Текст книги "Убийство на пляже"

Автор книги: Крис Чибнелл

Соавторы: Эрин Келли
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Глава 27

Харди и Миллер бродят по кладбищу возле церкви Святого Эндрю, где над старыми покосившимися надгробиями нависают громадные тисы. Согласно поквартирному опросу, преподобный Пол Коутс попал в число тех, у кого нет алиби на ночь, когда был убит Дэнни. Миллер возбужденно болтает о предстоящем званом обеде, превознося достоинства своего супруга, который у нее «просто бог домашнего очага». Харди, который еще не отошел после встречи со Стивом Конноли, отключился.

– Вы хорошо знаете этого викария? – спрашивает он. Земля между могилами очень неровная, и он едва не вывихнул лодыжку на одном из комьев дерна.

– Нет, он ведь живет здесь всего пару лет. Мы сами не особо ходим в церковь. Ну, ночная месса… на Пасху, если вы помните.

– Как низко пало христианство!

– А что насчет вас, сэр? Вы человек религиозный?

– О да, я каждую ночь молюсь о том, чтобы вы наконец перестали изводить меня вопросами.

Коутс ждет их на лавочке в начале кладбища, на коленях его лежит iPad. Пасторского воротничка на нем нет – так можно было одеться для игры в бильярд в каком-нибудь пабе. Харди замечает, что Коутс находит удовольствие в том, что выглядит более современно, чем от него ожидается, и что ему не терпится что-то продемонстрировать им с помощью своего iPad, поэтому умышленно игнорирует это. Он не в восторге от духовенства в принципе, но в этом смысле нет ничего хуже, чем ультрамодный викарий. У него, наверное, где-то на стене висит электрогитара, а за алтарем стоит синтезатор.

– Насколько хорошо вы знаете семью Латимеров?

Коутс опускает свой iPad.

– Я лучше знаю Лиз, бабушку. Это одна из наших прихожанок. Но я веду занятия клуба по информатике в школе Дэнни. Он был очень способным учеником, как и Том.

При этих словах лицо Миллер расцветает.

– Они все схватывают интуитивно. И скорее похоже на то, что это я должен держаться на уровне с ними.

Голова Харди напряженно работает: теперь, когда в церкви больше нет детского хора, когда дети поклоняются алтарям «Майкрософта» и «Эппл», каким образом можно получить лучший доступ к маленьким мальчикам?

– А зачем вы ведете занятия в клубе информатики? – спрашивает Харди.

Прежде чем ответить, Коутс скрещивает руки на груди.

– Я пытаюсь поддерживать связь с обществом всеми доступными способами. К тому же меня об этом попросили. Насколько я знаю, последний учитель, который здесь по-настоящему разбирался в компьютерах, заработал себе нервный срыв.

– О да, это был мистер Броутон! – вмешивается Миллер. – Бывало, просто сидит и смеется не понятно чему.

– Да уж. В общем, у меня оказалось преимущество по сравнению с человеком, который хихикает сам с собой.

– Где вы были в ночь смерти Дэнни? – говорит Харди, чтобы положить конец всему этому трепу.

– Я уже рассказывал об этом вашим полицейским… Был у себя дома, один. Я живу в доме у подножия холма. Встал поздно, пытался писать проповедь. Стараюсь оперативно откликаться на события жизни. У меня жуткая бессонница. Вот уже шесть или семь лет. Не могу найти средства от нее, все перепробовал. Поэтому я часто долго не ложусь, брожу – лучший мой способ справиться с этим.

Харди слушает, а взгляд его тем временем гуляет по сторонам. Он отмечает для себя, что с церковного двора видно спортивную площадку, которая выходит к дому Латимеров. Миллер в голову приходит та же мысль.

– Но вы не бродили по улице в ночь на четверг?

– Я этого не помню, – говорит Коутс. – Я хотел сказать, что я мог в какой-то момент выходить подышать свежим воздухом, я часто так делаю. Но точно я не помню.

Закончив разговор, Харди и Миллер в угрюмом молчании идут обратно через кладбище.

– Ненавижу то, во что я превращаюсь, – вдруг говорит она.

– В хорошего детектива?

– Становлюсь бесчувственной, грубею сердцем.

Ей еще только предстоит понять, что это одно и то же.

Быстроходный надувной катер, который возит туристов на захватывающие морские прогулки, пришвартован на самом краю пирса. Сьюзен Райт стоит у причала и раздает прохожим рекламные листовки.

– «Бластер Бродчёрча»! Получасовая прогулка! – Она насильно всовывает флаер в руку проходящей мимо мамаше. – Следующий заезд через пятнадцать минут, вам сюда, пожалуйста, лучшего вложения для пятнадцати фунтов у вас еще не было. Детям – за полцены, абсолютная безопасность гарантируется.

Женщина внимательно изучает лицо Сьюзен и крепче сжимает руку своей дочки. А листовку бросает в первую же мусорную корзину, встретившуюся на пути.

Следующий флаер достается Мэгги Радклифф.

– Выглядит привлекательно, – говорит она, окидывая Сьюзен взглядом. – Я Мэгги. Редактор из «Эха».

– Да, я видела вас на собрании.

– А вы Сьюзен. Или Элейн? – Впрочем, при виде горячего энтузиазма Мэгги взгляд Сьюзен становится все холоднее. – Ваша фотография с Морской бригадой мальчиков, где вы под другим именем, есть только у меня.

Мэгги торжествует, но Сьюзен невозмутима.

– Видно, ваши люди что-то перепутали и неправильно записали, – отвечает она.

– Если я насчет чего-то и вымуштровала свою команду, то это как раз на то, чтобы они правильно записывали и произносили имена людей.

Две женщины замерли напротив друг друга в патовой ситуации посреди прогуливающихся отдыхающих.

– Не знаю, что вам нужно, но я тут на работе, – в конце концов говорит Сьюзен.

Мэгги ничего на это не отвечает, только пятится по набережной, продолжая сжимать в кулаке флаер и не сводя глаз со Сьюзен.

Глава 28

Карен Уайт осторожно переступает через мешок с нераспечатанными письмами у входной двери дома Бэт.

– Спасибо, что согласились поговорить со мной.

Бэт кивает. Она по-прежнему не уверена, что поступает правильно. Это Лиз решила, что им необходимо пообщаться с прессой.

– Я здесь не для того, чтобы докучать вам, – говорит Карен, словно читая мысли Бэт. – Я здесь с самого первого дня, и я оставила вас в покое.

– Это правда, – подхватывает Хлоя. – Я оставила на пляже Большого Шимпанзе. Так она принесла его мне обратно, спасла, чтобы его не сперли.

– Я думаю, что эту историю нужно освещать подробнее, – говорит Карен. – Но это сумасшедшее лето, и сейчас вокруг столько других сюжетов.

Бэт эти слова не понравились. Те сюжеты, о которых она говорит, – это браконьерство в отношении фазанов, штрафы за парковку и сплетни о разных знаменитостях. А тут речь идет о жизни и смерти. Сюжет даже звучит оскорбительно. Еще хуже, чем дело.

– Так что нам нужно делать? – спрашивает Марк.

Следуя приглашающему жесту Бэт, Карен присаживается на диван, на самый краешек подушек, подтягивает рукава выше запястий и наклоняется вперед.

– О’кей, вам это может не понравиться, но одна из причин того, что смерть Дэнни не привлекла к себе внимания, которого она заслуживает, заключается в неправильной подаче биографических данных. Если бы он был девочкой, желательно белокурой, да еще и на пару лет младше, здесь бы от репортеров было не протолкаться. – Она ловит на себе взгляд Бэт, полный отвращения. – Мне очень жаль, – говорит она и при этом выглядит так, будто сказала это искренне. – А работает это примерно так. Одиннадцатилетний мальчик все время убегает из дому. Я понимаю, что звучит это грубо, но газеты всегда отражают только то, на что клюет публика. Если вы действительно хотите большего внимания к этому делу, все упирается в вас, Бэт. Если вы сами расскажете свою историю, на нее откликнется каждая мать. А если бы к статье я приложила еще и вашу фотографию вместе с Дэнни, мы бы получили под это разворот на две страницы.

Внутри Бэт сражаются два инстинкта: желание сделать все, чтобы обеспечить делу бо́льшую огласку, и ощущение, что при этом придется позволить им рыться в своем грязном белье. Чего она достигнет, став центром внимания прессы и вывалив свою подноготную журналистке, с которой только что познакомилась? Бэт ищет подсказку в лицах своих близких, но трижды натыкается в их глазах на отражение собственной тупой неуверенности.

– Это же «Геральд», я читаю «Геральд», – говорит Лиз с таким видом, будто эта газета ей что-то должна за почти сорок лет лояльности к изданию.

Бэт мало что знает о средствах массовой информации, но даже она понимает, что так это не делается. Она напряженно мнет в руках подол своего платья.

– А что, если она сначала покажет нам, что написала, прежде чем отсылать в редакцию?

– Обычно я так не делаю, но, может быть, в этот раз…

Карен специально ведет себя так, чтобы это выглядело, будто она делает им одолжение. Вероятно, так оно и есть.

– Мы именно этого хотим? – вслух думает Бэт. – Может быть, сначала обсудить все с полицией?

– Вы, конечно, можете сделать это, ваше право, – произносит Карен, но язык ее жестов – она откидывается назад и скрещивает на груди руки – говорит противоположное. – Я бы сказала, что они стали очень осторожными, особенно после расследования Левесона[13]13
  Скандал, связанный с использованием репортерами одного из ведущих изданий Великобритании непрофессинальных и незаконных методов работы, включая прослушивание телефонов и подкуп полиции, расследованием которого занималась комиссия под руководством судьи Левесона.


[Закрыть]. А ДИ Харди осторожничает еще и потому, что связан с Сэндбруком.

По горлу Бэт прокатывается холодок, как будто она проглотила кусочек льда. Сэндбрук знаменит только одним. Она и сейчас без труда видит перед глазами лица тех девочек.

– А какое он имеет отношение к Сэндбруку? – спрашивает Марк.

– Так он ведь… А вы что, не знаете? – На мгновение Карен даже потеряла самообладание от неожиданности. – Алек Харди вел то расследование и был главным ответственным лицом. Я была там. И собрала весь материал о нем по тому делу. Это он виноват, что дело в суде развалилось.

Холод внутри Бэт проваливается еще глубже, растекаясь по всему телу. Его порывистость, которую она приняла за жесткую деловитость, теперь выглядит совсем по-другому. А они еще доверились ему. Они доверили ему самое главное дело на свете. Наверное, он юридически обязан был как-то предупредить их об этом. Бэт открывает рот, чтобы что-то сказать, но в горле у нее пересохло и с губ не слетает ни звука.

– А как он перешел на новое место работы? – спрашивает Марк.

– Этого я не знаю, – отвечает Карен. – Но одна из причин, по которой я здесь, это как раз не допустить, чтобы он сделал это еще раз.

Неожиданно в голову Бэт приходит одна мысль, и на это у нее находится голос.

– Элли должна была бы сказать мне об этом.

– Думаю, это должен был сделать хоть кто-нибудь, – говорит Карен. – Простите. Если бы я знала, я бы не сболтнула этого.

Теперь холод распространяется уже на кожу Бэт. Как Элли могла утаивать от нее такие важные вещи? На чьей она вообще стороне?

Все ждут от Бэт ответа. Но проблема в том, что она больше не доверяет собственным суждениям. Взять хотя бы то, насколько она промахнулась в своих оценках со Стивом Конноли и Алеком Харди. Да и с Элли прежде всего. Кто может с уверенностью сказать, что с Карен Уайт будет по-другому? С другой стороны, какая есть альтернатива? Послать ее и отказаться давать интервью? Раздается звук рвущейся ткани, и, опустив глаза, Бэт видит, что не заметила, как порвала свою юбку.

Карен наклоняет голову.

– Я понимаю, что являюсь лицом заинтересованным, но теперь вы и сами видите, что есть еще больше оснований привлечь прессу. Потому что, простите, Бэт, но Алек Харди ведь не один ловит преступников, верно? И чем шире мы будем освещать это дело, тем большее давление окажем на него.

Если так – все выглядит просто. Желание Бэт заботиться о Дэнни с его смертью не уменьшилось. Наоборот, теперь оно сильнее, чем когда-либо.

На подоконнике фотография: Бэт и Дэнни стоят на пляже прошлым летом, обняв друг друга за шею. Вынимая ее из рамки, Бэт понимает, что сможет жить и дальше, если вдруг окажется, что ее выбор был неправильным. Но при этом не сможет ужиться сама с собой, если не будет ничего делать.

Клонящееся к закату солнце окрашивает домик Морской бригады в масляно-желтый цвет. Во дворе вокруг перевернутой вверх дном лодки стоят детские спасательные жилеты. Джек Маршалл в своей форме капитана – морской галстук с эмблемой флота на фоне небесно-голубой сорочки – наблюдает за тем, как его маленькие подопечные возводят еще одну усыпальницу в честь погибшего мальчика. Здесь чувствуется морская тематика: ракушки вместо цветов, ламинированные рисунки. Здесь также есть фотографии – Дэнни на пляже, Дэнни в форме Морской бригады, Дэнни собирает мусор с песка, Дэнни поднимает вверх пойманную рыбу, Дэнни завязывает морские узлы.

Олли на мгновение задерживается перед этими снимками, качает головой и вытирает глаза. Затем, сжав зубы, включает диктофон в своем мобильном на запись и сует его в карман.

– Привет, мистер Маршалл, – бодрым голосом говорит он.

– Оливер! – откликается Джек. – Пришел помочь?

– В общем, могли бы мы с вами поговорить? Может быть, внутри?

Джек настораживается.

– Нет, мы можем поговорить и здесь. Разве не видишь, что я занят? Что ты хотел?

– Я тут натолкнулся кое на какую информацию и… – Олли аккуратно отводит Джека в сторону от мальчишек. – Поскольку мы знаем друг друга, я подумал, что должен сначала прийти к вам, прежде чем все это всплывет. – Он набирает побольше воздуха. – Мне правда очень неудобно, но другого способа задать этот вопрос не существует. Это правда, что вы были осуждены за секс с несовершеннолетними?

В глазах Джека вспыхивают страх и злость.

– Ах ты, маленький ублюдок!

– Я не пытаюсь вас как-то подставить… – начинает Олли, но договорить не успевает.

Джек с удивительным проворством, словно ему вдвое меньше лет, хватает его за шкирку и прижимает к поручням. Мальчишки из Морской бригады, маленькие и сбитые с толку, испуганно шарахаются назад.

– Кто сказал тебе это? – рычит Джек. – Полиция? Ты такой же, как и все остальные, – можешь только распускать слухи и осуждать.

– Думаю, вам лучше меня отпустить! – хрипло говорит Олли, которому Джек сдавил горло.

Джек отпускает руку и внезапно снова становится немощным стариком.

– Как давно ты меня знаешь? – уже умоляющим тоном спрашивает он. – Я хоть когда-нибудь делал что-то непотребное по отношению к детям?

– Если бы мы могли поговорить в помещении… – переводит дыхание Олли.

– Чтобы ты мог спровоцировать меня сказать что-то компрометирующее?

– Как я могу скомпрометировать вас, если вы невиновны?

– О, они натаскали тебя, чтобы ты вел себя по-умному, разве не так? Проваливай отсюда! Давай!

Олли понимает, что потерпел поражение. Он удаляется от домика Морской бригады, периодически переходя с шага на бег трусцой. Углубившись в собственные мысли, он не замечает припарковавшегося неподалеку Найджа Картера, который в кабине своего фургона жует чипсы. Окно машины открыто, ветер дует в его сторону, так что он слышал все, до последнего слова.

Глава 29

Харди приезжает на званый обед все в том же своем рабочем костюме. В руках у него цветы, бутылка вина, коробка шоколадных палочек «Мэтчмейкерс», а на лице – выражение человека, которого подводят к виселице.

О чем, черт возьми, Элли думала, когда приглашала его к себе домой? Ей же и так целый день приходится терпеть его на работе, так она еще и добровольно приглашает его к себе в гости. Она сердито смотрит на Джо. Это полностью его вина, ведь это он сказал, чтобы она была доброй с начальником. И вот куда это их всех завело.

– Рады вас видеть, – говорит Джо, освобождая Харди от его ноши.

– Можно, сегодня вечером я буду называть вас просто Алек? – Элли берет у него пиджак. – Не могу же я и тут докладывать: «Сэр! Ваш ужин подан, сэр!»

Она чувствует себя по-идиотски. Нет, это определенно вина Джо.

– «Алек» мне не нравится, – говорит Харди, следуя за ними на кухню. – И никогда не нравилось. Алек. – Даже собственное имя в его устах звучит как-то кисло. – Почему все должны так часто использовать именно имя человека? Как будто все мы работаем в маркетинге или где-то в этой области. Я имею в виду, что, когда я на кого-то смотрю, когда я смотрю на вас… – он делает паузу для пущего эффекта, а взгляд его просверливает Элли насквозь и выходит с другой стороны, – вы уже знаете, что я разговариваю с вами, и мне нет необходимости три раза повторять ваше имя просто потому, что я поздравляю себя с тем, что помню его, чтобы создать атмосферу… как бы это сказать, ложной интимности.

Элли с мрачным удовлетворением следит за тем, как до Джо доходит, что она не преувеличивала насчет своего начальника.

– Я провожу вас в столовую.

Она гордится тем, что сделал ее Джо: по всей комнате расставлены свечи, чтобы скрыть пыль, на столе – лучшая мексиканская еда, рецепты из Гвадалахары. Все это остается им незамеченным.

– Как вы познакомились? – спрашивает Харди тем же тоном, каким задает вопросы в комнате для допросов.

«Он прав, – думает Элли, – он действительно уж никак не просто Алек».

– На работе, – отвечает она. – Джо раньше работал парамедиком на скорой помощи.

– А что, уже не работает? – спрашивает Харди, и Элли готовится к критике с его стороны.

– Бросил это дело, когда родился Фред, – говорит Джо. – Впрочем, я этим и так уже пресытился. Слишком много бюрократизма и ограничений. А штука, которая останавливала нас, когда мы могли реально помочь людям, маскируется под названием «Охрана труда и техника безопасности».

Джо быстро пьянеет. Даже если бы Элли не видела, как быстро он опустошает свой бокал, она все равно распознала бы это по тому, как из тени вдруг начинает выползать на передний план его акцент.

– Откуда вы родом? – спрашивает Харди.

– Кардифф. Переехал сюда тринадцать лет назад из-за работы. Здесь я познакомился с Элли, а все остальное – уже история. А вы женаты?

Харди натужно сглатывает.

– Классная еда. Вы сами готовите?

– Я самоучка, – говорит Джо. – Мексиканская кухня – это моя специализация. А сейчас нам действительно нужно по «Маргарите».

– Нет, – говорит Харди.

– Нет – в смысле по «Маргарите»?

– Нет – в смысле не женат. Больше не женат.

Элли впервые слышит о его жене.

– Жаль слышать такое, – говорит Джо. – А что случилось? Загруженность на работе?

– Типа того. Эта работа такое делает с людьми…

– Но не с нами! – бодро вставляет Элли. Будь она проклята, если закончит, как Харди, – во всех отношениях!

– А дети у вас есть? – интересуется Джо. Красное вино вызывает у него на губах преувеличенно широкую улыбку.

– У меня есть дочь, – отвечает Харди к удивлению Элли. Человек пять раз укусил его фирменную чимичангу, и за это время Джо вытащил из него больше, чем она за почти две недели. – Ей пятнадцать лет. Она живет с матерью.

Она пытается вообразить себе Харди отцом. «Папа» подходит по отношению к нему не лучше, чем «Алек». Что же касается «папочка»… Забудьте!

Харди делает большой глоток из своего бокала. Она надеется, что Джо окажется достаточно чувствительным, чтобы уловить момент и вывести гостя из этого несчастного состояния, после чего Элли чувствует прилив любви к мужу, поскольку он оправдывает ее ожидания и меняет тему.

– Как думаете, удастся вам раскрыть это дело?

Похоже, Харди чувствует облегчение от возможности вернуться на хорошо знакомую ему и безопасную почву – к убийству детей.

– Конечно.

– Это хорошо, – говорит Джо.

Он наливает еще вина. Харди накрывает свой бокал ладонью.

– Я не должен…

– Молчите и пейте.

Они уже прикончили первую бутылку – это все нервы! – а ко времени, когда Элли приносит из кухни вторую, они уже смеются. За те десять секунд, пока она открывала «Пино», здесь прозвучала какая-то мужская шуточка. Сейчас Джо уже раздражает ее. Она действительно хотела, чтобы он сошелся с Харди, но не за ее же счет.

Позднее, когда тот уже собирается уходить, она пытается вызвать ему такси, но он отказывается.

– Мне будет полезно прогуляться, – говорит он. – Увидимся утром. Все было здорово. Спасибо, Миллер.

Они умудряются не расхохотаться, пока он не отойдет достаточно далеко, чтобы не слышать их.

– Я люблю тебя, Миллер, – заплетающимся языком бормочет Джо.

– Только не начинайте, – говорит она. – Ты и твой новый маленький приятель.

Мэгги сидит за компьютером, под рукой у нее стоит бокал вина, на коврике для мышки лежит электронная сигарета. Даже Олли в конце концов признал, что устал, и ушел домой, после чего в редакции установилась тишина. У Олли есть свой собственный небольшой репертуар различных шумов. Он постоянно стучит: то ручкой по краю стола, то пальцами по клавиатуре, а чаще всего – по сенсорному экрану своего телефона. Еще он раскачивается на стуле и заставляет его противно скрипеть. Мэгги всегда знает о его присутствии, если он находится в пределах слышимости. Иногда это раздражает ее, но гораздо чаще – наоборот, успокаивает, а в его отсутствие она начинает нервничать.

Обычный белый шум августовского вечера тоже куда-то пропал. На улице никого нет, никаких пьяных перебранок, которые могли бы подтвердить для нее, что жизнь за окном идет обычным чередом, не слышно даже шагов одинокого прохожего. Мэгги зябко содрогается. Тишина всегда тревожила ее. Любой тишине она предпочла бы шумную суматоху. А когда тихо, вечно случаются всякие нехорошие вещи.

Она встает из-за стола, сцепляет пальцы и вытягивает руки над головой. Затем оглядывает затемненную комнату отдела новостей. Владения почему-то не дают ей обычного успокоения. Эта история просочилась ей под кожу, как ни одна другая прежде. Конечно, убийство ребенка само по себе ужасно, но у Мэгги своих детей нет, тогда почему же она ощущает такой острый страх? Почему это так зацепило лично ее? Даже когда она писала про Йоркширского Потрошителя, и то это не настолько шокировало ее, хотя то преступление, даже по прошествии тридцати лет, по-прежнему остается самым диким и страшным, с каким ей приходилось сталкиваться. Она все еще продолжает работать над этим, но только Лил знает, как тяжело она все это переживает.

Частично это объясняется тем, что произошло это с Бэт, с той самой очаровательной Бэт, которую она каждый день встречает на работе. Но в основном это все-таки из-за того, что такое случилось в их родном городе. И теперь, что бы ни произошло дальше, – поймают они этого убийцу или нет, – Бродчёрч уже никогда не будет таким, каким был раньше. Он уже изменился. Это коснулось всех без исключения – от владельцев мелкого бизнеса, которые не знают, как им пережить это медленно текущее лето, до родителей, которые не спят с тех пор, как это случилось, и одиноких парней, которые внезапно обнаруживают, что пьют в баре совсем одни. Да еще ведь есть и дети. Кто знает, как все это отразится на них?

Тишина вокруг Мэгги сгущается и давит.

Она доводит себя до того, что от всех этих мыслей ее в итоге бросает в жар, когда на столе вдруг пронзительно звонит телефон. Мэгги бросается отвечать; кончики пальцев пульсируют от напряжения. Это Лил, спрашивает, когда она собирается возвращаться домой. И не скрывает своего разочарования, когда Мэгги отвечает ей, что сегодня опять надолго задержится на работе. В последнее время она постоянно делает прозрачные намеки на ранний уход Мэгги на пенсию. Она проработала в одной и той же медиагруппе больше тридцати лет, так что ее ожидает очень даже приличная пенсия. Мэгги всегда уверяла, что ее нужно будет прогонять из «Эха Бродчёрча» пинками и со скандалом (что, собственно, и произошло с некоторыми ее коллегами из провинциальной прессы – даже широкого сокращения штатов недостаточно, чтобы смягчить удар от закрытия местной газеты). Но сейчас, оставшись одна в полумраке отдела новостей, она впервые серьезно задумывается об уходе на покой. Она устала и постоянно находится в состоянии тревоги и беспокойства.

Что ж, может быть. Но не сейчас. Она проследит эту историю до самого конца. Она прихлебывает вино, затягивается сигаретой, трет ладонями сухие глаза и возвращается к монитору. Громкий шум, как будто сильно хлопнула дверь или что-то упало, заставляет ее от неожиданности подскочить на месте. Выскользнув из кабинета, она всматривается в темноту комнаты, пока глаза не привыкают к полумраку. Включив свет, она убеждается, что одна здесь. Мэгги улыбается про себя, испытывая явное облегчение. Свет выключается, и она вновь возвращается к своему компьютеру.

– Почему вы так суетитесь насчет меня?

Мэгги резко оборачивается и видит Сьюзен Райт, которая стоит в углу ее кабинета. Маленькие глазки опасно поблескивают, хотя в остальном лицо остается лишенным эмоций. Сердце Мэгги гулко стучит в ребра.

– Как вы сюда вошли? – спрашивает Мэгги, хотя ответ она и так знает.

В «Эхе» она всегда придерживалась политики открытых дверей – в конечном счете, лучшие сюжеты о людях приходят как раз от этих самых людей – и слишком поздно понимает неосмотрительность такого подхода. В конце концов, убийца еще гуляет на свободе. Почему же она не заперлась на все засовы? Проклиная свою наивность, она прижимается спиной к дальней стене.

Сьюзен подходит на шаг ближе.

– Вы должны прекратить задавать вопросы обо мне.

– Почему это я должна это сделать?

Дрожь в ее голосе подрывает смысл ее слов.

Сьюзен кривит губы.

– Потому что я все знаю о вас.

Мэгги могла бы испугаться, но такая универсальная угроза ее не смущает. Про нее особо и знать-то нечего, и нет ничего такого, чего она могла бы стыдиться. «И это все, что у тебя есть?» – думает она и уже готова произнести это вслух, когда Сьюзен вдруг подается вперед. От тяжелого запаха табака Мэгги инстинктивно шарахается. Теперь она уже чувствует горячее дыхание Сьюзен у себя в ухе.

– Я знаю людей, которые изнасилуют тебя.

Произнесенная ею угроза – сколь неожиданная, столь же и убедительная – надолго тяжело повисает между ними. Картины из дела Потрошителя, которые ее подсознание хранит всегда где-то неподалеку, тут же всплывают в памяти Мэгги, и дыхание ее становится прерывистым. Сьюзен смотрит на нее не мигая.

– А если ты станешь и дальше задавать свои вопросы или пойдешь в полицию, то они придут и к твоей подруге.

Не сказав больше ни слова, Сьюзен исчезает в темноте. Эхо подхватывает звук ее тяжелых шагов, когда она идет через комнату отдела новостей. Снова громко хлопает входная дверь.

Мэгги остается одна, ее колотит. Она берет телефон и звонит Элли Миллер. Ей отвечает автомат отдела уголовных расследований, предлагающий набрать добавочный номер. Нужно нажать только одну кнопку, но ее палец зависает над ней почти на минуту, после чего Мэгги в конце концов должна признать, что не может этого сделать. Она не может так рисковать. Когда они с Лил начали жить вместе, Лил знала, что частью этой новой жизни будет работа допоздна, отмененные выходные и большие расходы на вино, но о таких вещах они не договаривались.

Она бросает трубку обратно на телефон, и из уголка ее глаза срывается слеза. Мэгги плачет как от стыда, так и от страха. Она не узнает себя. Все эта проклятая история. Она изменила ее глубже, чем она ожидала.

Никто и ничто вокруг уже никогда не будут такими, как прежде.

Вино было ошибкой. Харди едва может переставлять ноги. На Хай-стрит из офиса «Эха Бродчёрча» выходит одинокая фигура, но перед глазами все расплывается, и он даже не в состоянии определить, мужчина это или женщина. Каким-то образом ему удается без помех пройти через холл гостиницы и подняться по лестнице. К моменту, когда он вваливается к себе в спальню и кое-как проходит в ванную комнату, где лежат лекарства, он уже весь мокрый от пота.

Головокружение превращает маленькую ванную в зал с зеркалами – ему кажется, что стены искривляются, а все поверхности наклонены под странными углами. Зрение подводит его, и он находит упаковку таблеток наощупь, но она пуста. А где новая упаковка? Где же, блин, другие таблетки? Последняя мысль Харди, прежде чем он отдается во власть силы гравитации, – о пакете, который остался на работе в ящике его письменного стола. При падении он бьется затылком о край ванны. Мгновенно наступает полная темнота.