Текст книги "Фейерверки и глазурь (ЛП)"

Автор книги: Кристин Каст

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)

Глава 6

Летний фестиваль выглядит совсем не так, как днем, когда это был лабиринт из частично построенных шатров и переплетенных удлинителей.

Теперь он заполнен полосатыми навесами, светящимися гирляндами, детьми с воздушными шарами и парами, прогуливающимися с рожками тающего мороженого. Живая музыка доносится с главной сцены, вплетаясь в механический гул и лязг аттракционов. За всем этим океан отражает последние полосы заката, волны катятся к берегу гребнями оранжевого и фиолетового.

Мой лис прижимается к ребрам, такой же взволнованный и нервный, как и я, пока мы ждем Лайлу у входа на фестиваль.

Может, она передумала.

Эта возможность падает в мой желудок свинцом.

Я снова сканирую толпу.

Жители текут мимо меня с бумажными кульками карамельной кукурузы и облаками сахарной ваты. Многие лица уже знакомы. Джудит машет из палатки с напитками. Один из пожарных со вчерашней волейбольной игры кричит: «Ларк!» – и поднимает свой корн-дог в приветствии.

Я отвечаю на их улыбки и взмахи не задумываясь.

Легкость этого застает меня врасплох. Где-то за последние две недели эти люди перестали казаться незнакомцами.

Но Лайлы все нет.

Найди ее.

– Я не буду выслеживать ее по городу.

Мы могли бы…

У входа толпа расступается с замедленной грацией романтических комедий начала двухтысячных, которые обожают Бабуля и Эмми. Группа на сцене берет пафосный аккорд в точно нужный момент, и блуждающий прожектор с вращающегося «Морского Змея» проносится по аттракционной зоне, прежде чем остановиться на Лайле.

Это настолько идеально срежиссировано, что я почти ожидаю появления титров над ее головой.

Клянусь, у меня сердечный приступ, когда мой взгляд скользит по ней. Белые шорты облегают ее мягкие бедра и округлую попку. Коралловый топ открывает узкую полоску нежного живота. Вырез оставляет плечи обнаженными, ткань спускается достаточно низко, чтобы показать верхние холмики груди. Половина ее золотистых волос закручена в два пучка на макушке. Остальные спадают свободными волнами на плечи и по спине.

– Вау, – выдыхаю я.

Лайла Харт – это все лучшее, что есть в лете, воплощенное в жизнь.

Пара. Мой лис обвивается вокруг моего сердца. Наша.

Она замечает меня, и ее круглое лицо светлеет, пока она сокращает расстояние между нами и останавливается.

– Привет.

– Привет. – У меня пересохло во рту, и мозг опустел, кроме одной мысли – Лайла. Она всегда так на меня действует.

Ярко-желтая холщовая сумка, вся в забавных значках, висит на одном плече, и она поправляет ее, пока ее взгляд скользит по мне.

Я потратил нелепое количество времени, выбирая между тремя почти одинаковыми рубашками. В конце концов остановился на темно-зеленой рубашке с коротким рукавом и шортах, затем дважды менял обувь, прежде чем сказал себе взять себя в руки.

Судя по тому, как внимание Лайлы задерживается на расстегнутых пуговицах у ворота, усилия были не напрасны.

– На тебе рубашка, – говорит она с ухмылкой.

– У меня их несколько.

– Я уже начала сомневаться.

Ее взгляд снова падает на мою грудь, и под кожей разливается жар.

Сладкий ванильный запах ее заинтересованности окутывает меня, и мой лис чуть не воет.

Я хочу прикоснуться к ней.

Я хочу положить руку на изгиб ее талии и почувствовать, как она прижимается ко мне. Я хочу знать, такая ли мягкая кожа под подолом ее топа, как выглядит.

Вместо этого я показываю полоску билетов на аттракционы, которую купил.

– Что хочешь сделать первым? – спрашиваю я, прежде чем мой лис убедит меня зарыться лицом в ее шею посреди Летнего фестиваля.

Лайла оглядывает фестиваль.

– Кольцеброс заманчив. Я слышала, его собирал чрезвычайно преданный общественный деятель.

– Я слышал, он еще и красив, и отличается выдающейся скромностью.

Ее взгляд скользит по аттракционам, останавливаясь на колесе обозрения в дальнем конце аллеи.

Улыбка Лайлы колеблется, и ее пальцы сжимаются на лямке сумки.

– Ты не любишь колесо обозрения? – спрашиваю я, глядя на аттракцион, медленно вращающийся на фоне темнеющего неба. Его кабинки висят в открытых металлических рамах, слегка покачиваясь, глядя на океан.

– Я правда не понимаю, зачем кому-то хотеть висеть в сотнях футов над землей внутри раскачивающейся металлической коробки.

– Совершенно понятная точка зрения. Но есть что-то в том, чтобы встретиться лицом к лицу со своими страхами. – Я смотрю, как колесо поднимает очередную кабинку к вершине. – Ты можешь оставаться на земле, где безопасно, но тогда ты никогда не узнаешь, что могло ждать тебя там наверху. Иногда то, что стоит выбирать, – это то, что пугает больше всего.

Лайла изучает меня.

– Это было… на самом деле довольно глубоко.

– У меня бывают такие моменты.

Она смеется, затем закусывает губу и смотрит на колесо обозрения.

– Я буду тебя защищать. – Я протягиваю ей руку. – Я даже буду держать тебя за руку, если ты позволишь.

Румянец заливает ее щеки.

– Я бы хотела.

Она вкладывает свою руку в мою. Когда я сжимаю пальцы вокруг ее, она отвечает на пожатие.

Мой лис успокаивается с довольным урчанием. Это хорошо.

Да. Хорошо.

Мы встаем в очередь на колесо обозрения. Лайла держится за мою руку, пока мы петляем через металлические ограждения, и я вынужден подавлять улыбку каждый раз, когда ее бедро касается моего.

Мы почти у входа, когда кто-то окликает меня по имени.

– Макс!

Лайла напрягается, когда я поворачиваюсь на голос.

Кэнди Ханикатт пробивается через толпу в бледно-розовом платье, которое сверкает под огнями фестиваля. Прошлогодняя лента «Королевы Глазури» перекинута через грудь, а тиара со стразами сидит на ее голове. Хотя я видел ее всего несколько раз за последние пару недель, она, похоже, носит свою тиару довольно часто.

Она поднимает одну руку и машет.

– Оставь мне место!

Выражение лица Лайлы тускнеет. Она ослабляет хватку на мне, рука выскальзывает из моей.

Мне это не нравится.

Кэнди жестом показывает людям отойти, прокладывая себе путь к аттракциону. Они подчиняются, хотя многие выглядят раздраженными из-за бледно-розовых искр, танцующих вокруг ее пальцев.

Отец, стоящий впереди нас, доходит до загрузочных ворот с двумя маленькими девочками. На одной сверкающие кошачьи уши, а другая сжимает плюшевую акулу почти такого же размера, как она сама.

Я отрываю два билета, нужных нам с Лайлой, от своей полоски и протягиваю остальные ему.

– Не возражаете, если мы пройдем вперед?

Он смотрит на билеты – их достаточно, чтобы они могли прокатиться как минимум еще четыре раза.

– Серьезно?

– Пожалуйста, – говорю я, притягивая Лайлу ближе.

Обе девочки подпрыгивают на носочках.

– Теперь мы можем прокатиться на Морском Змее! – радуется девочка с акулой.

– Это как будто мы получили купоны! – добавляет девочка с кошачьими ушами. – Мама будет так рада.

Отец переводит взгляд с них на меня.

– Конечно. Проходите.

– Спасибо. – Я выдыхаю скопившееся напряжение и провожу Лайлу мимо них.

Она оглядывается на восторженных девочек, ее улыбка возвращается.

– Они такие счастливые. Это было очень мило.

Я бы купил билеты для всех здесь, если бы это означало сохранить эту улыбку на ее лице.

Я протягиваю ей руку и помогаю ей забраться внутрь. Кабинка смещается под нашим общим весом, и она вдыхает.

– Я держу тебя.

Лайла садится рядом со мной, ее мягкое бедро прижимается к моему, когда я опускаю металлическую перекладину на наши колени. Сотрудник проверяет замок, как раз когда Кэнди пробивается к загрузочным воротам.

– Макс, я сказала, оставь мне место.

– Я оставил. – Я обнимаю одной рукой плечи Лайлы и притягиваю ее к себе. – Для женщины, с которой я пришел сюда.

Рот Кэнди открывается.

Сотрудник отпускает тормоз, и наша кабинка поднимается.

Лайла поворачивается ко мне.

– Ты только что публично выбрал меня вместо Кэнди Ханикатт?

– Выбора никогда не было.

Ее дыхание перехватывает, в расширенных глазах хрупкая, недоверчивая надежда. Затем она отмахивается от нее и прячется за насмешливой улыбкой.

– Не знаю, Ларк. У нее есть магия и отличная структура костей.

– У меня есть когти. – Я пожимаю плечами. – И мне нравится твоя структура костей.

Ее смех плывет в ночи, когда кабинка поднимается выше. Фестиваль превращается в мерцающий лоскутный узор цветов под нашими ногами, а музыка смешивается с непрерывным шумом океана.

Лайла сжимает поручень безопасности, пока костяшки не бледнеют.

– Эй. – Я накрываю обе ее руки одной своей. – Посмотри на меня.

Она отрывает взгляд от открытого воздуха под нами.

– Тебе нужно отвлечься?

– Как можно быстрее.

Я осторожно отцепляю ее пальцы от металла и оборачиваю ее руки вокруг моей.

– Держись за меня вместо этого.

Ее хватка на моем бицепсе усиливается.

– Я однажды прыгнул с парашютом, – говорю я ей.

Она резко поворачивает голову ко мне.

– Зачем?

– Военная семья. Мой отец знает людей. – Я пожимаю плечами. – Плюс, мне было восемнадцать, и я был не очень умен.

Она изучает меня.

– Ты не похож на любителя адреналина.

– Думаю, я из тех, кто все еще пытается понять себя.

– Я понимаю это. – Она прижимается щекой к моему плечу, и мне приходится подавлять урчание, начинающее вибрировать в груди. – Твоего отца часто переводили? Поэтому ты так много переезжал?

– Оба моих родителя были военными. – Я провожу большим пальцем по тыльной стороне ее руки. – Каждые несколько месяцев – новый дом. Новая школа. Новая группа людей, чьи имена нужно запомнить. Моя жизнь сводилась к тому, что я мог уместить в наименьшем количестве коробок.

Колесо дюйм за дюймом поднимается к вершине. Последний оранжевый свет уходит в океан, оставляя полосу яркого розового, горящего на горизонте. Она яркая и жизнерадостная и напоминает мне о Лайле. Черт, все хорошее напоминает мне о ней.

Она прижимается ближе.

– Поэтому ты не распаковал вещи? Ты ждешь следующего переезда?

В ее голосе только понимание, которое каким-то образом сжимает слова вокруг моего сердца.

Голос Бабули эхом отдается в моей голове.

Ты не твои родители.

Меня больше никто не понимает. На холодильнике не висят приказы и не ждут грузовики для переезда. Где-то по пути привычка оставаться упакованным перестала быть тем, что мне навязывали, и стала привычкой. Своего рода безопасностью.

Если я никогда не пускать корни, уходить не будет больно.

Только безопасность стала ловушкой. Которую я вожу из города в город внутри одних и тех же неоткрытых коробок.

– Ты заметила коробки, – выдавливаю я сквозь спазм в горле.

– Они не сочетаются с диваном.

– Все не сочетается с этим диваном.

Наш смех смешивается, когда колесо останавливается, чтобы разгрузить другую кабинку.

– Я не уверен, как долго пробуду здесь, – задумчиво говорю я, удивленный тем, что почувствовал необходимость поделиться этим. К великому раздражению моей Бабули и моей любопытной кузины, я не говорю о таких вещах. Но паря в небе с теплой Лайлой рядом со мной… я мог бы сделать что угодно.

– Я живу здесь всю жизнь, – говорит она. – Раньше я мечтала уехать. До сих пор мечтаю. То есть, я люблю Бухту Полумесяца. Я знаю каждый закоулок, каждого владельца магазина, каждый дом, где на Хэллоуин дают полноразмерные шоколадки. Я знаю, на каком участке пляжа после шторма бывают самые лучшие ракушки и где плавают дельфины в конце лета.

– Тогда зачем уезжать?

Она молчит мгновение.

– Потому что здесь меня все знают вечно. Чувствую себя запертой внутри каждого неловкого момента, который я когда-либо пережила. Никто не дает тебе стать кем-то новым, когда они уже решили, кем ты была еще в старшей школе.

Благодаря сверкающей короне Кэнди легко различить в толпе. Ее руки скрещены. Даже с этой высоты я чувствую, как она сверлит нас взглядом.

– Как давно это продолжается? – спрашиваю я, указывая на фестивальную территорию. – С Кэнди.

Лайла напрягается.

– Это сложно.

– Хотел бы я защитить тебя и от этого.

Она отстраняется достаточно, чтобы посмотреть на меня.

– Давай забудем о Кэнди.

– Договорились, – говорю я. – Уже забыл.

Ее улыбка округляет румяные щеки.

– Я на колесе обозрения с очень привлекательным мужчиной, который отдал целое состояние в билетах, чтобы мы могли побыть одни. Я не собираюсь тратить это впустую.

– Я услышал, что ты считаешь меня привлекательным.

Медленно ее взгляд скользит по моему лицу.

– Ты привлекательный.

Ее масляно-сладкий аромат становится глубже, теплая ваниль и сахарная вата становятся насыщеннее от ее желания. Он заполняет мои легкие и проскальзывает под кожу, пробуждая моего лиса одним дразнящим вдохом.

Жар пульсирует в моей груди.

– Ты тоже.

Кабинка достигает вершины колеса, и аттракцион останавливается.

Лайла издает маленький звук и крепче сжимает мою руку.

– Я держу тебя.

Мы покачиваемся на прохладном океанском бризе, розовые облака разбиваются о волны, окрашивая их, как витраж.

– Ладно, вау, – выдыхает она. – Красиво.

– Да.

Но я смотрю не на вид.

Она замечает, что я смотрю на нее, и ее губы приоткрываются.

Шум фестиваля затихает, пока все, что я слышу, – это ветер и мягкий ритм ее дыхания.

Я поднимаю свободную руку и убираю непослушный локон с ее щеки.

Лайла прижимается к моей ладони.

– Макс, – шепчет она, когда я опускаю голову, а она поворачивает лицо ко мне.

Ваниль и сахар наполняют мои легкие, когда ее дыхание касается моих губ.

Слабое розовое свечение замечает край моего зрения.

Мое тело напрягается.

Магия обвивается вокруг замка безопасности.

– Лайла…

Металлическая перекладина дергается вверх, и кабинка наклоняется под нами.

Сумка Лайлы соскальзывает с сиденья. Она ударяется о металлический пол и переваливается через край. Инстинктивно она бросается за ней.

Прежде чем она падает насмерть, я хватаю ее за талию.

Ее крик пронзает меня, когда кабинка яростно раскачивается. Я тащу ее назад и перекидываю обе ее ноги себе на колени. Она вцепляется в мою рубашку, пока я упираюсь ногой в металлическую раму и прижимаю ее к себе, чтобы удержать.

Вещи Лайлы разлетаются в воздухе, страницы ее неоново-розового блокнота хлопают, как раненая птица.

Внизу кричат люди.

Ужас вымывает цвет с ее щек, по которым текут слезы.

– Ты в безопасности со мной. Я не дам тебе упасть.

Лайла всхлипывает и утыкается лицом в мою грудь, ногти впиваются в рубашку.

– Клянешься?

Я прижимаюсь губами к ее макушке.

– Жизнью.

И я серьезно. Нет силы на земле – магической или иной – которая могла бы вырвать ее из моих рук.

Внизу под нами собралась толпа. Сотрудник кричит в рацию, пока другой проверяет управление аттракционом. У платформы посадки розовые искры гаснут вокруг пальцев Кэнди, руки скрещены на груди.

Я видел магию. Я знаю, что она сделала. В этот раз она не унизила Лайлу. Она могла ее убить.

Мы разберемся с ней позже.

Сейчас Лайла в опасности, и ничто не важнее, чем благополучно доставить ее на землю.

Кабинка скрипит, и Лайла скулит, когда мы начинаем медленный спуск.

– Прости, – всхлипывает она, слезы пропитывают мою рубашку.

– Тебе не за что извиняться. Никто не имеет права причинять тебе боль, а затем убеждать тебя, что это ты причинила боль.

Дрожь пробегает по ней, и я провожу ладонью по ее спине.

Кабинка опускается мимо огней, развешанных над ярмарочной аллеей, пока все больше людей собираются, чтобы смотреть на нас снизу. Сотрудник держит руку на пульте, опуская колесо как можно осторожнее. Наконец, мы достигаем платформы, где сотрудник ловит металлическую раму и притягивает нас на место.

– Поручень безопасности, – качает он головой. – Я сам его проверил. Я не знаю, как…

– Я знаю. – Я завожу одну руку под колени Лайлы и прижимаю ее к груди, когда встаю.

– Тебе не обязательно меня нести, – шепчет она, обвивая руками мою шею.

– Я хочу.

Толпа расступается, когда я выхожу из кабинки, и Кэнди выдвигается вперед.

– О боже мой, Макс! Лайла! Я видела все. Как ужасно. Бедняжка Лайла, должно быть, сбила перекладину, когда…

Рывок вырывается из меня, и Кэнди застывает на месте.

– Ты, – рычу я, – держись, блять, подальше от нее.

Ее лицо бледнеет, нижняя губа дрожит.

– Макс, я бы никогда…

– Я видел твою магию.

Игра Кэнди трескается, в ее глазах вспыхивает злоба, прежде чем слащавость возвращается.

Лайла сжимается крепче вокруг моей шеи.

– Я хочу домой, – шепчет она, слезы висят на ресницах.

Я отворачиваюсь от Кэнди и почти сталкиваюсь с мэром Реном, который пробивается через толпу, за ним следует Винс, один из парней, которых я встретил на песчаном корте раньше.

– Макс, что случилось? – спрашивает мэр.

– Кто-то вмешался в работу поручня безопасности. Остановите аттракцион.

Его выражение становится жестче.

– Сделаю.

– Вещи Лайлы упали внизу у основания. Ее сумка. Кошелек. Розовый блокнот.

– Мы все найдем, – обещает он.

Я киваю. Затем я уношу Лайлу прочь от колеса обозрения, прочь от Кэнди-с-гребаной-и, прочь от Летнего Фестиваля, туда, где мой лис и я сможем защитить ее.

Глава 7

– Я пеку, когда нервничаю. Или когда счастлива. Или зла. – Таймер духовки снова звенит, и я натягиваю прихватки. – В общем, когда у меня есть какие-либо чувства.

Макс сидит на барном стуле у моего кухонного островка, окруженный разноцветными бумажками для капкейков, крошками и разводами семи разных глазурей. Когда мы добрались до моего дома, он пытался уложить меня в постель, будто я хрупкая викторианская леди, обессилевшая от эмоций.

Каждый раз, когда я закрывала глаза, предохранительная перекладина распахивалась, кабинка раскачивалась, и у меня падало сердце, когда я представляла, как падаю насмерть.

Ладно, возможно, я немного обессилела от эмоций, но лежать в постели ничего не исправит. Поэтому я сделала то, что всегда делаю, когда чувства становятся слишком большими, чтобы уместиться внутри.

Я начала печь.

В конце концов, конкурс «Королевы Глазури» не ждет ни одну женщину. Даже ту, что едва не расплющилась об землю на глазах у всего города.

Дрожь пробегает по мне, и форма для капкейков выскальзывает из рук. Металл с грохотом ударяется о кварцевую столешницу.

Макс отталкивается от островка так быстро, что стул со скрежетом проезжается по полу.

– Я в порядке. – Я поднимаю форму и с преувеличенной осторожностью ставлю ее на подставку. – Я абсолютно и полностью в порядке.

Мистер Бисквит бросается под ноги Максу, когда он направляется ко мне, и пушистая угроза едва не отправляет новейшего жителя Бухты Полумесяца в полет в кухонные шкафы.

– Твоя тень вернулась, – говорю я.

Мистер Бисквит мяукает на Макса и трется мордой о его ногу.

Они играют с перерывами с тех пор, как я убедила Макса, что лучший способ проработать мои чувства – это чтобы он их съел. В виде выпечки. Очевидно.

Мистеру Бисквиту обычно плевать на все, и он не прерывает свой двадцатиодночасовой график дневного сна ни для кого. Сегодня вечером он встретил Макса у двери, один раз обнюхал его, затем перевернулся на спину и подставил живот для поглаживаний. Макс мгновенно нашел то место под подбородком, которое превращает его в урчащий мешок пудинга, и Мистер Бисквит влюбился с тех пор без памяти.

– Приятель, мне нужно пройти. – Макс шагает вправо, и Мистер Бисквит двигается вместе с ним.

– Тебя выбрали, – говорю я ему, снимая прихватки.

– Я хочу кота, но не прямо в эту секунду.

– Ты не можешь отвергнуть его ухаживания, – предупреждаю я. – Он нассыт тебе в обувь.

Макс нагибается и поднимает все восемнадцать фунтов рыжего пуха с пола и бормочет что-то в его мех, чего я не совсем слышу из-за победоносного урчания Мистера Бисквита.

Мое сердце сжимается.

Это может быть остаточный адреналин.

Или это может быть вид большого, красивого, мускулистого мужчины, держащего моего кота, как младенца.

Макс ставит Мистера Бисквита на пушистую лежанку на холодильнике. Кот немедленно сворачивается в клубок, закрывает глаза и начинает храпеть.

– Кажется, я заклинатель кошек. – Кривая улыбка, которая разрушала мое здравомыслие последние две недели, появляется снова.

Я пытаюсь рассмеяться, но из меня вырывается лишь хрип.

Он разглядывает меня, его внимание замечает, как мои руки сжимают край стойки так сильно, что костяшки побелели.

Макс приближается медленно и останавливается позади меня, достаточно близко, чтобы тепло его тела коснулось моей спины.

– Можно мне прикоснуться к тебе?

Вопрос ослабляет узел в моей груди.

Я киваю, и его руки обвивают мою талию. Мое дыхание вырывается рывком, когда Макс притягивает меня к себе, окружая теплом, силой и тем теплым лесным запахом, который уже означает безопасность для моего обезьяньего мозга.

– Дыши, – шепчет он, его грудь расширяется у моей спины в медленном, глубоком ритме.

Я пытаюсь последовать, но воздух застревает на полпути в легкие.

– Ничего страшного, – гудит он. – Еще раз.

Его сердцебиение ровно стучит у моей спины, давая моему телу ритм для следования.

Он вдыхает. Я вдыхаю вместе с ним.

Его большой палец движется по крошечной полоске голой кожи между моим топом и шортами, движение такое нежное, что я не уверена, осознает ли он, что делает это.

Еще один вдох, и мои плечи опускаются.

Снова, и я сильнее прижимаюсь к нему.

– Вот так, – шепчет он, его дыхание согревает край моего уха. – Хорошая девочка.

Жар стекает между моих бедер, и еще одна дрожь проходит сквозь меня. Но эта не имеет ничего общего со страхом.

Макс глубоко вдыхает, урчащий гул вибрирует от его груди вниз по моему позвоночнику, его пальцы напрягаются на моем животе. Его нос касается изгиба моей шеи, и он делает медленный вдох, от которого по моей коже бегут мурашки.

– Лучше? – спрашивает он.

Я наклоняю голову, давая ему больше пространства. Его губы парят над моим пульсом, и дразнящее прикосновение заставляет стон подниматься в моем горле. Под моим топом соски напрягаются в болезненные пики.

Его тело больше не просто теплое позади меня. Оно твердое. Мощное. Каждый бугор мышц прижимается к моей спине и попе.

Я не парю в воздухе. Я здесь. На своей кухне. В руках Макса.

И я хочу его.

Я накрываю его руку своей и направляю вверх. Его ладонь скользит по моей талии и останавливается под грудью.

Позади меня его мышцы замирают.

– Прикоснись ко мне, – шепчу я.

Его рука поднимается выше, большой палец касается нижней части моего бюстгальтера. Искры желания пронзают меня.

Дыхание Макса перехватывает, и он отпускает меня. Холодный воздух окутывает меня, когда он отступает, его широкая грудь вздымается под рубашкой.

– Ты чуть не выпала из колеса обозрения. – Его челюсть сжимается, и он сжимает кулаки по бокам. – Ты чуть не погибла.

– Ага. – Я сглатываю. – Вечерок тот еще.

– И теперь… – Он качает головой. – Лайла, ты не понимаешь, о чем просишь.

Раздражение прорывается сквозь туман похоти.

– Прости?

Он морщится.

– Это прозвучало неправильно.

– Это прозвучало так, будто я слишком истерична, чтобы понять, что попросила тебя прикоснуться ко мне.

– Я не считаю тебя истеричной.

– Нет, ты считаешь, что я испугалась и потеряла всякую способность принимать решения, – парирую я. – Я взрослая женщина, Макс. Я знаю, чего хочу.

Его взгляд падает на мой рот, и голод в его глазах настолько интенсивный, что у меня подкашиваются колени.

– Чего ты хочешь, Лайла?

– Я хочу тебя.

Из него вырывается хриплый звук, но он не приближается.

– Я не хочу проснуться завтра и узнать, что ты просто пыталась пережить то, что случилось.

– Я не пытаюсь это пережить. – Я пересекаю разделяющее нас пространство. – Я не хочу, чтобы ты заставил меня забыть. Я хочу, чтобы ты напомнил мне, что я еще жива.

Я кладу ладонь на его быстро бьющееся сердце.

– Я хочу чувствовать свое тело, делающее то, что я выбрала. Я хочу чувствовать себя в безопасности, живой, желанной. – Мой голос смягчается. – Я хочу чувствовать тебя.

– Блядь, Лайла.

Его челюсть двигается, и я буквально вижу, как в его голове бушует спор. Заботливый мужчина, который нес меня всю дорогу до дома, сражается с лисом-перевертышем, который пялился на мой рот с нашей первой встречи.

– Я хочу тебя так сильно, что едва могу думать, – наконец говорит он. – Но если ты передумаешь… Если захочешь, чтобы я остановился…

– Макс.

Его яркий зеленый взгляд впивается в мой.

– Прикоснись ко мне.

Его рот захватывает мой с такой силой, что я спотыкаюсь назад. Одна рука обхватывает мою талию, не давая упасть, притягивая меня к нему.

Первое прикосновение его языка – электричество. Я стону ему в рот, и Макс отвечает рыком. Его рука скользит в мои волосы, наклоняя мою голову, чтобы он мог целовать глубже.

Это наш первый поцелуй. Я должна запоминать детали, чтобы вспоминать потом.

Мягкость его губ. Шершавость щетины. То, как его большой палец нежно поглаживает мою щеку, несмотря на давление его рта.

Вместо этого я могу думать только об одном: больше.

Я поднимаюсь на цыпочки и целую его сильнее.

Контроль Макса ослабевает, и он поднимает меня.

Из меня вырывается визг, когда он усаживает меня на кухонный островок между стопкой формочек для капкейков и почти пустыми мисками с глазурью.

Его руки ложатся на мои бедра.

– Так можно?

В ответ я хватаю его за рубашку и притягиваю обратно. Мои ноги раздвигаются вокруг его бедер, и твердая длина его прижимается между моих бедер, посылая разряд желания сквозь меня.

Макс замирает, и его лоб опускается на мой.

– Скажи мне помедленнее.

– Зачем мне делать что-то столь нелепое?

– Потому что я держусь на волоске.

Я качу бедрами навстречу ему.

– Лайла, – рычит он, и я хочу больше этого. Больше инстинкта и меньше человека. – На тебе слишком много одежды.

– Тогда исправь это.

Он зацепляет пальцы за край моего топа, и я поднимаю руки, когда Макс стягивает его через мою голову. Его внимание падает на мой ярко-бирюзовый кружевной бюстгальтер без бретелек, как будто я открыла бесценное произведение искусства.

– Такая красивая, – урчит он, и я знаю, что эти слова прямо от его лиса.

Макс проводит пальцем по верхнему краю каждой чашечки. Моя кожа покрывается мурашками от этого легкого прикосновения.

Он находит застежку и расстегивает ее щелчком пальцев. Кружево скользит по моим рукам, задерживаясь на локтях, прежде чем упасть на пол.

Его взгляд скользит по моей груди, задерживаясь на затвердевших сосках. Тишина длится, и я чувствую пульс в горле, в груди, между ног. Его челюсть сжимается. Его ноздри раздуваются. Его зрачки поглощают зелень радужек, пока не остается только тонкое кольцо.

– Ты даже не представляешь, как долго я хотел это сделать, – говорит он, голос низко рычит.

– Тебе стоило сказать что-то раньше.

– Я говорю это сейчас.

Он тянется мимо меня, и его рука возвращается с миской ежевичной глазури.

– Ты всегда угощаешь нас самыми вкусными лакомствами. – Он наклоняет миску, фиолетовые крупинки ловят свет на кухне. – Мой лис обожает сладкое.

Он опускает палец в глазурь и проводит по моей ключице. Кончиком языка он исследует мою кожу, прежде чем нырнуть в ложбинку у основания горла.

– Даже лучше, чем капкейки, – мурлычет он.

– Эти капкейки заняли второе место.

– Эти капкейки не издавали того звука, который ты только что издала. – Он снова макает палец в миску. – Посмотрим, смогу ли я вытащить из тебя что-то погромче.

На этот раз глазурь оказывается на моей грудине.

Его язык следует за дорожкой вниз, вниз, вниз.

Он не торопится, уделяя внимание каждому дюйму моей кожи. Плоская часть языка, затем кончик, затем царапанье зубов, от которого я дергаюсь и стону. Моя грудь вздымается. Мои соски напряжены и ноют, а он даже не прикоснулся к ним. Не прикоснулся ни к чему, где я нуждаюсь в нем больше всего.

– Пожалуйста, Макс. – Слова срываются хрипло.

Он опускает голову и берет мой сосок в рот. Влажное тепло его рта вырывает из меня стон, когда его язык проводит по затвердевшей вершине. Его рука сжимает другую грудь, разминая мягкую плоть, прежде чем катить сосок между пальцами.

Мои бедра дергаются, ноги сжимаются вокруг его бедер.

Его щетина царапает мою кожу, оставляя розовый след, когда он переходит на другую сторону.

Боль только усиливает все, делает все горячее. Только делает меня еще более голодной.

Он сосет сильнее, и я зарываюсь пальцами в его волосы и тяну. Звук, который он издает, глубокий, нечеловеческий, вибрирует от моего соска прямо к клитору.

Его рот смыкается вокруг меня и тянет с постоянным, неумолимым давлением, от которого у меня плывет зрение. Он прикусывает, затем проводит языком по затвердевшей точке. Мои пальцы ног поджимаются, спина выгибается, бедра трутся о твердую длину его члена, все еще скрытую джинсами. Даже через одежду я чувствую его жар. Его размер.

– Тебе нравится. – Его голос густой, приглушенный кожей.

Это не вопрос, но я все равно отвечаю.

– Да. Боже, да.

Он отпускает мой сосок с влажным чмоканьем и дует струей холодного воздуха на влажную, чувствительную кожу, покрасневшую от его внимания. Перемена температуры – шок, заставляющий меня вскрикнуть и вцепиться в его плечи.

Его рука движется вниз по моему телу, по мягкости моего живота и изгибу бедра, прежде чем находит пуговицу моих шорт.

– Лайла. – Его голос срывается, хриплый и разрушенный, едва человеческий. – У меня есть твое разрешение взять тебя так, как я захочу?

Этот сокрушительно красивый мужчина, который донес меня до дома и держал, пока я дрожала, и попробовал все семь видов глазури без единой жалобы. Он просит разрешения выпустить себя на меня.

И я никогда, за всю свою жизнь, не чувствовала себя в большей безопасности с другим человеком.

Он мог бы сделать со мной что угодно прямо сейчас, и я бы позволила ему. Не потому что я напугана или подавлена, или пытаюсь забыть. Потому что с момента нашей встречи Макс смотрел на меня так, будто я единственный человек в мире, которого стоит видеть.

– Я думала, ты никогда не спросишь.

Он расстегивает мои шорты. Я приподнимаю бедра, и Макс стягивает их с моих бедер вместе с трусиками. Белый деним падает на пол, а следом за ним – мои ярко-фиолетовые трусики.

Макс смотрит между моих ног, и я никогда не чувствовала себя более обнаженной и более желанной.

Звук, поднимающийся из его груди, определенно животный. Он проводит по моей щели, и его пальцы становятся влажными.

– Это для меня?

Я киваю, когда он подносит эти блестящие пальцы к носу и глубоко вдыхает. Его глаза закрываются, и дрожь прокатывается по его массивной фигуре. Когда они открываются снова, последняя линия зеленого почти полностью поглощена черным.

Он засовывает пальцы в рот.

Стон вибрирует из глубины его груди, когда он облизывает их. Его язык работает между ними, и мои внутренние мышцы сжимаются вокруг пустоты.

– Как сахар и цитрус. Я буду всю жизнь жаждать твоего вкуса.

Мое дыхание сбивается, когда Макс падает на колени. Он раздвигает мои бедра шире и перекидывает мои ноги себе на плечи.

– Держись за край, – говорит он мне.

Я хватаюсь за кварцевую столешницу, и его рот опускается на меня.

Первый штрих его языка раздвигает мои складки, и крик обжигает мое горло, когда он вылизывает меня, будто голодает. Он кружит клитор кончиком языка, мои бедра дергаются ему в лицо.