Текст книги "Дом у озера Мистик"

Автор книги: Кристин Ханна

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

11

Энни стояла на тротуаре под неоновой вывеской: «Таверна Зоуи. Бойкое место». Вывеска издавала слабое жужжание. Сжимая в руке сумку, Энни вошла внутрь. Таверна оказалась больше, чем она ожидала, это был большой прямоугольный зал с деревянной стойкой бара вдоль правой стены. Из трубок, висящих вдоль стен под самым потолком, лился бледно-голубой свет. Десятки неоновых логотипов марок пива переливались разными оттенками голубого, красного и золотого. На барных табуретах сидели мужчины и женщины, они пили, курили и разговаривали. Время от времени слышался стук стаканов о стойку бара.

В глубине зала под пирамидами флуоресцентных ламп стояли два бильярдных стола. Над ними склонились несколько человек, другие стояли рядом и наблюдали. Кто-то разбил пирамиду, и в темноте раздалось громкое «крак!».

Стараясь держаться поближе к стене, Энни стала потихоньку продвигаться по залу, пока не увидела Ника. Он сидел за столиком в дальнем углу. Она протиснулась к нему сквозь толпу.

– Ник!

Увидев ее, он медленно поднялся со стула.

– Что-то с Иззи?

– С ней все в порядке.

– Слава богу!

Он попятился, но, нетвердо держась на ногах, споткнулся и плюхнулся на стул.

– Энни, уходи. Я не… – сквозь зубы проговорил он.

Она наклонилась к Нику.

– Ты не… что?

Он говорил так тихо, что ей пришлось напряженно вслушиваться, чтобы разобрать слова.

– Я не хочу, чтобы ты видела меня здесь… таким.

– Ник, ты знаешь, что Иззи каждый вечер ждет твоего возвращения? Сидит у входной двери, пока глаза не начнут слипаться, и ждет, когда услышит на веранде твои шаги.

– Не надо так со мной…

Сердцем она жалела его, но не собиралась бросать дело на полпути. Только не сейчас, когда она наконец набралась храбрости поговорить с ним всерьез.

– Ник, прошу тебя, иди домой. Подумай о своей дочери. Это время с ней… оно пролетит очень быстро, неужели ты этого не понимаешь? Ты не успеешь оглянуться, как будешь паковать ее вещи и провожать на самолет, который унесет ее далеко от тебя.

Ник смотрел на Энни и сокрушенно качал головой:

– Энни, я не способен о ней позаботиться, неужели ты этого еще не поняла? Господи, да я ни о ком не способен позаботиться!

Он резко встал, едва не опрокинув стул.

– Но я пойду домой и буду делать вид, что я заботливый отец. Чем я и занимался все последнее время.

Он бросил на стол двадцатидолларовую купюру и, не глядя на Энни, вышел из бара. Энни торопливо последовала за ним через многолюдный бар, пытаясь решить, что еще она должна ему сказать. На улице Ник остановился и повернулся к Энни:

– Можешь оказать мне еще одну услугу?

– Все, что угодно.

На его лице мелькнуло удивление. Он ожидал, что она откажется. Почему ему так трудно поверить, что она хочет ему помочь?

– Отвезешь меня домой?

Она улыбнулась:

– Конечно!

На следующее утро Энни приехала в дом Ника на час раньше обычного. Она бесшумно вошла в незапертую дверь и поднялась наверх. Заглянув к Иззи, убедилась, что девочка мирно спит, потом заглянула в спальню Ника. Его там не было. Энни спустилась, подошла к комнате для гостей и толкнула дверь.

Шторы с индейским орнаментом были задернуты так плотно, что сквозь ткань не проникал солнечный свет. У стены стояла старомодная кровать с пологом. Энни едва разглядела под горой одеял очертания тела Ника. Ей следовало догадаться, что он больше не спит в их с Кэти спальне.

Энни понимала, что не надо ей входить в его комнату, что ей там не место, но она не могла с собой справиться. Она подошла к кровати Ника и остановилась рядом. Во сне он казался моложе и безмятежнее и был больше похож на юношу, которого она знала много лет назад, чем на того мужчину, с которым она недавно встретилась.

Слушая его ровное, тихое дыхание, она вспомнила, как сильно она его когда-то любила до того вечера, когда увидела, как он целует Кэти. Позже он ей сказал: «Энни, она во мне нуждается, неужели ты этого не видишь? Мы друг другу подходим».

«Ники, я тоже тебе подхожу», – взмолилась она тогда. Он коснулся ее щеки, и от нежности его прикосновения она расплакалась. «Нет, Энни Борн, тебе не нужен парень вроде меня. Ты осенью уедешь в Стэнфорд. Ты собираешься встряхнуть мир».

– Что ты тут делаешь так рано?

Энни вздрогнула. Ник проснулся и смотрел на нее.

– Я… я подумала, вдруг тебе плохо и тебе нужна помощь.

Ник, нахмурившись, сел. Одеяла сползли вниз, открыв грудь, поросшую черными курчавыми волосками. Она ждала, что он ответит ей, но он молча сидел на кровати с закрытыми глазами. Его лицо побледнело, над верхней губой и на лбу блестел пот. Энни пододвинула стул и села рядом с кроватью.

– Ник, нам нужно поговорить.

– Не сейчас.

– Тебе необходимо наладить контакт с Иззи. Ты нужен ей!

Наконец он открыл глаза и посмотрел на Энни.

– Энни, я не знаю, как ей помочь. Она меня пугает. – Тихие слова были полны боли. – После работы я собираюсь пропустить один стаканчик с ребятами, но когда я начинаю думать о возвращении домой, в мою пустую спальню и к моей исчезающей дочери, то один стаканчик превращается в два…

– С тобой все было бы в порядке, если бы ты перестал пить.

– Нет! У меня всегда паршиво получалось заботиться о женщинах, которых я люблю. Спроси у Кэти.

Энни испытала неожиданное желание убрать волосы с его лица – все, что угодно, только бы он понял, что он не так одинок, как себя чувствует.

– Ник, ты не мог сделать ее здоровой.

У него из груди вырвался хриплый возглас, словно он сдулся.

– Я не хочу сейчас об этом говорить. Я хреново себя чувствую, мне нужно…

– Ник, Иззи тебя любит. Я понимаю твою боль, но жалость к себе – это непозволительная роскошь. Ты ее отец, ты просто не имеешь права рассыпаться на части. Иззи необходимо, чтобы ты был сильным. Но больше всего ей необходимо, чтобы ты был здесь, рядом.

– Я знаю, – обреченно сказал Ник. Он словно признавал свою неудачу. – В пятницу вечером я приду домой к обеду. Может, это будет началом? Ты этого от меня хочешь?

Энни понимала, что это, скорее всего, еще одна ложь, обещание, которое будет нарушено. Ник потерял веру в себя, он оказался в неспокойном море без компаса и ждет, когда его унесет подводное течение.

– Нет, Ник, – мягко сказала Энни. – Это не то, чего я от тебя хочу.

Если Иззи стояла очень, очень тихо, то она могла чувствовать в доме папу. В воздухе витал его запах, дымный запах, от которого Иззи всегда хотелось плакать. Она прижала к груди мисс Джемми и вышла из детской. Из новой папиной комнаты слышались голоса, и на долю секунды Иззи показалось, что все как раньше, до того, как случилось плохое. Но с ним разговаривала не мама. Мама была на небесах с ангелами и внизу в земле, а как только ты попадаешь в эти два места, обратно вернуться невозможно. Так ей сказал папа.

Она тихонько прошла по темному коридору и спустилась вниз. Все выглядело очень красиво: на столе в вазе свежие цветы, окна открыты. Маме бы понравилось, как все теперь выглядит.

Иззи открыла входную дверь и вышла на веранду. Розовое солнце висело прямо над макушками деревьев, и она знала, что скоро оно поднимется в голубое небо. Но было еще рано, и слой тумана еще держался по краям озера и выглядывал из-за деревьев. Сердце Иззи забилось быстрее, ей стало трудно дышать. Она оглянулась, проверяя, не видит ли ее кто-нибудь, потом выскользнула за сетчатую дверь. Когда она шла по мокрой траве, на верхних ветках большого старого дерева чирикали птицы. Иззи спряталась в свое укромное место в лесу и пристально всмотрелась в туман.

Мама?

Она прислушалась. И через несколько мгновений она услышала мягкий, тихий, как шепот, мамин голос.

Привет, Иззи-медвежонок, ты занята?

Глаза Иззи распахнулись. Она увидела в колеблющемся тумане очертания женщины и ее золотые волосы.

Мамочка, я исчезаю, прямо как ты.

Мамин вздох был похож на шорох ветерка. Иззи почувствовала, как ее волосы нежно взъерошили.

Ох, Иззи…

Мамин голос впервые звучал грустно, казалось, она совсем не рада видеть Иззи. Девочка всмотрелась в туман и увидела сквозь серую пелену голубые-преголубые мамины глаза. Из них вытекли красные, словно капли крови, слезы.

Иззи, мне становится все труднее к тебе приходить.

Иззи запаниковала.

Но я иду так быстро, как только могу!

Она снова это почувствовала – мягкое прикосновение маминой руки в прохладе бриза.

Иззи, дорогая, остановись. Ты не можешь пойти за мной.

Глаза Иззи защипало от слез, и вскоре из-за них она уже ничего не видела. Она заморгала, стряхивая слезы. Туман уплывал от нее. Она побежала за ним, вслед за бледным облаком к краю озера.

Мама, не уходи, в этот раз я буду хорошей, обещаю… я буду хорошей. Я приберусь в своей комнате, буду чистить зубы и ложиться в постель без звука… мама, ну, пожалуйста…

Но вот на поверхность воды упал солнечный свет, прорезал туман, и вот уже от него ничего не осталось. Иззи опустилась на колени на холодный галечный берег и заплакала.

Ник, тяжело ступая, вышел из спальни. На то, чтобы надеть форму, у него ушла целая вечность, а застегнуть воротник оказалось просто невозможно. Опираясь для надежности одной рукой о стену, он двинулся по коридору. Потом стал спускаться по лестнице, цепляясь за гладкие перила, каждый шаг давался ему с трудом. Казалось, его тело стало хрупким, как лист зимой. По его лбу и спине стекал холодный пот. То, что ему удалось спуститься до последней ступеньки и при этом он не упал, можно было считать чудом. Все еще держась мертвой хваткой за перила, он помедлил, втягивая воздух и пытаясь справиться с подступающей тошнотой. От усилия у него даже слезы на глазах выступили. Он заморгал, тошноту удалось побороть.

Когда Ник снова открыл глаза, он заметил, какие перемены произошли в его доме. В камине из серого речного камня плясал огонь, два кожаных кресла блестели, начищенные, теперь они стояли напротив дивана, между ними радовал глаз теплым красновато-коричневым цветом дерева кофейный столик. На столе в кувшине для воды стояли белые цветы в обрамлении листьев папоротника.

Ник часто мечтал о такой вот комнате, только еще наполненной смехом, а не мрачным молчанием и внезапными вспышками раздражения, как это было у Кэти. Тяжело вздохнув, он отошел от лестницы.

И тут он увидел Иззи. Она стояла у широкого окна, выходящего на озеро, солнечный свет создавал ореол вокруг ее головки. В одно мгновение время словно отмоталось обратно, Иззи предстала перед ним такой, какой она была когда-то, – фарфоровой куколкой в красивой одежде с атласными лентами в косичках. Она посмотрела на него широко раскрытыми глазами.

– Привет, Иззи! – Ник попытался улыбнуться. – Классно выглядишь.

Она заморгала и не двинулась с места.

Ник облизнул сухие губы, по его виску скатилась капелька пота. В эту минуту из кухни деловито вышла Энни с дымящимся кофейником и блюдом, накрытым крышкой. Увидев Ника, она остановилась.

– Ник! Как чудесно, что ты можешь позавтракать вместе с нами!

При мысли о завтраке его желудок взбунтовался.

– Иззи, проводи своего папу в солнечную комнату, я накрыла стол там. Пойду поставлю еще один прибор.

По-видимому, Энни не догадывалась, как ему плохо. Она продолжала сновать между кухней и солнечной комнатой и все говорила и говорила, о чем – Ник понятия не имел. Ее щебет вился вокруг его головы, как мошкара.

– Энни, я не…

– Иззи, – Энни его не слушала, – пойди и помоги своему папе. Он не очень хорошо себя чувствует.

И она снова исчезла в комнате. Когда Ник и Иззи остались одни, Иззи неуверенно посмотрела на отца широко раскрытыми глазами.

– Иззи, мне не нужна помощь, – сказал он. – Со мной все хорошо, правда.

Она продолжала молча смотреть на Ника, потом медленно двинулась к нему. Ник думал, что она пройдет мимо него, но в последнюю секунду она остановилась и снова посмотрела на него снизу вверх. Ему было невыносимо видеть в ее глазах страх, а чертова черная перчатка на ее руке его просто убивала. Энни была права, он должен быть хорошим отцом. Хватит пить, чтобы притупить воспоминания и горечь собственных неудач, он должен заботиться о своей малышке. Чувствуя себя неловко и неуверенно, Ник улыбнулся дочери:

– Пошли, Иззи-медвежонок.

Он осторожно взял ее за руку, которая была без перчатки, своей большой рукой. Вместе они пошли в солнечную комнату, Ник постарался подстроиться под шаг ребенка. Между ними висело печальное молчание дочери, которая больше не говорит, и отца, который не знает, что сказать.

Когда они вошли, Энни удовлетворенно кивнула. Солнечная комната была похожа на картинку в женском журнале. Голубая скатерть на столе и в центре – зеленые ветки кизила в керамической вазе. На тарелках лежала яичница-болтунья и оладьи, рядом стояли стаканы с молоком и апельсиновым соком.

– Садитесь завтракать, – сказала Энни. Она помогла Иззи сесть и подвинула ее стул к столу.

Ник сел, стараясь не шевелить головой, в которой гремели барабаны, и проговорил:

– Мне только кофе. Я себя хре… – Он покосился на Иззи. – Я себя неважно чувствую, голова болит.

Взглянув на Иззи, Ник понял, что она все знает про папины «головные боли». На него накатило острое чувство вины перед дочерью. Он потянулся к стакану с апельсиновым соком, но задел рукой вазу и опрокинул ее. Вода брызнула во все стороны, зеленые ветки упали в яичницу, ваза с громким стуком рухнула на пол.

– Дерьмо! – простонал Ник, зажмурившись, и обхватил голову руками.

– Да ну, не стоит из-за этого переживать, неприятности случаются со всеми, правда, Иззи?

Энни взяла тряпку и стала вытирать лужи. Ник повернулся к Энни, уже собираясь сказать, что ему надо убираться отсюда к чертовой матери, но ее взгляд его остановил. Она смотрела на него с такой надеждой, что он просто не мог ее разочаровать. Энни ободряюще улыбнулась ему и положила на свою тарелку яичницу и такую гору оладий, что даже для лесоруба это было бы многовато. Ник, пытаясь скрыть неловкость и стараясь не думать о головной боли, спросил Энни:

– И ты собираешься все это съесть?

Энни засмеялась:

– Я же из Калифорнии, я пятнадцать лет не ела яиц, а в последнее время у меня волчий аппетит, я все время хочу есть.

Она полила гору оладий сиропом и начала есть, при этом она не переставала разговаривать.

Ник обхватил большую кружку с кофе трясущимися руками. Когда дрожь унялась, он поднес кружку ко рту и с удовольствием отпил. Горячий кофе немного взбодрил его и слегка притупил головную боль. Он откинулся на спинку стула и расслабился под успокаивающий звук голоса Энни. Через некоторое время он приступил к еде. А Энни продолжала что-то рассказывать, смеялась, будто они были семьей, которая привычно завтракает по утрам на кухне. Хотя за столом сидела молчаливая исчезающая девочка и ее страдающий от похмелья отец, Энни вела себя так, будто в этой семье никаких проблем не было.

Ник не мог отвести глаз от Энни. Каждый раз, когда она смеялась, его пронзало желание, а потом он вдруг попытался вспомнить, когда же он сам смеялся или когда смеялась Иззи и когда в последний раз у них была причина для смеха и для радости.

– Я подумала, хорошо бы нам сегодня всем вместе пойти в магазин и купить кое-что для сада, – бодро проговорила Энни. – Сегодня подходящий день для того, чтобы заняться садом и цветами. Если мы возьмемся за дело втроем, то успеем сделать многое.

Сад. Ник вспомнил, как раньше ему нравилось работать во дворе. Сажать луковицы, подрезать ветки, срезать отцветшие розы с колючих кустов. Он любил наблюдать, как растение, которое сам посадил, поливал, лелеял, растет. Его всегда радовали почки на деревьях и кустарниках, но в этом году он даже не заметил, когда они появились. Ник видел только голое тоненькое вишневое деревце, которое он посадил после похорон Кэти.

– Иззи, как ты думаешь, – нарушила молчание Энни, – стоит разрешить твоему папе нам помочь?

Иззи взяла ложку двумя пальчиками – двумя, которые у нее только и остались, как считала малышка, – и взмахнула ею так сильно, что стукнула по столу.

– Это означает, Ник Делакруа, что твоя дочь с удовольствием поработала бы с тобой в саду. Может она на тебя рассчитывать? – спросила Энни.

Ник и не надеялся на то, что достаточно будет нескольких слов, сказанных за завтраком, и все станет как прежде. Но он уже не был настолько наивным. Он знал, что его согласие может стать всего лишь еще одним обещанием человека, который не выполняет их.

12

Ник сидел в патрульной машине. За шестью кварталами на окраине города поднималась сказочным великаном гора Олимпус, ее заснеженная вершина касалась набухшего серого подбрюшья неба. По тротуару холодный ветер гнал листья. Город, как, впрочем, и всегда, казался заброшенным, неприютным и словно обтрепанным по окраинам. Вдалеке из фабричной трубы поднимался белый дым, распространяя вокруг характерный резкий запах.

Когда-то Ник любил ходить по этим улицам. О знал о людях, которых поклялся защищать, все: когда их девушки выходили замуж, а сыновья готовились к бар-мицве, когда старики переезжали в дома престарелых и когда дети шли в школу. Он всегда гордился тем, что делает свою работу хорошо, он твердо знал, что, патрулируя город, он выполняет свой долг и обеспечивает спокойную жизнь его жителей.

Ник отдавал себе отчет в том, что в последнее время выпустил из рук все, что было для него важно когда-то, но мысль о том, что он снова должен будет о ком-то заботиться, ввергла его в панику. Что, если он снова подведет Иззи? Ей нужно от него многое, его маленькой девочке с карими глазами, а у него со временем появилась отвратительная черта – подводить тех, кого он любил, хотя он и боролся с собой. Это он виноват, что Иззи исчезает, он виноват, что она не чувствует себя любимой, не чувствует себя в безопасности. Если бы он был сильнее, он мог бы помочь ей пережить потерю, но он ни черта не сделал. Да что там, он не мог помочь даже самому себе и, что и говорить, не помог и Кэти. Вернуться к себе прежнему будет нелегко, но Энни права: времени у него не осталось, он должен взять себя в руки ради дочери, ради себя самого. Впервые за несколько месяцев в душе Ника шевельнулась надежда.

Ник вышел из машины. Дав себе слово больше не искать себе оправданий, он слился с толпой горожан, отправившихся за покупками. Со всех сторон вокруг Ника люди двигались, заходили в магазины, выходили с пакетами и свертками. Улицы были наполнены звуками каждодневной жизни – гудками машин, хлопаньем автомобильных дверок, звоном монет, бросаемых в счетчики для парковки. Каждый, кого он встречал на своем пути, говорил: «Привет, Ник» – и следовал дальше своей дорогой, и с каждым приветствием у Ника крепло ощущение, что он возвращается к жизни. Это было почти как в прежние времена, до смерти Кэти. Тогда, когда его форма всегда была вычищенной, рубашки накрахмаленными, а руки никогда не дрожали. Он проходил мимо магазинов, скользя взглядом по витринам. В витрине магазина детской одежды он увидел красивое розовое платье. Именно то, что нужно его Иззи. Ник толкнул дверь магазина, над его головой звякнул колокольчик.

Сьюзен Фрейм, удивленно охнув, выскочила из-за кассы и, размахивая руками, устремилась к Нику, как атакующий бык.

– Боже правый, кого я вижу!

Ник усмехнулся:

– Привет, Сьюзен, давно не виделись.

Она хлопнула его по плечу и засмеялась, так что ее тройной подбородок затрясся.

– Ты здесь сто лет не был!

– Ну да…

– Как поживаешь?

– Лучше. Я видел в витрине платье для моей девочки…

Сьюзен сложила ладони:

– О-о, это прекрасная вещица, как раз для мисс Изабеллы. Сколько ей сейчас?

– Шесть.

– О-о, небось она вымахала. Я не видела ее с тех пор, как Кэти…

Сьюзен замолчала, взяла его за руку и повела через магазин. Нескончаемый поток ее слов действовал на Ника на удивление успокаивающе, и он расслабился. Он не вслушивался в ее слова, Сьюзен это понимала, но продолжала трескотню. Она почувствовала, что для него прийти сюда – большое событие. Она сняла платье с вешалки. Оно было из хлопковой ткани в розовую и белую клетку с белой кружевной нижней юбкой, с кокеткой, украшенной мелкими розовыми и белыми вышитыми цветами. Нику это платье почему-то напомнило сад Кэти.

Ники, иди сюда, посмотри, тюльпаны проклюнулись…

Воспоминание ошеломило его, как удар. Он поморщился и прикрыл глаза. «Не думай о тех цветах, вообще о ней не думай!»

– Ник? Тебе плохо?

Нетвердой рукой Ник достал из кармана брюк двадцатку и бросил ее на прилавок.

– Все в порядке, Сьюзен, платье отличное. Можешь его красиво упаковать?

Сьюзен что-то ответила, но он не слушал. Он мог думать только о том, как выпьет виски в таверне Зоуи. Совсем немного, только для того, чтобы унять дрожь в руках.

– Вот, Ник, держи.

Казалось, прошла всего секунда, а Сьюзен снова стояла рядом, протягивая ему сверток из фиолетовой бумаги. Ник облизнул сухие губы и попытался улыбнуться. Сьюзен тронула его за плечо:

– Ник, с тобой правда все в порядке?

Он кивнул, хотя даже это простое действие далось ему с трудом.

– Я в порядке. В порядке. Спасибо.

Он взял сверток, толкнул стеклянную дверь и вышел на улицу.

Начался дождь, на лицо Нику упали крупные капли. Он с тоской посмотрел в сторону таверны Зоуи.

Нет! Он не пойдет в ту сторону. Он закончит обход и поедет домой. Его ждут Иззи и Энни, он не должен их разочаровывать. Ник глубоко вздохнул, расправил плечи и пошел дальше по улице, положив руку на рукоятку дубинки. С каждым шагом походка его становилась более уверенной.

Ник сел в машину, прячась от сильного дождя. Он протянул руку за рацией, но, прежде чем он успел что-нибудь сказать, поступил вызов. Домашнее насилие на Олд-Милл-роуд.

– Черт!

Ник ответил на звонок, включил сирену и помчался из города.

Он понял, что дело плохо, как только подъехал к жилищу Уиверов. Сквозь деревья и пелену дождя были видны вспышки красных и желтых мигалок.

Домик Уиверов был окружен машинами, здесь были две полицейские машины и «скорая помощь». Ник резко затормозил и выскочил из автомобиля. Первым, кого он увидел, был капитан Джо Нейшен, человек, который много лет назад дал Нику кров. Джо выходил из фургона, сокрушенно качая головой, отчего его черные с проседью волосы, заплетенные в косички, нелепо подрагивали. Он заметил Ника на другой стороне опушки.

– Джо, что там? – запыхавшись, выдохнул Ник вместо приветствия.

Капитан положил на локоть Ника крупную руку с выступающими венами.

– Николас, не ходи туда.

– Но как же…

– Ты ничего не можешь сделать. Никто не может.

Ник не послушался Джо и побежал прямо по лужам. Под ударом его ноги дверь распахнулась и с грохотом ударилась о стену.

Внутри фургона было несколько человек, они осматривали ковровое покрытие в поисках улик. Ник протиснулся мимо них и вошел в спальню. Салли лежала на кровати, ее цветастое платье было высоко задрано, лицо в кровавых подтеках было так разбито, что Салли было трудно узнать. Кровь темнела на платье и на смятых серых простынях.

Ник застыл на месте. У него было такое ощущение, что это его тело разбито. Он раскачивался, как старая сосна на ветру, и не мог остановиться. Его вдруг отбросило в другое время, в другое место, где когда-то ему вот так же пришлось опознавать безжизненное тело.

– Проклятье, Салли… – прошептал он хриплым, прерывающимся голосом.

Ник подошел ближе, опустился у кровати на колени и отвел с лица Салли волосы с запекшейся на них кровью. Ее кожа была еще теплой, и казалось, что она вот-вот проснется, улыбнется и скажет, что ничего страшного не произошло.

– Сэр, не дотрагивайтесь до нее, – сказал кто-то. – Улики…

Ник отдернул дрожащую руку и неловко поднялся на ноги. Ему хотелось одернуть ее платье, оказать ей хотя бы эту последнюю услугу, но он не смог. Никто больше не мог сделать ничего, что имело бы значение для Салли. Теперь пришло время детективов, фотографов и патологоанатомов.

Ничего не видя перед собой, он повернулся спиной к кровати и, спотыкаясь о разбросанные вещи, вышел под дождь. Все выглядело точно так же, как десять минут назад, но ощущалось совершенно иначе.

К нему подошел Джо и потянул его в сторону. У Ника возникло странное ощущение, как будто он перенесся на много лет назад, когда Джо встретил его, замерзающего пятнадцатилетнего мальчишку, на автобусной остановке в Порт-Анджелес.

– Ник, ты ничего не мог сделать. Она не принимала нашу помощь.

Ник чувствовал, как силы уходят из него медленно и неумолимо. К нему вернулись, казалось бы, глубоко похороненные образы другой, не такой уж давней ночи, окрашенные кровью, смертью и трагедией. Он убегал прочь от этих образов восемь месяцев, спрятал их глубоко в подсознании, но теперь они вернулись и уничтожали его.

– Это слишком, – сказал он, качая головой. – Слишком для меня.

Джо похлопал его по спине.

– Иди домой, Николас. Иди домой к девочке, которая тебя любит, к своему прекрасному дому на озере и забудь об этом.

Не в состоянии двинуться с места, Ник стоял под дождем. Сейчас ему могло помочь только одно.

Ник не вернулся к ужину.

Энни пыталась отвлечь Иззи, старательно изображая оживление и веселье, но понимала, что ей не удалось обмануть малышку. Иззи ни на что не реагировала – ни на тесто для печенья, ни на шутки Энни. Девочка не отрывала глаз от окна.

Энни села на веранде в кресло-качалку, посадила Иззи к себе на колени и стала ее укачивать, гладя по шелковистым волосам и тихо напевая. Она чувствовала, как детское тельце вздрагивало, а вздохи Иззи рвали ее сердце.

– Иззи, папа скоро приедет, – мягко сказала она, моля Бога, чтобы это было так. – Он тебя очень любит.

Иззи не шелохнулась и не ответила.

– Иногда взрослые бывают растерянны, так же как дети. И твоему папе сейчас плохо. Он не может понять, где его место, но, если мы наберемся терпения и дадим ему время, думаю, он разберется. Трудно быть терпеливой, правда? Особенно когда ждать больно.

Энни смолкла, закрыла глаза и откинулась на спинку кресла, слушая ритмичное поскрипывание качалки и перебор капель дождя по крыше веранды. Наконец она сказала, наверное, больше для себя, чем для молчаливого ребенка:

– Иззи, он тебя любит. Я точно знаю, как сильно он тебя любит.

Не сразу Энни поняла, что Иззи издает звуки, имитирующие стук дождевых капель по крыше веранды.

Энни улыбнулась – Иззи пыталась найти дорогу обратно.

Иззи почувствовала, что в ней снова зарождается визг. Он был где-то глубоко внутри ее, в том темном месте, где живут страшные сны. Каждый раз, когда она закрывала глаза, она видела свою маму и вспоминала, что мама говорила ей: «Ты не можешь пойти за мной… не можешь пойти за мной… не можешь пойти за мной…»

А что, если это правда? И даже если она исчезнет в тумане, то все равно не сможет найти маму? С губ Иззи сорвался короткий тихий звук, похожий на всхлип.

Иззи испугалась. Это была одна из тех ночей, когда она просыпалась с мокрым от слез лицом. Ей все снился тот доктор, дяденька с острым носом и в толстых очках, который строго сказал, что она должна разговаривать, а иначе она не сможет оправиться от потери матери. Эти взрослые слова, которые она не поняла, ее очень испугали. И самые последние слова, которые она сказала тому доктору: «Я не хочу никуда отправиться от мамы. И я ее не потеряла».

Иззи дрожала как в лихорадке. Она не хотела визжать. Она откинула одеяло, выскользнула из кровати и босиком подошла к закрытой двери. Здесь она остановилась и посмотрела на свою руку, на всю эту пустоту вокруг большого пальца и указательного. Ей вдруг захотелось, чтобы она перестала исчезать, чтобы она могла просто протянуть руку, схватиться за круглую дверную ручку и повернуть ее. Иззи вздохнула и стала поворачивать ручку двумя пальцами. На это потребовалось время, но в конце концов она смогла открыть дверь. Она высунула голову в темный коридор.

Папина комната находилась слева, через три двери от детской, но Иззи знала, что папы там нет. Она слышала, как Энни разговаривала с Лерлин. Они думали, что она ушла, но она осталась, спряталась в углу и слушала. Ее папа был в плохом месте, в том месте, после которого от него пахнет сигаретами, хотя он не курит, из этого места он приходит домой с чужими глазами и громко захлопывает за собой дверь спальни, и еще у него становится странная походка.

Иззи прокралась по коридору к лестнице и посмотрела вниз. На диване спала Энни. Энни, которая держала Иззи за руку и расчесывала ее волосы и вела себя так, как будто совсем не важно, что она не разговаривает. Энни, которая хочет снова оживить мамин сад. Иззи медленно спустилась по лестнице. Она шла босиком, а ступеньки были холодные, но ей было все равно. Как только она стала двигаться, ей сразу стало лучше, визг уполз обратно в свое темное место. Иззи вдруг захотелось что-нибудь сказать, может быть, позвать Энни по имени, но у нее так давно не возникало желания заговорить, что ощущение было странным. Она даже не помнила, как звучит ее голос.

Иззи на цыпочках подошла к дивану. Энни спала, во сне ее рот приоткрылся, ее короткие волосы с одной стороны примялись, а с другой стояли торчком. Иззи не знала, что делать. Когда она была маленькая, всякий раз, когда ей бывало страшно, она забиралась в кровать к маме и папе, и там ей было хорошо и тепло. Бывало, мама прижимала ее к себе, подтыкала одеяло, и Иззи засыпала.

Энни во сне всхрапнула, потянулась и подвинулась, оставив на краю дивана свободное место. Как раз для Иззи.

Иззи осторожно откинула край колючего синего одеяла и тихонько легла на диван. Некоторое время она лежала на боку неподвижно, едва дыша. Она боялась, что Энни проснется и велит ей вернуться в детскую, но она не хотела оставаться одна в своей комнате. Там она боялась темноты.

Энни снова издала какой-то тихий звук и перевернулась на бок лицом к Иззи.

Иззи затаила дыхание.

Энни бережно обняла ее одной рукой и притянула ближе к себе.

Иззи почувствовала, что она будто оттаивает. Впервые за несколько месяцев ей, казалось, стало легко дышать. Она прильнула к Энни, пристроилась рядом с ней так, что они стали лежать, как две ложки, вложенные одна в другую. И с тихим счастливым вздохом закрыла глаза.

Рано утром Энни проснулась и почувствовала запах детского шампуня и маленькое теплое тело, прижавшееся к ней. Это напомнило ей давние времена и другого ребенка, девочку, которая выросла и уехала далеко. Энни нежно погладила Иззи по голове и поцеловала ее маленькое розовое ушко.

– Спи спокойно, принцесса.

Иззи придвинулась ближе и ответила Энни тихим звуком, таким тихим, что она могла бы его не услышать, если бы они были на улице, или если бы шел дождь, или она бы с кем-то говорила. Иззи засмеялась во сне.

Энни посмотрела на часы на каминной полке. Половина шестого утра. Очень осторожно, чтобы не разбудить Иззи, она откинула одеяло и встала с дивана. Утренний воздух был холодным, она обхватила себя руками, подошла к окну и посмотрела на озеро. Рассвет уже нарисовал розовые мазки на темных верхушках деревьев.