталась, оказавшись более чем живучей.

– Получается, что мы имеем такое красное коммунистическое наследие… – пессимистично вздохнул Банкир.

– Знаешь, один умный человек говорил: «Никогда не сдавайтесь – никогда, никогда, никогда, ни в большом, ни в малом, ни в крупном, ни в мелком, никогда не сдавайтесь, если это не противоречит чести и здравому смыслу. Никогда не поддавайтесь силе, никогда не поддавайтесь силе, очевидно превосходящей мощи вашего противника».

– И кто же таким образом учил человечество оптимизму?

– Уинстон Черчилль. Но при этом каждый вечер у него был дорогущий виски.

– Я бы сейчас не отказался пропустить стаканчик…

Несколькими днями позже, после часового выгула по раскаленному от июльского солнца прогулочному дворику, определенно по размеру идентичному камере, в темном коридоре сидельцы тринадцатой темницы пересеклись с параллельной группой, стоящей лицом к стене. Угрюмые остриженные лица, пропуская обитателей камеры номер тринадцать, ждали, уткнувшись в стену, как и положено по заведенным правилам, но все равно оглядывались. Так Банкир заметил сослуживца из недавней прошлой жизни, водителя и телохранителя Лисовского. Коротко стриженный мускулистый качок наградил Юрия таким пристальным озлобленным взглядом, как будто именно давний партнер и соратник босса на самом деле явился заказчиком преступления и из-за него тот оказался в заточении. От такого пронзительного взгляда, как и от последовавшего резкого презрительного плевка и поворота к стене коммерсант впал в транс, и только лай собаки под крики вертухая: «Вперед, чего встал!» – подтолкнул подследственного по направлению к железной двери.

Сложно сказать, именно ли этот факт спровоцировал дальнейшее обострение хронического недуга, или, быть может, духота и солнцепек наконец отозвались в бренном теле, однако прямо перед тяжелым зеленым засовом Банкир закашлялся, да так, что перестало хватать воздуха, посинел и потерял сознание.

Тюремный романс

Август, 1993 год, Минск

Татьяна, второй месяц прозябающая на верхних нарах, напротив, несложно адаптировалась к временным трудностям, ибо по характеру своему была дамой аскетичной, самоуверенной, умеющей постоять за себя и крепким словом, и в случае необходимости – сильной рукой. Правда, прибегать к крайним мерам в закрытом темно-зеленом помещении с железным замком ей пока не приходилось. Впрочем, главное в этом предложении было слово «пока»: не ровен час, рукоприкладство могло случиться в любую минуту, ибо отключиться на анализ событий, что произошли в ее жизни за последние несколько месяцев, было практически невозможно, и все из-за бесконечной бабской болтовни.

С первых дней неожиданного лишения свободы Татьяне довелось столкнуться со страдающей от героиновой ломки, трясущейся в крике и соплях худосочной малолеткой Веркой в постоянно спадающих лосинах; с рыжеволосой красавицей по имени Алеся с филигранно нарисованными бровями и ярко-красными губами, за ящик дорогого коньяка замочившей на пару со своей подругой парочку армян; и даже с престарелой толстухой, по пьяному делу завалившей случайно забредшего в гости бомжа. Как эти прямо противоположные особи женского рода смогли найти общий язык на первый взгляд было совершенно непонятно, но они трещали без умолку и день и ночь, потому как сошлись в главном: в бурном обсуждении женщины преклонного возраста в черном одеянии, которая, судя по всему, потеряла рассудок напрочь. О сути совершенного ею преступления Татьяна узнала из разговоров сразу, но обитательницы шестой камеры пытались включить логику и от полоумной разузнать подробности.

– Галина Андреевна, так за что вы мужа жизни лишили? Бил, что ли, вас или пил, или и то и другое? – допытывалась красавица Алеся, в приступе хохота держась за правое ухо.

– Опостылел хуже горькой редьки, – не дождавшись ответа от мрачной старушки, предположила, смеясь, толстуха.

– Кабы опостылел мужик, не стала бы столько лет терпеть, – возразила, вытирая слезу от чрезмерного смеха, Алеся.

– Так не просто терпела, прощала каждый раз, – уточнила толстуха.

– Зачем? – не удержалась Татьяна, выглянув в изумлении с верхних нар, да так, что чуть было не очутилась на полу.

– Соскучилась!

– Неужто думала, что перестанет бить? – истерично загоготала малолетняя наркоманка, закуривая очередную сигарету.

– Молодежь нынче продвинутая. И когда ты, Верка, успела познать все прелести взрослой жизни? – отреагировала на последнюю реплику любительница армянского коньяка.

Однако, сколько бы ни перемалывали косточки траурной даме в наглухо завязанном на затылке платке (в былые времена таким образом носили головные уборы селянки на жатве), Галина Андреевна молча и размеренно тянула разноцветные нитки с иголкой, вышивая гладью икону святой Девы Марии. Тонкие морщинистые пальцы ее ловко сновали взад и вперед, периодически меняя колер нити и, когда та заканчивалась, завязывали узелки на изнаночной стороне изделия.

– Ее рукоделие и впрямь выглядит как самое настоящее произведение искусства, – с восхищением оценила Татьяна.

– Этот талант у старушки только в заточении и открылся, – подсказала Алеся.

– Раньше она рисовать вообще не умела, – позавидовала Верка.

– Фантазии вышивки говорят не только про неожиданно открывшийся талант, но и про психическую неуравновешенность, – с горечью подытожила толстуха, уверенная в своей исключительной адекватности. – У Галины Андреевны была психиатрическая экспертиза – ее признали частично вменяемой.

– Как это? Разве такое возможно? – удивилась Татьяна.

– У нас все возможно, – с самодовольной уверенностью произнесла Алеся, умело нанося яркий лак на ухоженные округлые ногти.

Через минуту молчания Татьяна, пытаясь по-прежнему подумать о своем, вдруг спросила:

– Алеся, можно ли быть любимой и счастливой на зоне?

– Можно.

– Как?

– Когда знаешь, что родители и дети дома и как они тебя любили раньше, так любят и сейчас, не отказываются.

– У тебя дети?

– Да. Двое.

– Сколько им?

– Старшему двенадцать с половиной, младшему – четыре года.

– Как же твоя семья восприняла то, что случилось?

– Все были в шоке, я была любимицей в семье, такого никто не ожидал. Я и сама не думала, что на такое способна.

– Этот год тяжело дался?

– До сих пор до конца не осознала. Как была спокойная и терпеливая, так и осталась.

Когда Татьяна услышала историю про детей арестованной убийцы, которых отныне воспитывают престарелые бабушка и дедушка, ей стало не по себе. Она наконец отвернулась к стене и смогла погрузиться в раздумья, где превалировало непреодолимое желание выбраться из изолятора и исчезнуть из поля зрения внутренних органов если не навсегда, то на бесконечные десятки лет. Если Татьяна и потеряла законного мужа, то Маришку с Володей потерять не может ни в коем случае. «Все образуется», – думала женщина и в чем-то определенно была права.