Текст книги "Проданная драконом, купленная Смертью (СИ)"

Автор книги: Кристина Юраш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава 36. Это не я!

– Возьмите всё! – вырвала она кошель из кармана и сунула ему в руки. – Всё, что у меня есть! Дом, землю, жизнь – всё отдам! Только скажите, что он будет жить!

Доктор взял кошель. Открыл. Посчитал.

Потом вынул часть денег, а остальное вернул ей.

– Этого хватит, – сказал он. – Остальное оставьте себе. Я не наживаюсь на чужой беде. Купите сыну яблочный пирог. Или новую рубаху. Или просто посидите вместе на лавочке у дома. Это – лучшая плата, какую я могу получить.

Она заплакала. Тихо. Счастливо.

– Спасибо… спасибо… Вы – просто… просто чудо…

– Нет, – усмехнулся доктор. – Просто старый упрямый дурак, который не умеет льстить пациентам и ублажать родственников!

Дрожащими руками женщина спрятала кошель, а потом осторожными шагами, словно боясь потревожить покой, вошла в палату.

Мы слышали, как она вскрикнула – не от горя, а от радости.

В приоткрытую дверь видели, как бросилась к кровати.

Как обняла сына, будто боялась, что он снова исчезнет.

А потом – тишина. Тёплая. Живая.

Та самая, за которую стоит бороться.

– Ты… – начал доктор, глядя на меня.

А потом замолчал, будто боялся нарушить хрупкое чудо этого утра.

– Ты как вообще выжила?

Я не поняла сначала, о чём это он.

– Что вы имеете в виду?

Доктор покачал головой, словно сам не веря своим глазам.

– Ты… – начал он, и голос его дрогнул – не от усталости, а от страха. – Ты понимаешь, что сделала? Смерть не прощает тех, кто крадёт у него добычу. А ты… ты вырвала душу из его рук. Я думал… я думал, ты исчезнешь до утра. Что найду только твоё тело – холодное, без дыхания, с лицом, на котором застыла маска ужаса. Как у всех, кого он забирает насильно… Но ты здесь. И он… он тебя не тронул.

Он помолчал, глядя на меня так, будто видел не Нонну – помощницу, а кого-то древнего, опасного, непостижимого.

– Почему, Нонна? Что ты для него?

В его голосе не было вопроса.

Было предчувствие. И подозрение.

Потом он перевёл взгляд на открытую дверь, где мать прильнула к сыну, и мягко сказал:

– Пойдём, – сказал доктор, кивая мне. – Дадим им побыть наедине.

– А если ему станет хуже? – спросила я, не отрывая взгляда от двери.

– Тогда мы услышим, – ответил он. – А пока… пусть они просто побудут вместе.

Мы вернулись на кухню. Я заварила чай. Доктор сел за стол, устало потирая виски.

– Как ты это сделала? – сказал он вдруг. – Вчера… ночью… ты не просто держала руку на пульсе. Я знал, что мальчик – всё. Но ты… ты его вернула. Причём с уверенностью, что он будет жить. Ты как это сделала?

Я замерла с чайником в руках.

– Что вы имеете в виду? – спросила я, прекрасно понимая, о чём сейчас говорит доктор.

Он посмотрел на меня – не как на помощницу, а как на равную.

– Я не знаю, что ты сделала. Но я видел, как мёртвый оживает. Вчера. Ночью. Ты сумела вернуть его к жизни. И при этом ничего не делала. Просто сидела и держала его за руку! – В голосе доктора звучала уверенность и немного подозрений.

Я опустила глаза.

– Это была не я… Это был… случай.

– Случай не спасает тех, кого уже нет, – тихим уверенным голосом произнёс доктор. – Что ты такое, Нонна?

– Скажем так, – уклончиво заметила я. – Я вижу души. И иногда могу выходить из тела…

– Ты хоть понимаешь, что это за дар? – прошептал он, глядя на меня с благоговейным ужасом.

Глава 37. Бедняжка

– Честно? – пожала я плечами. – Нет.

– У тебя в роду… – он замолчал, будто боялся произнести вслух. – Был Жнец. Или… кто-то, кого Смерть не смог забрать. Потому что таких, как ты… не бывает.

– Ну я же перед вами! Как такое может быть? – спросила я, удивляясь.

– Смерть не ко всем приходит лично. Лично он приходит к избранным, – заметил доктор, забыв про свой чай. – Можно сказать, что это – великая честь. К остальным приходят Жнецы.

Мы помолчали.

За окном пели птицы.

Где-то в палате смеялся Лиам.

– Будь осторожна. Таких, как ты… Смерть не понимает, – прошептал доктор. – А то, что он не понимает… он старается держать рядом.

Я похолодела.

– Вы хотите сказать… он держит меня под наблюдением?

– Нет, – доктор покачал головой. – Он держит тебя под рукой. Пока не решит: ты – оружие, которое он может использовать… или угроза, которую нужно устранить.

Дверь приоткрылась, а из палаты вышла счастливейшая из женщин, утирая слезы.

– Я могу забрать сына домой? – прошептала она.

– Нет! Он останется у нас ещё на несколько дней, – нарушил тишину доктор. – Рана глубокая. Нужно следить за инфекцией. И за ядом. Кто-то очень хотел, чтобы он не выжил.

Мать Лиама удалилась, всхлипывая. Но на этот раз от счастья.

Мы с доктором допивали чай, когда в дверь раздался требовательный стук.

– Доктора! Срочно! Она умирает!

Дверь распахнулась с таким грохотом, будто сама смерть ворвалась внутрь.

– Держите её! Она падает!

– Быстрее! К доктору!

– О боже… её живот… она же беременна!

Я бросилась к двери, видя жуткую картину.

Двое мужчин бережно вносили в приемный покой женщину.

Она была в ночной рубахе, пропитанной кровью и потом. Лицо заплыло синяком, губа разорвана, глаз распухший до щелки. Золотистые волосы облепили плечи и спину, с пальцев ее руки капала крупными каплями кровь, оставляя дорожку на полу.

А живот…

Большой. Круглый. Месяц седьмой-восьмой! Не меньше!

– Сюда! – закричала я, распахивая дверь. – Быстро! Доктор! Доктор Эгертон!

Доктор уже был на ногах, как будто чувствовал – беда не дремлет.

– Несите ее в операционную! Осторожней! – рявкнул он, и голос его снова стал ледяным, резким, безжалостным. – Нонна! Готовь «Сердце Луны» и чистые бинты! И не стой, как пугало на капустной грядке!

Я метнулась к полкам, но на бегу успела спросить у женщины в сером платке, что дрожала у двери:

– Вы – родственники?

Глава 38. Она будет жить?

– Нет… Соседи, – выдохнула та, сжимая кулаки. – Мы… Мы едва оттащили его. Он кричал, что она ему изменила… Что ребёнок – не его… Он… Он бил её ногами! В живот! Говорил: «Если не мой – пусть не родится!». Она ни с кем не гуляла! Более добродетельной женщины я ни разу не встречала!

Сердце упало в пятки.

Опять. Опять мужчина, который считает женщину своей собственностью. Опять ложь. Опять боль.

– Как её зовут? – спросила я, хватая склянку с фиолетовой меткой.

– Марина, – прошептала соседка. – Марина Лорен.

Марина.

Я запомнила.

В отличие от Лиама, чьё имя я узнала слишком поздно.

– НОННА! ГДЕ ТЕБЯ СОВЕСТЬ НОСИТ! – взревел доктор из операционной. – ИЛИ ТЫ РЕШИЛА УСТРОИТЬ ЧАЙНЫЕ ПОСИДЕЛКИ С СОСЕДКАМИ?! КОГДА ЗАКОНЧИТЕ СО СПЛЕТНЯМИ, БУДЬТЕ ТАК ЛЮБЕЗНЫ ВСПОМНИТЬ, ЧТО ЗДЕСЬ УМИРАЕТ ПАЦИЕНТ!

Я ворвалась в комнату с бинтами в одной руке, зельем – в другой.

Доктор уже срезал рубаху ножницами. Живот – синий от ударов. Кожа – натянута, как барабан.

А внизу – кровь.

Слишком много крови.

– Давление падает, – прошипел он, прижимая светящуюся магией ладонь к животу. – Сердце матери – слабое. Сердце ребёнка – еле бьётся.

Он поднял на меня глаза – не гневные. Отчаянные.

– «Сердце Луны» – внутрь. Быстро. И не дрожи, как осиновый лист! Шевелись! А то ползаешь, как беременная гусеница! Быстро!

Я спешно откупорила склянку, подала ему.

Он влил зелье в рот Марине – та не глотала. Всё проливалось мимо.

– Открой ей рот! – приказал он. – И держи голову!

Я повиновалась.

Руки дрожали, но я держала крепко.

Потому что в её закатившихся глазах, даже в бессознательном состоянии, я видела ту же боль, что и в своих – десять лет назад, когда меня обвинили в отравлении.

Ты тоже верила, что любима. Ты тоже думала, что он защитит. А он поверил лжи.

– Держись, Марина, – прошептала я, словно чувствуя в ней родственную душу. – Ты не одна.

Я меня уже не мутило от вида крови. Почти. Еще немного, и я смогу обсуждать за едой открытые раны и богатый внутренний мир пациентов.

Часы тикали.

Кровь текла.

Инструменты позвякивали о железный поднос.

Доктор боролся – не как целитель, а как воин, что отбивает каждую секунду жизни у самой Смерти.

Наконец он отпрянул, вытирая пот со лба.

– Зашей рану на бедре, – бросил он мне. – Я… Я должен подумать.

Он резко вышел.

Я даже не возразила. Аккуратно взяла иголку, вымочила ее в зелье, как это делал доктор, и стала зашивать. Вот здесь я чуть не упала в обморок. “Я зашиваю куртку! Бежевого цвета! Обычная куртка… Зашиваю аккуратно… Потому что это моя любимая куртка!”, – шептала я себе как мантру, чтобы не думать о том, что зашиваю человека.

И вы знаете, это помогло! Я аккуратно зашила рану и срезала нитку. А потом прилепила к ней компресс.

Я справилась! Я только что своими руками зашила рану! Сама! Без подготовки!

Доктор вошел и проверил шов.

– Недурно, – произнес он, отогнув компресс. – Сойдет для первого раза…

И только сейчас я увидела, что его руки трясутся. Вот почему он не мог зашить. У доктора просто тряслись руки.

В приёмной тем временем царила тишина.

Соседи замерли, притихли.

Женщина в платке сжимала подоконник так, что пальцы побелели.

– Доктор… – выдавила она. – Она… будет жить?

Доктор молчал.

Потом – тяжело вздохнул.

– Я сделаю всё, что в моих силах. Но… шансов очень и очень мало. Её тело… Оно уже сдаётся. Как будто решило: «Хватит».

Соседка зарыдала. Остальные соседи опустили глаза.

– А ребёнок? – вырвалось у соседки, и голос её дрожал, как натянутая струна. – А как же ребёнок?

Глава 39. Две жизни

Доктор стоял, опираясь на дверной косяк и вытирая дрожащие руки о полотенце. Его лицо – как выжженная земля после пожара: пепельное, изможденное, но всё ещё твёрдое.

Он помолчал. Потом тяжело вздохнул.

– Дитя пока живёт. Но шансов… мало. Очень мало.

Он поднял глаза на толпу за дверью – на тех, кто принёс Марину, кто слышал её крики, кто видел, как муж бил её ногами в живот.

– Всем – вон, – приказал он. – Сейчас же. Можете прийти завтра! Не надо мне тут дверь подпирать! И на нервы действовать! От того, что вы тут сопите, лучше ей не станет! Я вас уверяю!

Никто не посмел возразить. Даже бойкая всезнающая соседка лишь кивнула и потянула остальных за рукава.

Я осталась стоять в приёмной, глядя, как доктор устало опирается лбом о косяк.

– Простите, что накричал на тебя, – бросил он, не оборачиваясь. – Иногда… просто не хватает слов. Только крик остаётся.

– Я не обиделась, – тихо сказала я с легкой улыбкой. – Вы спасаете жизни. А не устраиваете чаепития.

Он тоже усмехнулся – впервые за весь день. И потрепал меня по голове.

– Вот и умница.

Я пошла стирать бельё – то самое, что пропиталось кровью и потом. Вода в корыте была ледяной, пальцы сразу онемели, но я терла, пока пятна не побледнели. Только после этого я взяла передышку, отогревая руки.

И вдруг поняла: вот почему у доктора нет денег.

Он не торгуется. Не лебезит. Не выставляет счёт.

Он лечит.

Даже если за это не заплатят ни гроша.

Когда я вернулась, доктор уже переносил Марину в палату. Я помогла – поддержала под спину, пока он осторожно опускал её на кровать. Лицо бедняжки было в синяках, глаз припух, губа разорвана. На лбу – компресс, на животе – плотная повязка. Она дышала часто, прерывисто, будто каждая секунда давалась ей с боем.

Доктор поправил одеяло, поправил подушку – не как врач, а как отец.

– Сегодня сделаешь чай, – сказал он вдруг, глядя на Марину. – Вечером придет мой старый друг. Чувствую… партии будут две.

Слово «партии» ударило в висок, как молот.

Две.

Значит, на кону мать и ребёнок.

Он будет играть за них отдельно.

И, скорее всего, проиграет одну из них.

Сердце сжалось так, что стало трудно дышать.

– А можно я поприсутствую? – прошептала я, не отводя взгляда от бледного лица Марины.

Доктор посмотрел на меня долгим и пристальным взглядом.

– Если он этого захочет, – вздохнул доктор Эгертон. – И да… Только без глупостей. Хорошо? Я не хочу потерять тебя! Я понимаю, что он к тебе благоволит. Но… в любой момент это может закончиться. Ты же понимаешь, о чем я? Поэтому не вмешивайся. Никаких «пусть живёт!» и «вы не имеете права!». Это не спектакль. Это – закон. Обещаешь?

Я кивнула.

Но про себя подумала:

«Обещать – не значит выполнить. Если он заберёт её… я снова скажу “нет”».

Потому что справедливость не должна умирать первой.

Даже если за это придётся платить жизнью.

Глава 40. Предчувствие

Я стояла у плиты, заваривая чай. Сегодня это был не просто напиток, а целый ритуал, чтобы успокоиться перед предстоящей партией. Я нервничала так, что у меня тряслись руки.

Разве можно выиграть у Смерти?

И что-то внутри подсказывало, что это практически невозможно.

Вербена. Корица. Щепотка сахара – не для сладости, а для надежды.

Потому что в этом доме надежда – редкий товар, как чистое сердце или честное слово в особняке Арбанвилей.

Интересно, меня уже похоронили или нет? Как мой муж объяснил «замену» супруги газетам? Доктор газет не выписывал. Поэтому мне оставалось только гадать.

Сейчас злость немного поутихла, словно буря. Но обида никуда не делась.

Я понимала, что шансов отомстить бывшему мужу и Мелинде у меня нет. Я не стала богатой, да и, видимо, никогда не стану. Но я не жалею. Я знаю, что в моих руках жизни людей.

“Да ладно раскисать! Может, бывшему мужу срочно понадобится клизма!” – усмехнулась я, глядя в окно. – “Вот тогда ты отыграешься на нем сполна!”

“Ах-ха, как смешно, прекрати!” – мрачно вздохнула я, понимая, что не проеду мимо мужа на роскошной карете. Не пройду посреди бала в шикарном платье, вызвав тонны зависти.

Максимум, что я могу – это под покровом ночи написать на стене поместья: «Герцог – козел!». Но слуги смоют это утром. И он даже не увидит моих художеств.

“Шоб тебе икнулось хотя бы!” – сглотнула я, вспоминая ледяные глаза и презрительный взгляд.

Я как была пылью, так ею и осталась. В понимании богатого, влиятельного дракона я просто пыль на его дорогих сапогах.

А ведь когда-то я верила, что он защитит меня от любого зла.

Помню, как в первый год брака я споткнулась на лестнице, и он подхватил меня на руки, будто я – хрустальный бокал, а не жена. «Береги себя, – сказал он, глядя в глаза. – Ты слишком ценна, чтобы падать».

Как же я тогда сияла…

А теперь я знаю: ценность – не в том, чтобы не падать.

А в том, чтобы подниматься.

И тащить за собой других.

За окном сгущались осенние сумерки.

А в груди появились предчувствие и тревога. Две партии! Две! Каковы шансы, что доктор выиграет обе? Каковы шансы, что малыш не останется сиротой? Каковы шансы, что мать не будет плакать от душевной боли, обнимая пустой живот.

Я вымыла руки, вытерла их о фартук – тот самый, что когда-то носила Элла.

Потом расставила кружки на подносе. Фарфор – старый, потрескавшийся, но тёплый от чая мне нравился куда больше роскошного сервиза в доме бывшего мужа.

Он напоминал мне душу доктора – израненную, старую, но живую.

Да, пусть я как была пылью, так и осталась ей. Но я могу быть счастливой пылью, не так ли?

А счастье оно в мелочах.

В старых кружках, в теплом чае, в дождике за окном и в улыбке на бледном лице.

Я вздохнула глубоко-глубоко и закрыла глаза, вспоминая каждый жест, каждый взгляд. Я ведь играю с огнем. Я бросаю вызов самому опасному существу в этом мире. Смерти. И это почему-то так приятно.

Ладно. Скоро полночь.

Поднос дрожал в руках.

Не от страха.

От ожидания того, что может случится.

Глава 41. Шах и мат

Я решила отнести чай заранее, поэтому шла по коридору тихо, как тень, как пылинка, что не смеет нарушить покой вечности. И вдруг в нос ударил запах.

Розы.

Пепел.

Озон после грозы.

«Он уже здесь», – прошептало сердце.

Я замерла у двери кабинета, понимая, что не слышала, как Смерть вошел. Не было ни шагов, ни разговоров на лестнице. Он просто пришел тихо, бесшумно, как приходит смерть к спящим.

Сердце заколотилось – не как у испуганной птицы, а как у женщины, которая знает: за этой дверью не просто Смерть. За дверью мужчина, от взгляда которого в груди становится тесно.

Я осторожно толкнула дверь плечом.

И увидела его.

Смерть сидел в кресле, будто на троне. Величественный и прекрасный.

Чёрный плащ, как ночь, упавшая на землю, красивыми складками ложился на старый ковёр.

Белые волосы красиво легли на широкие плечи.

Глаза тёмные, но стоило мне войти, как в них вспыхнули серебристые искры.

– А, вот и наша Нонна, – сказал доктор, наливая чай. – Как раз вовремя.

– Доброй ночи, – поздоровалась я, краем глаза следя за каждым движением гостя. Я заметила, как его рука скользнула по столу, словно он рисовал на столешнице какой-то узор.

Я подошла, поставила поднос на стол.

Пальцы коснулись края кружки – и вдруг дрогнули.

Потому что рядом – он.

Смерть не шевелился. Не дышал. Просто был.

Но воздух вокруг него пульсировал, как сердце, что бьётся в грудной клетке мира.

– Вот ваш чай, – прошептала я, не глядя на него.

– Благодарю, – тихим голосом ответил Смерть, а мне показалось, что это слово скользнуло по моему телу, как шёлк рукава, который стекает вниз, обнажая плечо.

Я подняла глаза.

И в этот момент – всё исчезло.

Кабинет. Доктор. Шахматы.

Остались только мы.

Он смотрел на меня, и я чувствовала его взгляд. Словно кто-то плавно снимает с меня шёлковое платье.

– Разрешите остаться? – спросила я, обращаясь к доктору, но глядя на Смерть. – Я… хотела бы посмотреть за игрой. Я просто очень люблю шахматы.

Доктор прокашлялся, размешивая чай в кружке.

– Если мой друг не против… то я не возражаю, – ответил он, делая глоток.

Доктор Эгертон нервничал. Это было видно по тому, как позвякивает ложка в его кружке.

Смерть не ответил сразу.

Просто смотрел на меня, словно решая, достойна ли я или нет.

А потом кивнул.

Легко. Почти незаметно.

Я отошла к стене, прислонилась к шкафу с зельями. В комнате кроме двух старинных кресел не было ни стульев, ни столика. А садиться на ковёр было просто верхом неприличия. Поэтому пришлось стоять.

Сердце билось так громко, что, казалось, даже шахматные фигуры слышат его.

– Ну что ж… Начнём, – вздохнул доктор.

– Одна партия – одна жизнь, – улыбнулся Смерть, словно напоминая правила. – Начнём с матери или ребёнка?

– Давай с ребёнка, – решил доктор, растирая переносицу.

Доктор сделал ход.

Белая пешка шагнула вперёд.

Смерть не шевельнулся.

Просто поднял руку и едва заметно провёл пальцем в воздухе невидимую черту.

И чёрный ферзь сам двинулся по доске плавно, как тень, как приговор.

Я не понимала правил. Но я чувствовала игру, глядя на лицо доктора и количество фигур на доске.

Каждый ход – как удар ножом. Каждая пауза – как последний вздох.

Доктор вспотел, прокашлялся. Помассировал висок. Сделал глоток чая.

Пальцы дрожали – не от страха, а от напряжения воли и концентрации.

Я понимала, что мы проигрываем по двум признакам. Наших фигур осталось так мало, и то, что доктор заметно нервничал. Я видела, как дрожит кружка в его пальцах, как он достаёт платочек и утирает пот с лица.

Сама мысль о том, что на кону жизнь малыша, не давала мне расслабиться ни на секунду.

Доктор поставил одну фигуру в центр чёрных фигур.

В комнате повисла тишина. Такая, что было слышно, как матерятся мухи.

Внезапно доктор откинулся на спинку кресла и устало улыбнулся.

– Шах и мат, – сказал он, вздыхая с облегчением. – Я выиграл.

Смерть посмотрел на доску.

Потом перевёл взгляд на доктора.

И похлопал – медленно, элегантно, как аристократ на балу.

– Браво! Отличная партия! Ты сегодня в ударе, друг мой, – сказал он тёплым голосом. – Жизнь мальчика – твоя.

У меня камень упал с души. Так, стоп… У неё сын?

Глава 42. Милость

Я выдохнула – так резко, что, кажется, все страхи, нервы и переживания вырвались наружу вместе с воздухом.

Я понимала, что играть на жизнь человека – это неправильно. Но в то же время осознавала, что не каждому Смерть дает право на последний шанс, когда все надежды потеряны. Это знак уважения. Милость.

Впереди была еще одна партия. Фигуры становились на место, а Смерть взял кружку чая и сделал глоток. Сердце забилось, когда он прикоснулся к ней губами, словно оставляя на фарфоре поцелуй.

– Тебе не надоело стоять? – спросил он, поставив кружку и переводя взгляд на меня.

– Да нет, вроде бы, – вздохнула я.

– Иди сюда, – послышался тихий шелест голоса.

Рука в черной перчатке поманила меня, а я вздохнула и пошла. Ноги сами шли к нему, а сердце замирало. Неужели? Это словно шахматы. Он сделал ход. Теперь ход за мной.

Я остановилась возле его кресла. Сейчас старое потертое кресло напоминало черный величественный трон между мирами.

Смерть посмотрел на меня.

Потом опустил глаза на мягкий широкий подлокотник.

– Садись сюда, – сказал он тихо. А его рука скользнула по черной старинной коже, указывая место.

Я замерла.

Сердце замерло.

Даже доктор перестал дышать.

– Я… эм… могу и постоять, – прошептала я.

– Садись, садись, – закивал доктор, глядя на меня испуганно. – Это великая милость… Величайшая из милостей…

– Хорошо, – вздохнула я.

Я подошла.

Медленно.

Как будто каждый шаг – через лезвие бритвы.

Опустилась на край подлокотника.

Не касаясь его.

Не смея.

Его пальцы коснулись моей кожи – ледяные, но от этого холода по телу пробежала дрожь… не страха. А чего-то другого. Чего-то, что я забыла за десять лет брака с драконом без сердца.

– Опять дрожишь, пылинка, – прошептал он, и его дыхание коснулось моего виска. – Неужели настолько страшно?

Я не ответила.

Потому что сердце билось так громко, что я боялась – он услышит, как оно зовёт его по имени.

– Ты всё ещё пахнешь отчаянием, пылинка, – прошептал Смерть, пока доктор сосредоточенно расставлял свои фигуры на места. – Но теперь в тебе есть гнев. А гнев… делает тебя опасной.

Он поднял глаза на меня.

– Я надеюсь, ты не забудешь, кто дал тебе этот гнев.

– Я благодарна тебе за еще один шанс, – прошептала я.

– Благодарность – это хорошо. Но… Если ты снова нарушишь баланс… – его пальцы скользнули к моей шее, не сжимая, только ощупывая пульс, – я приду не как гость.

Я приду как тот, кто забирает.

Доктор не заметил этого. Он думал о своем.

– И всё же… Я иногда надеюсь, что ты нарушишь, – усмехнулся Смерть.

Я не дрожала от страха.

Я дрожала от осознания: он знает, что я сделаю, если он заберёт Марину. Он знает, что я снова перейду ему дорогу.

И он… ждёт этого.

Что это? Ловушка?

Он хочет, чтобы я не рисковала?

Или наоборот, рискнула?

После этих слов мне стало не по себе. Если до этого я была спокойна, то сейчас я понимала, что еще один поход за грань ради спасения может обернуться для меня… западней.

Его пальцы легли на моё запястье – не как цепь, а как обещание.