Текст книги "Истории медсестры. Смелость заботиться"

Автор книги: Кристи Уотсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

* * *

Позже у нас было запланировано групповое занятие, на которое приглашают Аву, как обычно. У меня есть задача слушать и записывать все, что говорят, в большой черный дневник. Писарь – имя нарицательное, которое мы даем медсестре, фиксирущей информацию в режиме реального времени. Мы находимся в отделении психического здоровья, в кабинете с табличкой «Конфиденциальная встреча», приклеенной скотчем к окошку в двери, и все сидим на колючих шерстяных стульях. Я до сих пор чувствую шипение горле из-за того, что сдерживала смех. Я проглатываю его. Лайф заменил свой парик. Ава снова молчит. Я фиксирую каждый вопрос от Лайфа и команды о том, чувствует ли Ава побочные эффекты своего лекарства или какие-либо другие симптомы болезни. Я готова аккуратно записать каждый ответ безупречным почерком. Но потом смотрю вверх. Сначала замечаю, как Ава закрывает рот, будто держит что-то в себе. Затем прослеживаю ее взгляд. Надетый на скорую руку парик Лайфа соскользнул набок. Врач кивает, и парик съезжает еще немного. В комнате с каждым вопросом и последующим ободряющим кивком Лайфа становится все жарче и жарче.

«Как давно ты себя так чувствуешь?», «Ты знаешь, где ты?», «Ава, мы бы хотели обсудить это, но ты должна нам помочь», «Я знаю, что это сложно, но попробуй поговорить с нами».

Ава сжимает губы еще сильнее. Она кладет руки ладонями на стол и опирается на них. Парик Лайфа вот-вот свалится. Я снова сдерживаю смех, пока не становится больно, я прижимаю ноги к земле, как Ава прижимает руки к столу.

Я все это вижу. Ее хаос и ее юмор. Она смотрит прямо на меня, и я знаю, что она видит то же самое во мне. В комнате огромный дисбаланс сил, и ситуация ужасна. Ава должна веселиться со своими друзьями, начиная взрослую жизнь с приключений, любви, надежды и свободы. Вместо этого она застряла в больнице, серьезно болея. Но когда она в конце концов открывает рот, из него вырывается смех. Правильно ли смеяться над чьей-то внешностью или нет, но я не могу не найти красоту в этом звуке. Лайф наклоняется вперед, и его парик сползает до бровей. Но Ава не смотрит на него. Вместо этого она смотрит прямо на меня. Одинокая слеза скатывается по моей щеке. Ава видит, как я отчаянно хочу присоединиться к ней. Лайф переводит взгляд с Авы на меня, потом снова на нее, сбитый с толку тем, что мы явно находим забавным. Мы концентрируемся друг на друге, две молодые женщины, и я, наконец, больше не могу сдерживаться.

Хомяк по имени Бэтмен

У моей дочери показательная истерика. Точно так же, как больной ребенок каким-то образом подавляет свои симптомы на приеме у врача и демонстрирует ему свое безупречное здоровье, так и моя благовоспитанная дочь превращается в дьяволенка, как только в дверь звонит наш социальный работник. Она задерживает дыхание и бьет кулаками по земле, а когда входит Дипа, начинает задыхаться, биться головой о пол и кричать.

– Развлекаетесь? – Дипа пытается нас успокоить, но это нелегко.

Я слишком широко улыбаюсь и бросаю взгляд на свою дочь, явно говорящий: «Ради бога, перестань кричать». Дипа, конечно же, его замечает. Я становлюсь на колени около дочери и нежно глажу ее по спине, напевая при этом песню, которая, как я знаю, ей нравится. Она любит петь. Она любит музыку, но детским песням предпочитает рок. Она часами танцует и играет на воображаемой гитаре под Rolling Stones, Kings of Leon и Guns N’ Roses. Дочь терпит меня только потому, что я напеваю колыбельную. На секунду она немного успокаивается, ее дыхание замедляется, и я думаю, что выиграла. Но моя дочь сообразительна даже в свои три года и чувствует мою тревогу. Она впитывает атмосферу в комнате кожей. Все дети могут делать это со своими матерями. Умные дьяволята.

Она бьет меня по руке и, хотя все еще не научилась четко говорить, кричит слово «негодник» во весь голос. Несмотря на все мои усилия сохранять самообладание и спокойствие, ее крик проносится сквозь меня и что-то внутри зажигается. Я краснею и не могу скрыть своего гнева, когда говорю сквозь стиснутые зубы:

– Прекрати это сейчас же, – и выношу ее из комнаты.

Я сажаю дочь на лестницу, на ее «ступеньку для непослушных», и пытаюсь дышать.

– Ты останешься здесь и подумаешь о своем поведении целых три минуты.

Потом я возвращаюсь к Дипе, все еще дрожа.

– Мне так жаль. Мне так жаль. Я не знаю, почему она так себя ведет.

Но Дипа меня почти не слышит, так как дочь завыла по-волчьи. Ненадолго останавливается и несмотря на то, что говорит она еще так себе, ей удается четко спеть начало своей любимой песни Kings of Leon «Sex on Fire».

Домашние инспекции – это часть процесса усыновления. Социальный работник посещает вас в течение нескольких месяцев, чтобы изучить каждый аспект жизни. Это невероятно нервно, ведь все упирается в то, какую оценку он или она даст. И это не ограничивается самими потенциальными родителями.

Дипа планирует поговорить со всеми, кто сыграл хоть малейшую роль в нашей жизни, от наших бывших партнеров до наших детей, работодателей, банков. От этого процесса никуда не скрыться. Самые темные секреты будут раскрыты, взвешены и оценены. Дипа постоянно уверяет меня, что они не ищут идеальных родителей, потому что таких не существует. Но она также говорит, что социальные работники должны быть уверены, что мы можем дать ребенку исцеляющее воспитание, потому что у всех усыновленных детей есть особые потребности в той или иной форме, даже если их берут в семьи с самого рождения: «Детям с дополнительными потребностями нужны сверхустойчивые родители».

Я продолжаю думать о 20 % детей, которые, как я узнала, снова попадают в детские дома, потому что их приемные родители не справились, потому что ущерб, нанесенный ребенку, был слишком велик.

– Никогда не знаешь, как проявится травма у ребенка. И нет большей травмы, чем потеря родной матери. Ничего в мире с этим не сравнится.

Я киваю. Но я не согласна. Думаю обо всех семьях, о которых мне когда-либо приходилось заботиться. Чудовищно их горе, если умирает ребенок, это невыразимая, немыслимая трагедия. Я представляю свою бабушку и фотографию ее сына, последнюю его фотографию перед смертью в возрасте четырех лет. Под изображением стро́ки, не знаю чьи, но мне всегда нравились:

Бог забрал нашу радость,

Поместил наш бутон среди его цветов,

Забрал ребенка, которого Он нам одолжил,

Забрал в лучшее место.

Я знаю, что моя бабушка так и не оправилась от потери ребенка, и это навсегда оставило огромную дыру в сердце нашей семьи. Она уже пожилая женщина, но не проходит и дня, чтобы бабушка не скучала по своему сыночку. Я стараюсь перестать думать об этом и сосредоточиться на радостной возможности любить еще одного ребенка. Но я не могу перестать думать о биологических матерях и о той боли, которую они должны испытывать, потеряв дитя, какими бы ни были обстоятельства. Я пытаюсь выключить этот страх, забыть его. Но он сидит где-то под ребрами. Иногда я просыпаюсь ночью и думаю о том, что ребенку невозможно оправиться от травмы усыновления. Я знаю, что это значит. Я видела это на работе. И я слышала об этом, особенно от своей мамы.

* * *

Мама, научившая меня языку милосердия, сама учится на социального работника по защите детей, а я все еще переживаю фазу трудного подростка. Я слоняюсь по паркам с друзьями, курю и пью джин-тоник. Мне бы самой не помешал социальный работник. То, что мама хочет работать с младенцами, детьми и подростками, меня не удивляет. Она мягкая, нежная и полная любви. Мама много лет была няней и всегда находилась в окружении детей. Но я никогда не представляла, что она может быть жесткой – качество, которое, безусловно, необходимо социальным работникам. Когда она наконец получила квалификацию и начала работать днями и ночами, в будни и по выходным, в ней что-то поменялось. Она устала, понятное дело, но тут скрыто и нечто иное, более глубокое. Она выглядит преследуемой. Она перестает спать. Годы спустя она объясняет мне свой недостаток сна, а еще позже я начинаю пытаться понять все, чему она была свидетелем. Но я никогда не пойму. Не до конца.

Социальную работу, как и сестринское дело, почти невозможно представить со стороны. Сколько раз моя мама узнавала, что дети находятся в небезопасной ситуации, но из-за нехватки ресурсов ничего не могла с этим поделать? Сколько раз она, должно быть, совершала рутинный визит и уходила, зная, что над ребенком жестоко издевались или оставляли без должного внимания, просто потому, что ей некуда было его пристроить. Скольким биологическим матерям, которые отчаянно пыталась защитить своих детей и не отдавать их под опеку, сочувствовала моя мама? Она никогда не рассказывает подробностей о своей работе. Но я понимаю ее затравленный взгляд и восхищаюсь тем фактом, что, несмотря на все, что видела, она продолжает делать свою работу, почти не получая благодарности. Потому что, как она всегда говорит, дети – самые важные из всех людей. И я понимаю, сколько в моей маме твердости. Она самый добрый и сильный человек, которого я знаю. Мы обговариваем с ней каждую деталь. Я хочу пойти на усыновление с широко открытыми глазами. Мама выслушивает все мои опасения по поводу травмы усыновления, а затем напоминает о самом главном: травма от пребывания в семье, которая не может защитить и обеспечить своего ребенка, намного-намного хуже.

* * *

Детский онкологический дневной стационар оформлен максимально жизнерадостно: на стенах на уровне детских глаз нарисованы тропические птицы, рядом слоны и жирафы, а также буйвол, больше похожий на корову и непонятно как здесь оказавшийся. Здесь стоит телевизор, показывающий мультфильмы, и игровая площадка с игрушками и книгами, одну из которых жует малыш, одетый в миниатюрную больничную рубашку. Кажется, он может двигать только одной стороной тела. Женщина – возможно, его мама – сидит на пластиковом стуле и смотрит в окно.

Я следую за Полли в процедурный кабинет. Полли быстрая. Меня всегда впечатляло, насколько она спокойна и оптимистична, несмотря на то, что работает в детской онкологии. Но сегодня она не улыбается. Она закусила губу, будто вот-вот расплачется, и тревожно заламывает руки. Процедурный кабинет очень похож на кабинет поликлиники: узкая кушетка, пара полупрозрачных занавесок, шкаф с пластиковыми контейнерами с различными канюлями, флаконами с кровью, стерильными полосками, марлевыми салфетками и ватой.

На кровати лежит девочка-подросток, на шее у нее толстый красный след. Она явно взволнована и ругается с врачом, который сидит рядом и держит ее за руку. У нее стоит катетер Хикмана, по которому вводят химиотерапевтические препараты. Она худая и вся в синяках.

– Ее зовут Индия, – говорит мне Полли. – Она была госпитализирована с ОМЛ и пыталась задушить себя. Ее приемный опекун уже в пути.

ОМЛ, острый миелоидный лейкоз, – это раковая опухоль, поражающая преимущественно лейкоциты. Эти клетки крови помогают бороться с инфекцией и обычно вырабатываются в костном мозге упорядоченным и контролируемым образом, а затем созревают. При лейкозе этот процесс выходит из-под контроля, и клетки продолжают делиться в незрелом виде. Этот вид рака чаще встречается у детей, чем у взрослых. Но даже не рак стал причиной срочной госпитализации Индии.

– Привет, Индия, – я сажусь с другой стороны от нее, и доктор отпускает ее руку. – Я Кристи. Одна из медсестер.

Она начинает ругаться. Я обнимаю ее, но она отталкивает меня. Доктор, женщина, которую я не узнаю, встает.

– Я буду там, – говорит она, кивая в сторону медпункта, где стоит несколько компьютеров. – Ее нужно госпитализировать. Мы просто не знаем куда.

– Я никуда не хочу! – кричит девочка. Она поворачивается ко мне. – Я хочу домой!

– Ну, похоже, твой опекун уже в пути, – говорю я. – Я не думаю, что ты сможешь пойти домой сегодня, но, когда она придет сюда, Полли, я уверена, мы вместе с вами обеими составим план. Очевидно, ты неважно себя чувствуешь, – я указываю на след на шее.

Я уже вижу, что ей не нужна интенсивная терапия. Она в сознании и говорит связно. Качество голоса говорит мне о том, что у нее чистые и функционирующие дыхательные пути, а частота дыхания находится в пределах нормы. Но ей нужен индивидуальный уход, и отправлять ее домой небезопасно. Ей требуется медсестра, специализирующаяся равно на психическом и физическом здоровье. Как и все медсестры.

– Ты уже знаешь про меня? – спрашивает она.

– Только то, что мне сказала Полли, – я качаю головой.

– Я повязала ремень на шею, – говорит она, указывая на красную линию, и резко начинает кричать и биться головой о стену. – Я просто хочу умереть!

Шишка на голове появляется почти моментально. Я зову на помощь. Пытаюсь удержать Индию, но она отмахивается от меня и кусает свой катетер Хикмана. Я кричу громче и снова нажимаю на аварийный звонок. Ее катетер идет прямо в крупный кровеносный сосуд, и если она прокусит его, то может истечь кровью и умереть.

– Перестань, Индия, – говорю я и снова зову на помощь.

Полли врывается обратно, за ней вбегает еще одна медсестра. Они берут Индию за руки (та уже так слаба, что не может сопротивляться) и сидят рядом, пока ее дыхание не замедляется.

– Очевидно, – говорит Полли позже, когда Индия не слышит, – ей нужен индивидуальный уход. Психиатрическая интенсивная терапия. Проблема в том, что психиатрическое отделение у нас не принимает детей, проходящих курс химиотерапии, а отделение интенсивной терапии не оборудовано для ребенка с проблемами психического здоровья. Мы обсудили все варианты госпитализации, но на сотни миль не оказалось ни одной свободной кровати, по крайней мере в ближайшие семьдесят два часа. Что же нам делать?

– Уж извините за такую проблему, – кричит Индия, – за мой рак!

Она кричит все громче и громче. Мимо проходит маленькая лысая девочка, толкая капельницу. Медсестра поторапливает ее. Но в этот момент она очень медленно поворачивает голову, ее глаза широко раскрыты. Я не удивлена. Я тоже чувствую страх. На Индию тяжело смотреть. Ее тело – это карта боли: у нее есть шрамы, порезы и синяки, а теперь еще и огромная шишка на голове. Но гораздо труднее видеть всю боль в глубине ее глаз.

Приемный опекун Индии – женщина по имени Эвелин – говорит, что у нее есть «двое других, к которым ей нужно вернуться», жалуется социальному работнику больницы, что больше не может справляться с Индией.

– Всю свою жизнь она провела в разных условиях: в других приемных семьях, в домах-интернатах, в психиатрических больницах. Она даже вернулась к биологической семье на несколько месяцев, и тогда все стало совсем плохо.

Она выглядит усталой, и ее лицо окаменело. Она слишком много видела.

– Некоторым детям нельзя помочь, – продолжает она. – Детские психические заболевания – чума нашего времени. Но поскольку мы не можем их вылечить, притворяемся, что их нет.

Я узнала, что Индия ела собственную рвоту, когда в возрасте двух лет ее нашли социальные работники. Ее родители употребляли героин, и в конечном счете квартира стала притоном, где, более чем вероятно, имело место сексуальное, физическое и эмоциональное насилие.

– Она пыталась сжечь мой дом, – говорит Эвелин, пожимая плечами. – Когда она впервые попала ко мне в 12 лет, она уже побывала в четырех других приемных семьях. Либо я, либо детский дом.

– Вы оставили ее? После этого? Вам не страшно, что она сделает это снова?

Эвелин снова пожимает плечами, но смотрит на Индию.

– Сомневаюсь, что она сделает это снова. Она не повторяется и любит меня удивлять.

Я смотрю на Эвелин, понимая, что она любит Индию. Как ни трудно любить девочку, у нее получается.

– Я не знаю, как ты это делаешь, – честно признаюсь я. – А еще и лейкоз. Это слишком жестоко. Невероятно.

Но Эвелин фыркает.

– Лейкоз – это наименьшая из ее проблем, – говорит она.

И я понимаю, что она имеет в виду.

– В схеме ее жизни рак – это ухаб на дороге. Если ты отпилишь себе руку, ты забудешь о своем раке, по крайней мере на время.

Сначала я ошибочно подумала, что Эвелин немного безразлична к Индии. Но я вижу, что она мудрая, любящая и жесткая одновременно. Такая мама и нужна Индии.

– Как вы думаете, ее когда-нибудь снова удочерят?

– Без шансов. Некоторые дети просто не могут жить в семье. Проблема в том, что пока они не попытаются жить в семье, никто этого не узнает.

– Никто не может мне помочь, – говорит Индия. И она не плачет, а смотрит на меня с такой тоской, что это мне приходится сдерживать слезы.

– Теперь ты готова? – спрашивает ее Полли.

Индия не кивает, но и не качает головой в отрицании. Может быть, так и надо. Я замечаю, что Эвелин не пытается утешить Индию, но, когда мы добираемся до процедурного кабинета, она садится рядом с ней, пока Полли чистит катетер. Они не говорят. Но Эвелин достает из сумочки немного лака для ногтей, и Индия протягивает руку, не глядя на нее.

Один за другим Эвелин красит ногти Индии в темно-синий. Она делает это с большой концентрацией, в полной тишине. Затем дует на них, долго, даже после того, как они явно высохли. Нежно. Затем она напевает песню. Индия смотрит прямо на Эвелин своими грустными глазами, и между ними мелькает что-то прекрасное. Я вижу решимость на лице Эвелин. Смелость заботиться.

Конечно, даже в стабильной, заботливой и любящей биологической семье у детей могут быть ужасные психические заболевания. Число таких детей и подростков постоянно растет. Ни один родитель не может гарантировать, что их ребенок не перенесет психотравму и не погибнет из-за этого, какими бы предупредительными они ни были.

* * *

Оливии было всего 6 лет, когда она перестала завтракать. Учителя начальной школы забили тревогу, когда девочка начала регулярно падать в обмороки: ее направили к школьной медсестре, одной на несколько школ. Они заметили, что Оливия выбрасывает бутерброды, а на переменах бегает, но не так, как другие дети. Вместо того, чтобы играть с одноклассниками, девочка бегает кругами. Ее родителей вызывают в школу, но они не слишком обеспокоены: в конце концов, какой шестилетний ребенок не бегает и не придирается к еде?

Однако Оливия сильно потеряла в весе. Школьная медсестра говорит родителям, что хотела бы направить девочку в группу CAMHS: Службу охраны психического здоровья детей и подростков, которая работает с любым ребенком или подростком, нуждающемся в эмоциональной или психической поддержке. Здоровье Оливии ухудшается, пока ее имя стоит в длинном списке ожидания: ее колени становятся самой широкой частью ног, а плечо можно спокойно обхватить двумя пальцами. Когда ей исполняется 7 лет, ее экстренно госпитализируют: девочка серьезно больна. Размеры ее головы непропорционально велики, а кожа полупрозрачно-бледная, с сине-зелеными извивающимися венами. Глаза Оливии тусклые. И хотя она очень вялая, продолжает двигаться, не в силах оставаться на месте, ее ноги постоянно куда-то идут. Оливию начало тошнить при приеме любой пищи, и она пьет воду в таких количествах, что ее живот выпячивается из-под вогнутой груди. Она выглядит для меня как голодающий ребенок. Она и есть голодающий ребенок.

В отделении, где я сейчас работаю, много детей, которые были направлены CAMHS и признаны нуждающимися в стационарном лечении. Пациенты поступают с проблемами психического здоровья, начиная от соматических расстройств и заканчивая психозом и нарушением пищевого поведения. Оливия несколько месяцев ждала оценки CAMHS, но сейчас она слишком нездорова, чтобы разговаривать или получать терапию дома.

Девочку доставили в больницу на машине скорой помощи, у нее случился приступ. Ей установили назогастральный зонд и назначили постельный режим, чтобы сохранить то немногое, что от нее осталось. Уровень глюкозы в крови опасно низок, персонал беспокоится, что у нее могут случиться новые припадки или даже кома, поэтому ей поставили капельницу и начали вливать раствор глюкозы прямо в вену. Ее сердечный ритм слишком медленный. Я сижу рядом с Оливией и смотрю, как пульсируют вены ее шеи: ровный, но медленный ритм. Они сильно выпячиваются, так усердно работая. Лицо Оливии покрыто волосками – лануго, своего рода пушком, иногда встречающимся у новорожденных, особенно у недоношенных. В случае с Оливией, как позже рассказала мне медсестра, это реакция на гипотермию, характерная для детей с анорексией. «Ее тело пытается изолировать себя, отрастив волосы, чтобы защититься от холода».

Палата оформлена в светлых тонах, с удобными диванами и телевизорами, спальня в ней украшена фотографиями, из дома привезены яркие пододеяльники, мягкие игрушки и компьютерные игры. Тут по-домашнему гостеприимно, но, кажется, слишком спокойно, слишком тихо, слишком убрано. Здесь нет кучи белья, нераспечатанной почты, мисок с хлопьями, нет грязных резиновых сапог у двери. Тем не менее для детей, которые находятся на этих семи стационарных койках, эта среда спасает жизни.

Медсестры спасают жизни. У них складываются настолько близкие отношения с детьми, что они становятся семьей, суррогатными родителями для детей, которым необходимо жить вдали от дома, чтобы выздороветь. Посещение родителями часто ограничивается одним или двумя вечерами в неделю и дневным временем в выходные дни, в зависимости от возраста ребенка. Медсестры проводят семейную терапию, психологическое обучение, персонализированный комплексный уход, включающий оценку рисков. Они также адаптируют детей к инновационным исследовательским проектам, указаным в клинических рекомендациях, проводят выездное обучение медсестер из неспециализированных отделений больниц, которые ухаживают за детьми с психическими расстройствами, аутизмом или нарушениями способности к обучению. Однако самая важная роль медсестры – быть рядом с пациентами. Проводить время вместе, особенно во время еды, и строить с ними функциональные и позитивные отношения.

«Мы призываем родителей ужинать с нами, когда они приходят в гости», – говорят мне. Интересно, оценивают ли медсестры родителей, и почему родителям рекомендуют посещать детей только один или два вечера в неделю? Я скоро понимаю, что, если ребенок болен, лечиться нужно всей семье, иначе он никогда не выздоровеет. Медсестры являются частью семейной терапии, которую мамам и папам рекомендуется посещать.

Я провожу день, знакомясь с Оливией и ее семьей. У девочки на лице полно веснушек. «Поцелуи ангела», – говорит она и слабо смеется. Ее смех влажный, как будто она пожилая женщина с сердечной недостаточностью. Конечно, ее сердце вполне может быть повреждено. Анорексия может вызвать ряд не связанных с ЖКТ проблем. Это ведущая причина смерти из-за психического отклонения либо самоубийства. Безнадежно грустно видеть, как Оливию пожирает болезнь. Я смотрю на то, как она пытается двигаться, на ее пушковые волосы, вогнутую грудь, истощенные ноги. Как будто ее разум медленно пожирает тело, сжимая ее все больше и больше, пока она не перестанет существовать. Может быть, когда невозможно заставить мир исчезнуть, остается только исчезнуть самому?

Анорексия – вовсе не худоба, а суровая форма наказания, ненависти к себе и глубокого психологического стресса. Дети говорят телом то, что не могут сказать словами. Никто не знает, почему Оливии не повезло. Многочисленные исследования показали, что среди детей, страдающих анорексией и некоторыми другими расстройствами пищевого поведения, более распространен перфекционизм. Оливия – умный ребенок. Одаренная, как говорит мне ее отец Мэтью.

– Она уже блестяще играет на скрипке.

Но не все дети-перфекционисты страдают расстройствами пищевого поведения. Мы так многого не понимаем, но это не помогает Мэтью, который говорит медсестрам, что они с мамой Оливии считают происходящее своей виной. Медсестры пытаются их успокоить, но Мэтью едва сдерживает слезы. Крупный мужчина, он сгорбился, как будто боясь низкого потолка. Еще более сломленной выглядит мама девочки Александра. Медсестры готовят Оливию провести дома день ее рождения, но это явно вызывает беспокойство у них обоих. Александра суетится вокруг дочери, заплетая ее сухие тонкие волосы разноцветными резинками.

– Ты хочешь фиолетовую или зеленую? Или эту синюю?

Она поднимает их одну за другой, как будто они хрупкие и полны смысла. Чем больше выбора она дает Оливии, тем сложнее той принять решение. В конце концов, мать сама выбирает зеленые резинки и широко улыбается:

– Так красиво.

И я замечаю, что у нее трясутся руки. Александра садится на край кровати и начинает рассказывать Оливии о жизни вне больницы.

– Учителя посылают тебе приветы и свою любовь, – говорит она. – Они с нетерпением ждут, когда ты вернешься в школу. Я знаю, что у тебя тут занятия каждый день, но я имею в виду нормальную школу.

Слово «нормальный» резко повисло в воздухе, и Александра слегка приоткрыла рот, как будто надеясь, что это слово вернется в него. Но Оливия прижимается к ней и меняет курс. Она узнала беспокойство своей мамы, напряжение и боль.

– Зеленый – по-прежнему мой любимый цвет, – говорит она, касаясь резинки.

* * *

Я подписалась на «Будь моим родителем» и «Дети, которые ждут», и у меня теперь есть коллекция фотографий младенцев, детей и братьев с сестрами с краткими описаниями внизу, как на вечеринке по усыновлению. Это так странно – листать каталог детей, пытаясь не представлять, какую печаль они, должно быть, пережили. Я смотрю на лица и хочу забрать домой их всех. Но еще больше мне хочется, чтобы у всех этих детей была возможность жить со своими биологическими родителями. Я беспокоюсь, что им просто не оказали необходимую помощь, поддержку, которую мы все заслуживаем. Я слышала истории о том, через что прошли эти биологические семьи. Я хочу вернуться в прошлое – забрать и их домой тоже. Но я понимаю, что иногда усыновление – единственная надежда изменить ход жизни ребенка. Разрыв цикла трагедий.

Почти каждый день мы получаем электронные письма от нашего социального работника, теперь другого, чья работа – «сопоставление», то есть сопоставление ребенка с нужной семьей, а семьи – с правильным ребенком. Она звонит и пишет: Вы можете рассмотреть этого ребенка? А этого? Читали эту анкету? Часто она прикрепляет фотографию, или она есть в анкете – равно как и информация о том, что привело ребенка в детский дом, – либо историю его биологической семьи.

У меня кружится голова, когда я читаю о детях, которым нужны семьи. Я очень внимательно изучаю анкеты, читаю между строк и пытаюсь представить, как моя родная дочь справится с проблемами того или иного ребенка. И справлюсь ли я. Я часто прошу дополнительную информацию. И я мечтаю обо всех этих детях, ждущих семью. Затем однажды мне звонят: «Я отправила вам электронное письмо по ошибке, еще одну анкету. Просто удалите ее. Это ребенок, мальчик, но он из Шотландии. Так что просто удалите ее». Что-то в ее голосе заставляет меня навострить уши. Слова не соответствуют тому, что она хочет сказать. Умные люди эти социальные работники. Я открываю письмо. И вдруг вот он. Мой сын, двух лет, смотрит на меня широко открытыми глазами. Я сразу понимаю, что этот ребенок – мой сын. Природа и воспитание не имеет значения. Он полностью мой. Я чувствую его костями, кишкой, затылком и где-то под ребрами. Все другие дети, которых я видела и которым хотела помочь, испарились из памяти. Я влюбляюсь в него в ту же секунду. Я так ясно вспоминаю тот день, когда родилась моя дочь, свернувшаяся в клубок, и безмерность любви, которую я чувствовала. Как я могу снова чувствовать такую любовь? Но вот оно.

Он любит танцевать! Он любит музыку! И гулять! И играть с мячом! Я хочу вытащить его из фотографии и навсегда заключить в свои объятия. Я плачу и плачу. Я жажду обнять его. Лицо моего сына напоминает мне, что во мраке жизни бывают вспышки прекраснейшего золотого света. Надеюсь, я достаточно хороша для него. Я думаю о дочери. Как она справится с братом? С тем, кто родился не у меня? Но что-то вселяет в меня уверенность, что она справится, причем лучше меня. Как будто она родилась, чтобы быть сестрой. Я полагаю, что она будет творить магию, которую я не совсем понимаю.

Я распечатываю фотографию будущего брата и показываю ей, а она берет и долго смотрит на нее, крепко сжав в руке. Я осторожно достаю фото и ставлю на каминную полку. Но позже оно пропадает. Я спрашиваю дочь, где фото, а она все отрицает. Я ищу и ищу, сердясь, и нигде не могу найти. В конце концов, я сдаюсь и перепечатываю фотографию. Я отчаянно смотрю на его лицо. На следующее утро я нахожу первую фотографию под подушкой дочери. Когда она говорит, что это «волшебство», я смеюсь, но затем ее лицо становится серьезным и задумчивым, и мне интересно, собирается ли она высказать свое беспокойство. Но она лишь немного хмурится.

– Прошлой ночью мне приснился мой брат, – говорит она. – Он сказал, что мы должны завести собаку. Морскую свинку. Или хомяка. Мы должны. Или он не захочет жить с нами.

* * *

Перед тем как Оливия покинет больницу и отправится домой, я пытаюсь с ней поболтать, предлагаю поиграть в Snap или прогуляться на солнышке, но она вялая и ничего не хочет. Все меняется, когда приезжает Тоби. Тоби одиннадцать, у него нет бровей, ресниц и большей части волос, поверх его футболки накинут плащ. Он лечится в отделении амбулаторно и живет дома со своими сестрами, родителями и хомяком по кличке Бэтмен. Сегодня медсестры договорились, что Бэтмен может сопровождать его во время лечения: арт-терапия, консультации, лекарства, дальнейшее обследование, планы ухода.

Оливия и Тоби ударяются кулаками и переходят к тайному рукопожатию, которое они, по-видимому, выработали за время своей недолгой дружбы. Она улыбается, и я замечаю ее крошечные желтые зубки, покрасневшие десны. Но потом вижу, как улыбка достигает ее глаз, и что-то внутри нее меняется. Она светится. В гостиной Тоби достает Бэтмена и кладет его в прозрачный шар. Оливия и Тоби следуют за хомяком, пока он врезается во все: в ножки стула, в стену, в стол. Все время они разговаривают на выдуманном языке.

– Банановый язык, – говорит мне Оливия. – Ты не поймешь.

Я потягиваю чай и смотрю на них: двое детей явно в восторге друг от друга. И улыбаюсь про себя. А в обеденный перерыв Оливия садится рядом с Тоби и ест, без особого драматизма. Другая медсестра говорит мне, что время приема пищи чревато эмоциями и паникой, и наша работа состоит в том, чтобы все было дружелюбно и расслабленно: мы не слишком сосредотачивались на еде, а скорее на опыте. Но Оливия и Тоби едят с открытым ртом, говорят бессмысленные выражения и смеются над Бэтменом, стучащим под столом своим шаром.

После обеда Оливия смеется и поднимает Бэтмена, визжа от восторга, когда достает его из шара.