Текст книги "Бесноватые"

Автор книги: Кристофер Фаулер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Саймон уже подумал об этом, – сказала Бекки. – Мы не хотим, чтобы поездка вогнала Маркуса в стресс, поэтому мы поедем с вами. Это будет и наш медовый месяц тоже. Саймон был там несколько раз и знает, что к чему. Вот так, втроем, мы сможем удержать Маркуса от приступов панического ужаса. Подожди, он скоро привыкнет к этой идее.

Бекки была права. Маркус все более загорался, когда Саймон описывал их маршрут, показывал фотографии мест, которые они собирались посетить вместе.

– Мы поедем на ранчо, где ты сможешь спать под открытым небом, в пустыне, прямо под звездами, как ты всегда хотел, – говорил он своему другу. Маркус не отвечал. Ему и не надо было этого делать – благодарный взгляд говорил за него. Саймон чувствовал, что делает больше, чем просто хоронит страх и подозрения, оставшиеся от старика. У него было такое ощущение, что он завершает работу, начатую его матерью.

Их четверка оставила дождливую Англию позади, и белый лайнер взвился высоко над землей. Маркус не мог оторвать глаз от вида из окна, даже когда принесли обед.

– Я и понятия не имел, что верхушки облаков такие красивые, – сказал он Саймону. – Именно так я представляю себе Небеса.

– Не волнуйся, – улыбнулся Саймон, – облака еще будут в небе, когда ты поешь. Лететь нам долго.

Они выпили вина из пластиковых стаканчиков за семейное счастье друг друга.

– Иногда чувствуешь себя так, как будто общаешься с ребенком, – сказала Сара Бекки. – Он видит мир настолько по-другому, что я боюсь за него.

– О, скоро ты приведешь его в форму, – Бекки допила вино. – Слышала, ты приготовила ему работу?

– Посмотрим. Это зависит от того, готов ли он поработать на моего отца. Никто ведь не рассчитывает, что он в одночасье станет таким же, как все.

– Не думаю, что это так уж опасно, – ответила Бекки, глядя, как Маркус наклоняет голову к окну, пытаясь разглядеть землю под самолетом.

Очередь на таможню в международном аэропорту Лос-Анджелеса являла собой контролируемый хаос. Впереди них изможденная грузная черная женщина в форме с золотыми шнурами разделяла очередь прибывших на потоки. Саймон и Бекки попытались остаться вместе с Маркусом и Сарой, но офицер развела их. Саймон оглянулся назад, озабоченный тем, что очереди разделились, разойдясь по разным концам зала. Прибывшие пассажиры проскальзывали вперед и назад между передвижными барьерами, проталкиваясь вперед с ручной кладью наперевес.

– Эта часть путешествия ему не понравится, – беспокоился Саймон. – Ты знаешь, как у них обстоит дело с правилами и установлениями. Им стоит только заорать – «Оставайтесь за линией!» – и готово дело, он испугается.

– Может, перестанешь дергаться? – Бекки ногой подтолкнула сумку вперед. – С ним же Сара.

Но когда они подошли к белой полосе перед столом пограничника, Саймон оглянулся и увидел, что Сара стоит одна.

– Где он? – спросил он ее беззвучно одними губами. Она указала за стол инспектора по иммиграции: два офицера куда-то уводили Маркуса.

– В чем дело? – спросил Саймон жестом, но Сара только растерянно пожала плечами.

– Я знал, – сказал он Бекки, – что-то не в порядке с его паспортом. Они повели его допрашивать.

– Я проверяла его паспорт, Саймон, он был в порядке. Возможно, в компьютере было что-то сомнительное о его отце. У Говарда когда-нибудь были проблемы с въездом в Штаты?

– Откуда же я знаю?

– Может, эта фамилия занесена в какой-нибудь черный список. Может, они просто хотят удостовериться, что он действительно тот, за кого себя выдает.

– Ну вот, теперь он подумает, что это все-таки заговор, правда? – сказал Саймон, с каждой секундой беспокоясь все больше и больше. – Он подумает, что все это время мы его обманывали. Сидит теперь в комнате, а какие-то типы в форме задают ему вопросы…

– Не будь глупым, он взрослый человек, даже если он не…

– Нет, он никакой не взрослый, в том-то все и дело. Все это для него внове. Он видит это все глазами ребенка. Боже, я должен был знать, что не надо было его тащить сюда!

– Ты не мог бы расслабиться? – спросила Бекки. – Мы же в Америке, а не в России.

– Да какая разница! Здесь надо везде давать взятки, чтобы хотя бы что-нибудь сдвинулось. Куда они его ведут?

Но Маркуса уже не было видно.

Бекки прошла первой. Пограничник казался раздражающе медленным: она предположила, что после 11 сентября ему приходилось выполнять свои обязанности более тщательно, чем раньше. Как только он поставил ей в паспорт печать, она кинулась вперед, заглядывая в комнаты, где проходили собеседования, но двери, расположенные по левой стороне коридора, были закрыты.

– Где он? – спросил Саймон, пройдя пограничный контроль и догнав Бекки. Ты его видела?

– Нет еще. Это может занять какое-то время. Я как-то ждала отца больше часа. А вот и Сара.

– Что случилось? – спросили они ее.

– Не знаю, – призналась Сара. – Его вызвали из очереди еще даже до того, как он подошел к пограничнику. Двое ребят проверяли паспорта прямо на местах. Они посмотрели его паспорт и попросили его пройти с ними. Они были вежливы, но меня с ним не пустили. С ним все еще беседуют?

– Думаю, что да, но мы не знаем, – сказал Саймон.

– А вдруг он вышел, пока вы отвечали на вопросы пограничника? – спросила Бекки. – Он ведь уже находился за барьером.

– Может быть, он искал нас и прошел за остальными пассажирами в багажное отделение? Давайте я пойду вперед, в зал? Бекки может подождать здесь с тобой.

Саймон протиснулся через толпу и нашел черную ленту багажной карусели. Он вглядывался в невыразительные лица людей, пойманных в недолгой статике путешествия. Узнав одного из пассажиров с их рейса, он спросил о Маркусе, но мужчина ничего не помнил и пребывал в каком-то ступоре. Жара давила на голову. Все были как загипнотизированные, будто жертвы некоего шока, или просто скучали в ожидании того, чтобы кто-нибудь, облеченный ответственностью, отогнал их, как пастух, из одного загона в другой.

Саймон встал на край транспортера и принялся изучать море лиц. Маркус мог быть наивным человеком со странными идеями, но он не был глупцом; он бы знал, что надо дожидаться их здесь, не идти на таможню и не выходить из здания аэропорта. Здание было настолько переполнено пассажирами, которые несли все – от клюшек для гольфа до ковров, что Саймон не мог видеть… но затем он услышал.

Он услышал, как Маркус закричал, когда кто-то потянул его за руку. Это не были служащие аэропорта: даже отсюда Саймон мог видеть, что они были одеты в форму цвета хаки, а их островерхие фуражки были надвинуты очень низко – скорее, чтобы скрыть лицо, чем для того, чтобы вызывать уважение. Маркуса плотно зажали двое, и они энергично вели его мимо таможенников к выходу. Саймон знал, что он потеряет их из виду в тот же момент, как спрыгнет с транспортера, но выбора у него не было.

К тому моменту, когда он добрался до дверей, они пропали снаружи.

Саймон помчался через дорогу, туда, где притормаживали такси, и пробежал по крытой плексигласом дорожке, соединяющей парковку, разглядывая машины, стоящие вокруг. Воротник его рубашки пропитался потом, затем он выбежал на открытую стоянку, в глаза ему било солнце. Здесь, на земле, принадлежащей автомобилям, машины злобно ухали, предупреждая, чтобы он держался от них подальше. Он понятия не имел о том, что ищет, ощущая только смутное чувство угрозы, испытывать которое так хорошо научили Маркуса.

Он вошел в другой путепровод, где было трудно разглядеть хоть что-нибудь через поцарапанный пластик, но внезапно увидел это – серо-стальной грузовичок охраны, с окнами-щелями в боку. Маркус разглядел Саймона в водовороте автостоянки, погруженной в час пик, и его руки взметнулись ввысь, он закричал ему: «Уходи, уходи, им нужен только я», а затем человек в хаки обхватил его вокруг груди руками, потащил под мышки вверх в вагончик и захлопнул стальную дверь. Саймон схватил последний короткий взгляд Маркуса, увидел его лицо через окошко машины. Он выглядел не столько напуганным, сколько сдавшимся таинственной судьбе.

Саймон заорал в поисках помощи, отчаянно пытаясь найти проход в плексигласовом барьере, чтобы попасть на стоянку, находившуюся за ним. Он ударил кулаком в стекло, но смог увидеть лишь, как грузовик без опознавательных знаков слился с потоком машин и потерялся во влажной мути лос-анджелесского полдня.

Власти аэропорта ничем не могли помочь. Они были слегка раздражены тем, что пассажир авиакомпании стал причиной нестыковки в их иммиграционной документации и путаницы в багажных квитанциях, но признали, что это иногда случается, и они ничего не могут с этим поделать. Передвижение таких больших потоков пассажиров означало, что их работа заключалась скорее в том, чтобы свести к минимуму ущерб, а не в том, чтобы обеспечивать хорошее обслуживание. Довольно скоро они вовсе отказались обсуждать происшествие, и дошли до того, что виноват был Саймон. Они сочли подозрительным, что у его друга не было ни кредитных карточек, ни финансовой истории, ни даже зарегистрированного домашнего адреса, и предположили, что Маркус специально устроил все это, чтобы встретиться с кем-то тайком от своей новой жены или лучших друзей. Американское государство пришло к выводу, что Маркуса Сильверштейна не существует, по крайней мере на его территории, и закрыло перед ним свои двери.

Официальные лица в британском посольстве оказались беспомощны. Не было ни зацепок, ни подозреваемых, хотя помощник в посольстве сказал, что слышал о таких вещах раньше, но не мог припомнить, когда и где. Не рассматривал ли мистер Вульф мысли о том, что его друг мог захотеть исчезнуть? Все хотят переехать в Америку, и то, что они делают, попадая сюда, – это их личное дело.

Когда они вернулись в Англию, они создали страничку в сети, но никакого отклика не получили.

Саймон сидел на чердаке дома Сильверштейна и слушал, как дождь падает на черепицу крыши прямо над головой. Здесь хранились все книги, которые Говард Сильверштейн оставил своему сыну – более сотни томов о распространении фашизма и идеологии правого крыла в мировой истории. В потрепанном экземпляре «Майн Камиф» он нашел известный абзац – переведенный и жирно подчеркнутый: «Широкие массы народа с большей легкостью надают жертвами большой лжи, а не малой».

Саймон смотрел вниз на улицу, заполненную людьми, которых он больше не знал и которым не верил, и плакал о своем друге, думая о том, не выросла ли доверчивость его народа настолько, чтобы поглотить весь мир.

Семь футов

Клитхорпс была никчемным мышеловом. Когда какой-нибудь грызун, белка или даже соседская кошка подходили к задней двери, она пряталась под раковиной. По-видимому, шестнадцатичасовой сон иссушал ее нервы, и когда территории грозила опасность, ей приходилось прикидываться мертвой. А хорошо она умела делать вот что: гонять моль, пока та не сходила на нет, крылышки – пыльные клочья, и таращиться на стену – в место, находившееся в трех футах над головой Эдварда. А он удивлялся: что такого видят кошки, чего не видят люди?

Клитхорпс была его единственной спутницей сейчас, когда Сэм умер, а Джилл ушла. Он купил ее, потому что все покупали кошек. В этом месяце стоимость кошек подскочила до небес. Черт, все кошачьи питомники в стране распродали товар за несколько дней, и вскоре даже самых запаршивевших бродячих котов покупали с рук по бешеным ценам. Это была самая странная эпидемия панического спроса, которую когда-либо видел Эдвард.

Он жил в Кэмден-Тауне многие годы и подумывал уехать оттуда еще до того, как встретил Джилл: после восьми убийств, случившихся на улицах, город сравнивали с Москвой и Йоханнесбургом, а через восемь недель их район уже прозвали «Смертной милей». Район патрулировало семьсот полицейских, а нужно было бы больше тысячи. Странно было осознавать, что реальная угроза для жизни исходила не от уличных грабителей, а из кафе быстрого питания.

Эдвард жил в квартире на Эвершолт-стрит, это была одна из самых странных улиц в окрестностях. На протяжении каких-нибудь нескольких сотен ярдов там находились: римско-католическая церковь, спортивный центр, легендарный рок-клуб, квартиры членов органов местного самоуправления, тюрьма для несовершеннолетних, итальянское кафе, зал для игры в бинго, [32]32
  Бинго – игра, в которой обычно разыгрываются призы; современный вариант лото.


[Закрыть]викторианский мужской приют для проезжих и дерзновенный кондоминиум с квартирами стоимостью в миллион фунтов, из зеленого стекла. Эдвард жил на первом этаже в доме для членов органов самоуправления, и, как выяснилось, это было не лучшее место для жилья. Рядом пролегал Риджентс-канал, и все сточные люки проходившей над ним улицы вели туда. Мэрия в какой-то момент постановила покрыть стоки стальными решетками, но было уже поздно.

Эдвард бросил взгляд на фотографию Джилл, приколотую на пробочной доске над плитой. Когда-то глаза ее были василькового цвета, [33]33
  Автор сравнивает глаза героини с цветком cyanothus, или красно-корепником, «дикой сиренью», – это калифорнийский кустарник семейства крушиновых, обильно цветущий красивыми голубыми цветами. – Прим. пер.


[Закрыть]волосы отливали лунным светом, но сейчас фото, кажется, начало выцветать, как будто хотело вымарать ее из мира. Ему не хватало Джилл больше, чем Сэма, поскольку, что бы он ни сделал, это не вернуло бы Сэма, но Джилл ведь существовала – она жила в Хэкни с двумя братьями. Он знал, что вряд ли когда-нибудь снова встретится с ней. Он скучал по ней до такой степени, что иногда просто произносил вслух ее имя – совершенно без причины.

В те последние дни после смерти Сэма она стала такой худой и бледной, что казалось, будто кто-то стирает ее из окружающего мира ластиком. Он беспомощно наблюдал за тем, как кости начинали проявляться под ее кожей, а одежда свободно обвисала на тонких руках. Светлые, доходившие до подбородка волосы Джилл падали ей на лицо, когда она до бесконечности терла и скребла кухонные поверхности. Она перестала говорить, о чем думала, становилась такой же прозрачной, как пятна от воды, попадавшей на стену. Она поднимала вверх палец, заставляя его молчать, и напрягалась, прислушиваясь к суетливому скрежетанию когтей в стенах, под досками, внутри перекрытий.

Крысы. Худший кошмар некоторых людей. Но мысль о них его больше не беспокоила. То, что случилось с их семьей, случалось с людьми во всем городе. «Крысы! – подумал Эдвард, плотно заваривая задние двери. – Они дрались с собаками, убивали кошек и кусали младенцев в колыбелях…» [34]34
  «В живых ни одной не оставили кошки,/У повара соус лакали из ложки,/Кусали младенцев за ручки и ножки». – Пер. С. Я. Маршака.


[Закрыть]Он не мог вспомнить окончание стихотворения Роберта Браунинга. Конечно, ситуация была не вполне сходной, потому что Кэмден-Таун все-таки не был городом Гамелином, но все же Лондону не помешало бы обзавестись собственным Гамелинским крысоловом. Вместо этого у них был растерянный мэр с кучкой смятенных сотрудников, безуспешно пытавшихся справиться с кризисом.

Он поднял защитные очки на макушку и испытующе посмотрел на труды своих рук. Стальные листы доходили только до середины двери, но это было лучше, чем ничего. Теперь он мог заняться и прогрызенным участком внизу. Дырка была не больше двух дюймов шириной, но крыса размером с кошку вполне могла сжать ребра так, чтобы с легкостью протиснуться внутрь. Он вспомнил, как однажды вечером видел тысячи крыс, коричневым морщинистым ковром покрывших сады на задах домов. Бывали ночи, когда он сидел в затемненной гостиной, задрав ноги с пола и положив на колени клюшку для крикета, слушая, как копошащаяся толпа пробегает по крышам, стучит лапками в кухне, под кроватями, под его креслом. Он увидел, как одна жирная коричневая крыса с глазами, похожими на капли черной смолы, прокладывает путь среди книг на полке; его реакция оказалась позорно замедленной.

Лучше всего было бы приклепать стальной прут поперек лаза под дверью, но тот, что у него оставался, был слишком коротким. Он решил рискнуть и сбегать в магазин, но большинство магазинов на главной улице закрылись насовсем, а все лавки по продаже металла распродали товар уже много недель назад. Трудно даже представить, насколько может измениться восьмимиллионный город за каких-нибудь четыре месяца. Очень многие уехали. Спуститься в метро, естественно, было невозможно, и вообще стало опасно выходить по ночам. Крысы больше не боялись людей.

Он все еще думал, что делать, когда зазвонил мобильный на рабочем столе.

– Это Эдвард? – спросил незнакомый вежливый голос.

– Да, кто говорит?

– Вы вряд ли меня помните. Мы встречались только один раз, на вечеринке. Я Деймон, брат Джиллиан, – линия погрузилась в напряженное молчание. Деймон, ханжа и святоша, старший брат Джилл… как же звали второго? Мэтью. Черт. Черт.

– Вы слушаете?

– Да… Извините, вы застали меня несколько врасплох.

– Ну да, как гром среди ясного неба. Вы все еще живете в Кэмдене?

– Один из последних, кто не покинул эпицентр. На улицах здесь уже довольно спокойно.

– Я видел город в новостях и не узнал его. Я, в общем, и раньше не знал его как следует… Наша семья из Гемпшира, но думаю, вы это помните.

«Перестань трепаться и скажи, какого черта тебе нужно», – подумал Эдвард. Следующая его мысль была тяжелой: «Состояние Джилл ухудшилось, она сказала ему позвонить мне».

– Дело в Джиллиан, да?

– Боюсь, в последнее время ей стало гораздо хуже. Нам с большим трудом удается за ней присматривать. У нее, знаете, эта проблема с неприятием грязи и микробов…

«Спермофобия, [35]35
  Патологическая боязнь микробов. – Прим. пер.


[Закрыть]– подумал Эдвард. – Мизофобия». [36]36
  Патологическая боязнь загрязнения или заражения. – Прим. пер.


[Закрыть]У многих людей развились эти фобии после нашествия крыс.

– А теперь добавились другие вещи: она боится заболеть.

«Нозофобия, патофобия». [37]37
  Патологическая боязнь заболеть. – Прим. пер.


[Закрыть]Некогда таинственные медицинские термины ныне стали обыденными словами. Все они были тесно связаны, что вовсе не удивительно, с учетом того, через что она прошла.

– Все это делает нашу жизнь очень сложной.

– Могу себе представить.

Все приходится чистить снова и снова. Скрести полы, ручки и поверхности, опрыскивать их дезинфицирующими средствами, а воздух должен быть все время холодным, как из холодильника. Всю ее еду надо промывать и запечатывать в вакуумные упаковки, только после этого она решала, будет есть или нет. Эдвард видел, как день ото дня корни страха вгрызались в нее все глубже, пока она уже почти не могла нормально жить, а он уже не мог с этим справляться.

– Она так страшно похудела. Она боится бактерий в собственном теле. Она жила на верхнем этаже дома, отказывалась встречаться с людьми, а сейчас пропала.

– Как пропала?

– Это кажется невозможным, но это правда. Мы думали, вы знаете.

– У вас есть какие-нибудь предположения, куда она могла бы пойти?

– Она могла пойти куда угодно, вот что самое странное. Мы крайне нуждаемся в вашей помощи. Вы не могли бы приехать сегодня?

«Вот это поворот, – подумал Эдвард. – Ее семья потратила год на то, чтобы от меня избавиться, а теперь я им нужен».

– Думаю, смогу. А вы с братом в порядке?

– Мы – прекрасно. Мы принимаем меры.

– У вас в семье сделали прививки?

– Нет, Мэтью и отец уверены в том, что Господь хранит нас. Вы помните адрес?

– Конечно. Я буду примерно через час.

Он удивился, что они вообще решили позвонить. Братья клеймили его как человека науки, принадлежащего к племени, которое способствовало возникновению нынешнего кризиса. Люди вроде него подогрели планету и генетически модифицировали ее плоды, вызвав их избыток и дурные поветрия. Религия братьев стремилась изгонять грешников, а вера их была мстительной. Вообще, людей, которые стремились всех осуждать, следовало избегать. Но он должен был поехать ради Джилл.

Он заблокировал дырку в двери коротким стальным прутом и решил проблему оставшегося пространства, приварив к нему жестяную крышку от коробки с печеньем. Не идеальный выход, но на время сойдет. Скоро сядет солнце. Над кафе напротив зажглась красная неоновая вывеска «Kentucky Fried Сhiken». Это была единственная часть магазина, которая все еще оставалась целой. Погромщики разнесли большую часть всех кафе по продаже джанк-фуда в районе, ища кого-нибудь, кого можно было обвинить в происходящем.

Инфекционисты объясняли всплеск численности крыс тремя причинами: более влажные и теплые зимы вызвали затопление, которое привело к увеличению периодов спаривания крыс и выгнало их из-под земли. Городской совет сократил расходы на уборку улиц. И самое ужасное – службы по вывозу мусора не успевали справляться с мусорными контейнерами, переполненными куриными костями и булочками из-под бургеров. За год численность крыс возросла на тридцать процентов. Они бурно расплодились в дренажной системе лондонского вокзала Виктория, в канализации и в сточных водах, в туннелях метро и в железнодорожных тупиках. Под городом находится лабиринт запутанных трубопроводов, которые имеют выходы почти на каждую улицу. Они двинулись в сады, а потом и в дома, захватывая все, что оставалось до сих пор незанятым.

Один статистик, на которого часто ссылались, предположил, что за какие-нибудь пять лет одна-единственная пара крыс может произвести на свет почти сто миллионов крысят. Верным признаком того, что крысиное поголовье продолжало расти и пополняться, было то, что их уже можно было видеть днем: голод гнал их наружу, на свет и в плотно заселенные районы. Они больше не знали страха. Более того, они чувствовали, что их боятся.

Эдвард всегда знал об опасностях болезни. Будучи молодым студентом-биологом, он изучал патогенные микробы. В Лондоне не было случаев чумы уже почти сто лет. Средневековая Черная смерть [38]38
  Черная смерть [Black Death] – название чумы в Европе в XIV в., особенно – эпидемии в Англии и Ирландии в 1348–49-м, унесшей четверть населения.


[Закрыть]некогда унесла треть населения Европы. Бактерия Yersinia pestis была уничтожена лондонским пожаром 1666 года. Чума вернулась, чтобы поглотить десять миллионов индийцев в начале двадцатого века, и совсем недавно – в 1994 году – убила еще двести человек. Теперь она возвращалась с новой, страшной силой и ярилась вовсю. Она разъезжала на инфицированных крысиных блохах, прибывших в контейнерах с Востока, или распространялась из плохо обработанного дезинфектантами грузового самолета, – никто точно не знал, и все стремились кого-нибудь обвинить. Крысы несли лептоспироз, хантавирус и лихорадку, вызываемую крысиным укусом, и это если говорить только о смертельных болезнях.

Эдвард проехал через пустые улицы возле Кингз-Кросс, плотно закрыв окна своего «пежо»; кондиционер гнал ледяной воздух. Лежащий напротив Макдональдса почерневший раздутый труп был частично покрыт большим картонным щитом в форме мороженого «Карамельный МакФлюррис». Похоже, это сделали, чтобы предоставить умершему человеку хоть какое-то убежище в смерти, но это благое намерение вызывало только еще большее отвращение. Он в первый раз увидел мертвого на улице, и это его шокировало. Это означало, что службы совсем не справляются или что людям стало все равно. Большинство инфицированных забирались в уединенные уголки, чтобы умереть, хотя на этот раз на их домах и не рисовали красных крестов, предупреждающих, что они не должны покидать дома.

Бациллы чумы эволюционировали в своих смертельных проявлениях. Чума больше не вспухала лимфатическими узлами на шее, под мышками и в паху. Она направлялась прямо в легкие и вызывала разрушительные внутренние кровотечения. Смерть приходила быстро – легкие наполнялись гноем и жидкостью, вызванными сепсисом. В принципе, существовала вакцина, но когда разразилась эпидемия, она оказалась бесполезной. Тетрациклин и стрептомицин – антибиотики, некогда считавшиеся эффективными при борьбе с чумой, также не справлялись с возникающей устойчивостью к лекарствам. Оставалось только жечь и дезинфицировать; воздух в городе пах и тем, и другим, но это было лучше, чем запах смерти. Лето было жарким, и безветренные вечера были наполнены зловонием гниющей плоти.

Эдварда привили еще в колледже. Джилл обвиняла его в том, что он не успел вовремя сделать прививку сыну. Сэму было четыре месяца, когда он умер. Его колыбельку оставили возле открытого окна. Они могли только догадываться: крыса залезла в комнату в поисках еды и приблизилась к колыбели настолько, что блохи перескочили с нее на свободное пространство, где принялись размножаться. Бледная кожа ребенка почернела от некроза еще до того, как переутомленные врачи из больницы Юниверсити-Колледжа успели его осмотреть. У Джилл быстро развилась фобия, связанная с микробами, и через несколько недель братья забрали ее к себе.

Эдвард бросил колледж. Теоретически было как раз походящее время остаться, потому что студенты-биологи включились в гонку по поиску более действенного оружия против болезни, но он больше не мог выносить погружения в этот предмет, потому что накануне был свидетелем того, как в том же самом здании умер его собственный ребенок.

Он сам не понимал, почему не убежал куда-нибудь в деревню, как это сделали многие. Там было безопаснее, но полного иммунитета не было ни у кого. Он обнаружил, что ему трудно думать о том, чтобы бросить город, где он родился, и был зачарован этой медленной фильтрацией населения. Мрачное спокойствие объяло даже самые перенаселенные районы. Не было туристов: никто не хотел лететь в Британию. Люди стали бояться человеческих контактов и сводили путешествия к минимуму. «Коровье бешенство по сравнению с этим – пикник на природе», – подумал он, мрачно ухмыльнувшись.

Маленькая машина проскочила Аппер-стрит до конца, направляясь к Шордичу. [39]39
  Модный район лондонского Ист-Энда. – Прим. пер.


[Закрыть]На отливающей золотом щебенке лежали длинные тени. По Сити-Роуд мела «пурга» из газетных обрывков, что делало улицу заброшенной. Эдвард повернул руль, вглядываясь в прохожих. Он уже давно думал о них как о тех, кому удалось выжить. На дороге почти не было машин, хотя он с удивлением разминулся с обычным рейсовым автобусом. На Олд-стрит и Питфилд-стрит возле входа в закрытый супермаркет копошилось нечто перетекающее, напоминающее амебу. Когда он проехал мимо, во все стороны рассыпались блестящие черные крысы. Их совершенно невозможно переехать, как бы быстро ты ни мчался.

Крыс сейчас было больше, чем людей, приблизительно по три на каждого мужчину, женщину и ребенка, и соотношение росло в их пользу. С каждым днем они становились все смелее, и в своей борьбе за территорию наглели все больше. Говорили, что в таком плотно населенном городе, как Лондон, в любой момент невозможно было находиться от крысы дальше, чем на пятнадцать футов. Ученые предупреждали, что когда дистанция между грызуном и человеком снижалась всего лишь до семи футов, условия для чумы становились идеальными. Блоха, Xenopsylla cheopis, сосала кровь больных крыс и передавала ее человеку с шокирующей эффективностью.

Огромная черная заплатка промелькнула через дорогу, похожая на кипящее масло – блестящая, разделяющаяся и пропавшая где-то среди зданий. Не осознавая, что делает, он сжал мокрый от пота руль так крепко, что ногти впились ему в ладони.

Rattus rattus. Никто не знал, откуда происходит черная крыса, поэтому латинское название ничего о ней не говорило. Коричневые крысы – английские Rattus norvegicus – жили в норах и некогда прибыли из Китая. Они могли прогрызть ход хоть в кирпиче, хоть в бетоне, им приходилось постоянно что-то грызть, чтобы резцы не врастали в череп. Черные были меньше, с более крупными ушами, и жили они на земле в круглых гнездах. Две недели назад Эдвард проснулся среди ночи и обнаружил, что дюжина этих тварей кормилась из мусорного ведра у него на кухне. Он кинулся на них со шваброй, но они просто взобрались по занавескам и ускользнули в дыру, которую проделали в потолке, к водосточной трубе. Черные крысы были акробатами, они любили высоту. Хотя они были менее агрессивными, они, казалось, били своих коричневых братьев числом. По крайней мере, с каждым днем он видел все больше и больше черных крыс.

Он обработал инсектицидом мебель и ковры, чтобы избавиться от клещей и блох, но на лодыжках, на руках и на спине у него все-таки появились области болезненных красных рубцов. Он был рад, что Джилл больше не живет в этом доме, но ему ужасно ее не хватало. Она ускользнула от него, потому что ум ее был занят мыслями о будущем, которого она не могла ни представить, ни перенести.

Деймон и Мэтью жили с отцом над помещениями офисов в Хокстоне; здание они купили на пике бума в сфере недвижимости, который случился в этом районе. Когда-то это были дома зажиточных семей эпохи короля Эдуарда, но за бумом последовало больше полувека заброшенности, и тогда район заново открыли для себя новые английские художники. Этот пузырь тоже лопнул, и теперь дома быстро приходили в негодность, а в их подвалах копошились тысячи крыс.

Когда Эдвард поднимался по ступеням, зажглись фонари. Он слышал, что повсюду вокруг него что-то шевелится. Он посмотрел наверх и через мутный поток белого света увидел старика. Отец Джилл молча смотрел на него из открытого окна наверху.

Звонка на двери не было. Эдвард ударил рукой по стеклу во входной двери и стал ждать. Дверь открыл Мэтью. Что заставляло этих набожных людей носить такие аккуратные прически? Светлая челка Мэтью образовывала идеальную волну над его гладким чистым лицом. Он улыбнулся и пожал Эдварду руку.

– Я рад, что у тебя получилось приехать, – сказал он так, будто пригласил Эдварда на ужин. – У нас сейчас не так много посетителей.

Мэтью повел Эдварда наверх, затем вдоль пустого белого коридора в неотделанное помещение, которое служило им местом обитания. Там не было никаких видных глазу личных вещей. В центре ярко освещенной комнаты стоял голый дубовый стол и четыре стула. Деймон поднялся, чтобы тоже пожать Эдварду руку. Эдвард уже забыл, как похожи братья. У них были глаза фанатиков – яркие, черные и мертвые. Говорили они с напором, взвешивая слова и наблюдая за ним.

– Расскажите, что случилось, – сказал Эдвард, усаживаясь. Ему не хотелось находиться здесь дольше, чем было необходимо.

– Отец больше не может выходить, поэтому мы перевели его с половины на верху дома и дезинфицировали ее для Джиллиан. Мы думали, что если мы не можем ее вылечить, мы должны по крайней мере дать ей ощущение безопасности, вот мы и поместили ее там. Но черные крысы…

– Они хорошие верхолазы.

– Точно. Они поднялись по водосточным трубам и пробрались внутрь через чердак, так что нам пришлось ее переместить. Единственным местом, которое оставалось безопасным, была наша конгрегация.

«Ах, да, – подумал Эдвард. – Церковь Сумасшедших Последнего Дня. Все это я слишком хорошо помню». Джилл разошлась с отцом на религиозной почве. Он воспитал мальчиков в духе крайне правого ответвления христианства, которое выработало больше правил, чем в правилах дорожного движения на хайвэях. Оставалось загадкой, как ему удалось застрять в таких библейских болотах, но Джилл он этим не пронял. Ее братья оказались более восприимчивыми, и когда чумные крысы пошли в наступление, они заняли самодовольно неуязвимую позицию, совершенно расколовшую семью. Мэтью был отцом трех безупречно подстриженных детей, которых Эдвард окрестил Мидвичскими кукушатами. [40]40
  «Мидвичские кукушата» (Midwich Cuckoos) – роман английского писателя Джона Виндэма (Jonn Wyndham) о том, как пришельцы высаживаются в скромной английской деревушке и вступают в связь с женщинами, которые рожают от них странных детей с блестящими глазами и выдающимся интеллектом. Кроме того, слово Cuckoo имеет разговорное значение «сумасшедший, чокнутый». – Прим. пер.


[Закрыть]