Текст книги "Убийца поневоле"

Автор книги: Корнелл Вулрич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

Но ровно в три часа они вдруг замолчат, посмотрят друг на друга и спросят:

– Что там такое?

А Фрэн, возможно, заметит еще:

– Кажется, это где-то в нашей стороне.

И это, может быть, будет все, что скажут они о его уходе из жизни.

Тик-так, тик-так, тик-так… Без девяти три. О, какое хорошее число – девять! А как было бы чудесно, если бы девять так и осталось! Не восемь или семь, а именно девять! И не на короткий какой-то миг, а навечно! Пусть время остановится, чтобы он мог облегченно вздохнуть, а мир вокруг него застынет в неподвижности, а затем вовсе пропадет… Но нет, вот уже восемь. Стрелка перекрыла промежуток между двумя делениями. О, сколь изысканна она, цифра восемь, такая округлая, такая симметричная! Пусть будет восемь – и навсегда…

И вдруг откуда-то снаружи неожиданно послышался женский голос:

– Что ты делаешь, Бобби, ты же разобьешь окно!

Женщина находилась далеко, но в ее голосе можно было ясно различить командные нотки.

Стэпп увидел смутные очертания мяча, который ударился в окно подвала: он посмотрел туда после того, как услышал ее голос. Скорее всего, это был теннисный мячик, но в этот момент он выглядел как черное пушечное ядро. Налетев на грязное окно, на какой-то момент мяч завис в воздухе, словно прилипнув к стеклу, а затем отскочил назад и упал на землю. Если бы не защитная сетка, стекло наверняка бы разбилось.

Ребенок подошел совсем близко к окну, чтобы забрать мяч. Это был такой маленький мальчик, что Стэпп мог через оконное стекло видеть его всего, за исключением головы. А когда он нагнулся, чтобы подобрать мячик, стала видна и голова, вся в золотых кудряшках. Поднимая мяч, он повернулся к Стэппу в профиль. Это было первое человеческое лицо, которое он видел с того момента, когда его бросили туда, где он пребывал в данный момент. Малыш выглядел как ангелочек, правда, как невнимательный, не видящий дальше своего носа ангелочек.

Когда мальчик нагнулся, то заметил на земле еще что-то, привлекшее его внимание. Подняв эту вещь, он, все еще согнувшись, начал рассматривать ее, а потом, потеряв к ней интерес, беззаботно бросил свою находку через плечо.

Голос послышался теперь ближе, женщина, наверное, проходила по тротуару мимо его дома:

– Бобби, перестань вот так бросаться, а то попадешь в кого-нибудь!

Если бы только мальчик повернул голову к окну, то увидел бы его. Стекло было не настолько грязным, чтобы ничего не разглядеть сквозь него. Стэпп начал бешено качать головой из стороны в сторону, надеясь, что движение привлечет взгляд ребенка. Хотя, возможно, его и без этого заставит заглянуть внутрь природное любопытство. И мальчик действительно повернул неожиданно голову и посмотрел прямо в окошко. Сначала просто так, судя по замеченному Стэппом отсутствующему выражению его глаз.

Он крутил головой все быстрее и быстрее. Ребенок протянул пухлую ручку и расчистил в стекле маленький кружочек, чтобы получше видеть. Теперь-то уж мальчик наверняка мог увидеть его! Но он не рассмотрел его, потому что в подвале было темнее, чем на улице.

Голос женщины зазвучал с резким укором:

– Бобби, что ты там делаешь?

И вдруг мальчик его увидел. Зрачки его глаз изменили направление, уставились прямо на него. И вместо равнодушия в них пробудился живой интерес. Для ребенка ничего не кажется странным, даже связанный человек, лежащий в подвале, но все вызывает удивление, требует комментариев и объяснений. Скажет ли он что-нибудь маме? Умеет ли он вообще говорить? Наверное, для его мамы он был достаточно большим, потому что она непрерывно повторяла:

– Бобби, отойди оттуда!

– Мамочка, посмотри сюда! – радостно закричал он.

Стэпп не мог больше его ясно видеть, потому что слишком уж быстро тряс головой. В глазах у него все мельтешило, словно он только что сошел с карусели. Дитя в окошке смещалось то в одну сторону, то в другую.

Но он что, не понимал, совсем не понимал, что эти странные движения головой могли означать только одно: что человек, находящийся в подвале, стремится вырваться на свободу? Даже если веревки на руках и на коленях ни о чем ему не говорили, если он не мог рассмотреть повязку вокруг его рта, то и в этом случае он должен был бы все же понять, что если кто-то извивается так, как он, то этот человек хочет освободиться от пут. О Боже, если бы мальчик был хоть на пару лет старше, а еще лучше – на три! Современный мальчик восьми лет все бы понял и поднял тревогу.

– Бобби, ты идешь? Я жду!

Вот если бы он сумел привлечь его внимание, задержать его подольше возле окна, тогда, видя его непослушание, мама могла бы, несмотря на свое раздражение, подойти сюда и посмотреть, что так привлекло ее сына.

Стэпп таращил глаза в попытке быть почуднее, подмигивал, щурился, косил из стороны в сторону. Наконец в ответ на это на лице ребенка появилась проказливая улыбка: даже такой малыш, как он, увидел что-то смешное в этих гримасах.

И тут в верхнем правом углу окошка появилась рука его матери. Она схватила сыночка за запястье и потянула вверх, так что лицо мальчика исчезло из виду.

– Мамочка, ты только взгляни туда! – сказал ребенок, указывая на окно свободной рукой. – Там такой смешной человек! И он связан!

Но голос мамы, решившей не обращать внимания на детские причуды, прозвучал логически бесстрастно, лишая Стэппа еще одной надежды:

– Как бы там ни было интересно, мамочка не может заглядывать в чужие окна, как это делаешь ты.

Ребенок повернулся спиной к окну, так что Стэпп мог разглядеть впадинки позади колен мальчика, а потом исчез из виду. И только маленькое пятнышко на стекле, которое он расчистил, напоминало Стэппу о вызванных трепетными надеждами муках, которые он только что пережил.

Воля к жизни – несокрушимая вещь. Он был сейчас скорее мертв, чем жив, и тем не менее продолжал попытки выбраться из бездны отчаяния, хотя с каждым разом делал это со все меньшим упорством, напоминая собой насекомое, которое то и дело срывается, безуспешно стараясь вылезти из ямы в песке.

Отвернувшись от окна, он посмотрел на часы. Пока мальчик был рядом, он не мог сделать этого, и теперь, к своему ужасу, обнаружил, что было без трех минут три. Это конец тому насекомому, которое пыталось выбраться из песка, словно какой-то жестокий бездельник, проводящий на пляже целые дни, придавил его ногой и тем самым отнял у него всякий шанс на спасение.

Он больше ничего не испытывал – ни страха, ни надежды, ни чего-то еще. Его охватило оцепенение, и только в глубине сознания еще теплилась какая-то мысль. Но все кончится, когда настанет время и прозвучит взрыв. Это было похоже на то, как вырывают зуб, сделав укол новокаином. Внутри Стэппа бился сейчас лишь один нерв, нерв предчувствия, все же остальное будто атрофировалось. Притупление сознания в преддверии смерти было для него своеобразной анестезией.

Теперь уже слишком поздно даже пытаться спасать его, если только не остановить будильник. Если бы кто-нибудь сошел по лестнице именно в эту минуту с острым ножом в руке и разрезал его путы, он бы успел броситься к часам и остановить их… А вот теперь и на это не остается времени. Не остается ни на что, кроме смерти.

В тот момент, когда минутная стрелка медленно наползла на деление «12», он издал звериный глубокий рев, утробный рев, как у собаки, грызущей кость, – и только кляп не позволил издать эти звуки в полную силу. Он сощурил глаза, превратив их в узкие щелки, будто это могло устранить то, что должно было случиться сейчас, или, по крайней мере, не дать проявиться ему во всей его страшной, губительной мощи. Что-то в глубинах его подсознания – что именно, он не имел ни времени, ни умения распознать – подсказало ему, что есть темные длинные коридоры, которые позволят уйти от смерти. Он не знал, как воспользоваться этими коридорами, их поворотами и закоулками, чтобы увеличить расстояние между собой и грядущей опасностью. О, мудрый, милосердный создатель разума, слава тебе, что ты сделал доступным нам, смертным, простой выход! И к нему, к этому выходу, устремилось нечто, что еще было и уже не было им. Устремилось к святости, солнечному свету и смеху.

Минутная стрелка на часах стояла в вертикальном положении, составляя с часовой идеальный прямой угол. Уже истекали последние секунды его существования.

Прошло еще какое-то время, короткий миг, не более того, и стрелка уже не стояла вертикально, но он не знал этого, поскольку был в состоянии, близком к смерти. Потом между стрелкой и двенадцатичасовым делением появился разрыв, отчетливо заметный на белом циферблате. И это произошло после того, что должно было свершиться! Часы показывали одну минуту четвертого. Его трясло с ног до головы, но не от страха, а от смеха.

И этот смех вырвался наружу, когда из его рта извлекли мокрый окровавленный кусок ткани. Казалось, что звуки вытянули из него вместе с кляпом.

– Нет, не снимайте с него пока эти веревки! – предупредил полисмена человек в белом халате. – Подождите, пока не принесут смирительную рубашку, а то вы с ним не справитесь.

Фрэн, с глазами, полными слез, взмолилась, прижимая руки к ушам:

– Вы можете сделать так, чтобы он перестал так смеяться? Это же просто невыносимо! Что с ним?

– Он не в своем уме, леди, – терпеливо объяснил ей врач.

На часах было пять минут восьмого.

– А что в этой коробке? – спросил коп и небрежно пнул ее ногой.

Коробка легко заскользила по полу, увлекая за собой часы.

– Ничего, ответила Фрэн сквозь рыдания, слыша не прекращавшийся ни на минуту смех Стэппа. – Просто пустая коробка. Мы в ней храним удобрения, но я забрала их, чтобы удобрить землю для цветов. Я… я хочу развести их у задней стены нашего дома.

Убивать, так сразу!

Попадается тот, кто колеблется

Как-то ранним чикагским вечерком Брэйнс Донливи решил проведать своего дружка Фэйда Уильямса. По этому случаю он надел плотно облегающее темно-синее пальто, надвинул шляпу на брови и засунул в кобуру под мышкой револьвер 38-го калибра. Было ветрено, и без любой из этих вещей он вполне мог простудиться, особенно без последней.

Он и Фэйд были знакомы много лет. Они так много знали друг о друге, что им просто необходимо было быть лучшими друзьями, поэтому револьвер 38-го калибра был взят не из предосторожности, а по привычке. Если уж быть откровенным, то Фэйд – это не настоящее имя этого джентльмена. Хотя он и был известен своей способностью исчезать, словно растворяться в воздухе на довольно продолжительное время, он получил эту кличку [2]2
  Фэйд ( англ.fade) – вянуть, линять, постепенно затухать.


[Закрыть]вовсе не поэтому. Ее позаимствовали из одной азартной игры в кости, за которой можно приятно провести время. В ней выражение «фэйд» означало, что один из партнеров отвечает на ставку другого такой же ставкой, иными словами, старается не подвергать себя особой опасности.

Но Фэйд вообще-то не играл в кости, у него были другие способы заработать крупные деньги. Он был полупрофессионалом по части устройства ложных алиби и всяких других делишек. Хотя его ловкие проделки в зависимости от времени, места и обстоятельств приносили ему неплохие деньги, он ревностно оберегал свой статус любителя: его имя не значилось в телефонной книге, и он не имел вывески, которая бы рекламировала его услуги. К нему нельзя было прийти просто так, с улицы, но если Фэйд вас знал, то, заплатив ему приличную сумму, вы выходили от него с алиби, аккуратно оформленным на оберточной бумаге. Слишком уж частое появление его в качестве свидетеля, помогавшее выпутаться некоторым личностям, «по ошибке» обвиненным в преступлениях, заставляло правосудие временами с подозрением коситься на него.

Но тем не менее положение Фэйда было вполне устойчивым, и иметь с ним дело почти означало заранее купить себе право неподсудности. Вот почему Брэйнс Донливи и направился к нему сейчас, замыслив убийство.

Однако Брэйнсу было противно, когда подобные дела называли своим именем. Для него это было просто «рассчитаться». Слово «убийство» подходило другим людям, только не ему. Насколько он знал, ни один из полудюжины людей, что были на его счету, не был в ладах с правосудием. Он никогда не убивал ради того, чтобы убить, не убивал даже из выгоды, он делал это только тогда, когда у него возникало сильное чувство недовольства кем-то.

И делал он это даже не для того, чтобы свести старые счеты, просто им руководило какое-то сентиментальное чувство. У него наворачивались слезы на глаза от жалобной песенки, когда он сидел за кружкой пива. Было известно также, что мог глухой ночью запустить булыжником в витрину мясника лишь для того, чтобы освободить оказавшегося взаперти маленького котенка. И вот теперь он направлялся в один из притонов на окраине, над входом в который сверкала красными неоновыми буквами вывеска: «Оазис». Это был не клуб и не кабаре, а просто пивная, которую Фэйд использовал как прикрытие. Судя по звукам радио, можно было догадаться, что это за заведение. Бармен вопросительно наклонил голову, увидев его:

– Что надо?

– Босса, – ответил Брэйнс. – Скажи ему, что это Донливи.

Бармен не двинулся с места, а только нагнулся, вроде бы для того, чтобы посмотреть, что у него находится под стойкой бара. Его губы беззвучно зашевелились, а потом он выпрямился и оттопыренным большим пальцем сжатой в кулак руки показал назад:

– Вот там. Видишь дверь?

Брэйнс видел эту дверь и двинулся прямо к ней. Но прежде, чем он дошел до двери, она распахнулась, и в проеме возник Фэйд, вышедший, чтобы впустить его.

– Ну, как ты, мой мальчик? – гостеприимно спросил он.

– Есть о чем поговорить с тобой, – ответил Брэйнс.

– Понятно. Входи.

Он пропустил его, дружелюбно похлопав по плечу, осмотрел заведение и закрыл за собою дверь.

Прямо от двери шел короткий коридор с телефонными кабинами по сторонам. В конце его была видна открытая дверь в кабинет Фэйда. На кабине слева болталась табличка с надписью: «Не работает». Проходя мимо, Брэйнс задел ее, и она упала. Фэйд аккуратно поднял ее, водрузил на прежнее место и только затем проследовал за ним. Когда они оба вошли в кабинет, он закрыл дверь.

– Ну, как тебе мое новое место? Ничего себе, правда?

Брэйнс огляделся вокруг. На письменном столе, за которым только что восседал Фэйд, лежал разобранный револьвер 38-го калибра. А около него – испачканный маслом кусочек замши и маленькая горка патронов, вынутых из барабана. Брэйнс улыбнулся, но без намека на иронию.

– Что, ждешь неприятностей?

– Я постоянно делаю это. Я стараюсь держать оружие чистым, – ответил Фэйд. – Да и нужно скоротать время, сидя здесь целый час. У меня тут несколько таких вещиц. Я иногда достаю их и рассматриваю, чтобы вспомнить старые времена.

Он сел, собрал патроны в ладонь и начал один за другим вставлять их в барабан.

– Ну, и что ты задумал? – спросил он, поглощенный своим занятием.

Брэйнс тотчас уселся напротив.

– Послушай, мне надо завтра ночью провернуть одно дельце, – начал он доверительно. – Ты же дока в таких делах, посоветуй мне, как сделать так, чтобы все было чисто…

– Убийство? – спросил Фэйд, даже не поднимая на него глаз. – Что, снова?

– Ну что ты, вот уже восемнадцать месяцев, как я ни в кого не целился, – возразил Брэйнс.

– Может, и так, но ты уже убрал чуть ли не дюжину. Почему бы тебе не залечь на дно и не дать себе отдохнуть?

– Но я не собирался никого убивать, – возразил Брэйнс. – Ты должен знать это, ты же сам помогал мне рассчитать все в последний раз. Я просто сбил пожилую леди, когда учился водить автомобиль своего приятеля.

Фэйд щелкнул перезаряженным револьвером и положил его на стол.

– Что-то припоминаю, – сказал он и, поднявшись, направился к небольшому стенному сейфу. – Про какое-то дельце в Цинциннати, я еще делал тогда прикрытие для тебя.

– Ну конечно, – безмятежно отозвался Брэйнс, похлопывая себя по внутреннему карману. – Я прихватил с собой деньжат.

Фэйд не оставил эти слова без внимания. Он открыл маленькое отделение в сейфе, вытащил оттуда пачку бумажек и начал просматривать их одну за одной.

– Э, да вот она. Сто пятьдесят долларов оформлены как карточный долг. Другие сто пятьдесят ты мне передал ночью, перед тем делом, помнишь?

Он сунул остальные бумаги снова в сейф и только эту одну положил на стол перед Брэйнсом, не отрывая тем не менее от нее руки.

Брэйнс, слюнявя большой палец, деловито отсчитывал десятки. Потом, когда закончил, двинул Фэйду через стол кучку банкнотов.

– Вот, получи…

– Хочешь, чтобы я порвал это при тебе? – предложил Фэйд, одной рукой двигая расписку к Брэйнсу, а другой подтягивая к себе деньги.

– Сам порву, – возразил Брэйнс. Он взял бумажку, внимательно прочитал, потом сложил и аккуратно убрал. – Так будет вернее.

Ни один из них не выказывал никакой враждебности к другому.

– Ну а как насчет нового дельца? – продолжил Брэйнс. – Придумаешь мне прикрытие на завтрашнюю ночь?

Фэйд взял револьвер и кусочек замши и принялся снова протирать оружие, время от времени дыша на металл.

– Ты снова крупно рискуешь, Брэйнс, – сказал он. – Один или два раза подобное еще проходит, но ты что-то начал делать это слишком уж часто. Если я буду мелькать вместе с тобой по судам, мне не поздоровится: они что-то учуяли там, в Цинциннати, и несколько недель таскали меня на допросы. – Он слегка улыбнулся. – Если я соглашусь, то это обойдется тебе в пять сотен, – сообщил он своему клиенту. – С каждым разом становится все труднее проделывать такие штуки.

– Пять сотен! – возбужденно воскликнул Брэйнс. – Ты, наверное, чокнулся! За пять сотен я вот выйду сейчас и найму полдюжины парней, которые сделают за меня эту работу!

В ответ Фэйд безразлично кивнул на дверь:

– Тогда иди. Зачем же ты пришел ко мне?

Но Брэйнс не сделал даже попытки встать и уйти.

– Ты знаешь так же хорошо, как и я, – продолжал Фэйд, – что, кого бы ты ни нанял, они тут же расколются, как только их затащат в заднюю комнату полицейского участка. И еще одно, – добавил он с хитрецой, – ты ведь испытываешь удовлетворение, когда делаешь дело сам.

Брэйнс решительно кивнул:

– Конечно. Кто же, черт возьми, любит рассчитываться на расстоянии? Мне нравится видеть, как они таращат глаза перед тем, как из револьвера вылетит пуля, на которой начертано их имя. Нравится видеть, как они падают и медленно переворачиваются… – Он покрутил в руках пачку оставшихся купюр. – Сейчас дам тебе сотню. Это все, что имеется у меня при себе. Обещаю, что остальные четыреста заплачу тебе сразу же, как только все утихнет. Да и можно ли разве требовать всю сумму вперед? Никто так не делает. – Он подсунул деньги под опущенную ладонь Фэйда. – О чем разговор? – настойчиво твердил он. – Это же пустяк. Я тебя не обману, ты же можешь справиться со мной одной рукой, держа другую за спиной. – И добавил, чтобы польстить его профессионализму: – Я мог бы накрыть его еще на прошлой неделе, в Гэри, [3]3
  Гэри – город на северо-западе штата Индиана.


[Закрыть]но не стал делать этого. Не хочу идти на такое дело, не заручившись твоей поддержкой.

Фэйд отложил замшевую тряпочку, пару раз прошелся ногтем большого пальца по пачке денег, а потом придвинул ее на край письменного стола в знак согласия.

– Дай мне хотя бы маленькую наводку, – хрипло сказал он. – И пусть это будет в последний раз. Я тебе не Гудини. [4]4
  Имеется в виду знаменитый иллюзионист Гарри Гудини (1874–1926).


[Закрыть]

Брэйнс с готовностью придвинул свой стул поближе к нему.

– Если говорить о причине, то она очень серьезная. Тот парень наступил мне на любимую мозоль. Тебе не надо знать, кто он такой, я все равно не скажу. Я проследил за ним, когда он в начале этой недели приехал из Гэри, и теперь глаз с него не спускаю. Он и не подозревает, что ему грозит, и это просто прекрасно. – Брэйнс чуть поплевал на руки, энергично потер ими и продолжил: – Сейчас он забился в крысиную нору в Норт-Сайде, [5]5
  Норт-Сайд – престижный район Чикаго, славится магазинами, отелями и ночными клубами.


[Закрыть]и все складывается так, будто он сам напрашивается на это. Я целую неделю рисовал всякие схемки и выучил все наизусть.

Он достал карандаш, бумагу и начал быстро что-то вычерчивать. Фэйд с интересом подался вперед, но предупредил:

– Только говори потише.

– В отеле семь этажей. Он занимает номер на самом верхнем. Теперь мне даже не нужно входить в это здание снизу, чтобы добраться до него, понимаешь? Дело в том, что окно его комнаты выходит на крышу шестиэтажного дома, чуть ли не вплотную примыкающего к гостинице. Промежуток между двумя этими строениями представляет собой некое подобие вентиляционной шахты. Не запасного пожарного выхода, нет, ничего похожего, а именно шахты, в которой снизу доверху тянется водосточная труба. В общем, это удобное во всех отношениях место. Взять хотя бы уже то, что никто не удосуживается запирать дверь, которая ведет с лестницы на крышу жилого дома, войти же в этот дом может любой, кто пожелает. Я провел там, наверху, целую неделю, лежа на пузе и наблюдая незаметно за его комнатой. И там же, на крыше, припрятал до поры до времени доску, которую раздобыл, чтобы по ней проникнуть в его нору. Я даже примерил ее, когда его не было дома: она достает как раз до подоконника. Его комната на седьмом этаже отеля, а дом, как я уже говорил, шестиэтажный, поэтому крыша лишь на ярд выше подоконника в том номере. А это значит, что доска будет лежать не слишком круто и я, таким образом, смогу легко перебраться по ней туда и обратно. – Он с победоносным видом воздел руки кверху. – Я пристрелю его, насадив на ствол, словно здоровенную картофелину из Айдахо. И я проделаю это так тихо, что даже в соседнем номере ничего не услышат, не говоря уже о прохожих на улице!

Фэйд в задумчивости потер нос и изрек:

– Здесь есть свои «за» и «против». Будь осторожен с этими досками, вспомни, что случилось тогда в Хоупуэлле. [6]6
  Хоупуэлл – город на юго-востоке штата Виргиния.


[Закрыть]

– Да мне даже не пришлось искать ее где-то, – торжествующе произнес Брэйнс, – она еле держалась, и я отодрал ее от забора на заднем дворе.

– А предположим, он увидит, что ты к нему перелезаешь, что он сделает, смоется из комнаты?

– Я полезу, когда его не будет. Заберусь в платяной шкаф и буду ждать, когда он вернется. Он каждый раз, уходя, оставляет окно открытым, чтобы комната проветрилась.

– Ну а другие окна на том же этаже? Кто-нибудь может случайно выглянуть и увидеть, как ты перелезаешь.

– В жилом доме на этой стороне вообще нет окон. А в отеле имеется лишь по окну на этаж, и все они расположены строго по вертикали – одно под другим. Комната на шестом этаже пока что свободна, – во всяком случае, до позавчерашнего дня ее никто не занимал, – так что оттуда никто ничего не увидит. А из окон остальных пяти этажей, думаю, никто не заметит в темноте доску темно-зеленого цвета, которая будет торчать наверху, на фоне ночного неба. Не правда ли, здорово я придумал? А теперь послушаем, что ты скажешь насчет того, чтобы устроить все так, будто меня там вовсе и не было.

– Сколько времени тебе на все это надо? – спросил Фэйд.

– На то, чтобы перелезть туда и обратно и оставить его там валяться холодным, мне потребуется тридцать минут.

– Я даю тебе час. Ты отправишься туда отсюда и сюда же вернешься, – решил Фэйд. – А теперь подпиши эту бумагу и будь внимателен. Если что-нибудь сорвется, вини себя самого.

Брэйнс прочитал бумажку, которую написал Фэйд. Как и при прежней сделке между ними, причитавшаяся с него сумма была оформлена как простой карточный долг. Расписка не имела никакой юридической силы. Да ей и не надо было ее иметь. Брэйнс прекрасно знал, какое наказание последует, если уклониться от уплаты долга, обозначенного на таких вот клочках бумаги. Там не оговаривалось время, но Фэйд, в отличие от кредиторов, ссужающих деньги на законных основаниях, был твердо уверен, что должники вернут деньги в срок.

Брэйнс старательно, приоткрыв рот, вывел в нижней части листка «Брэйнс Донливи» и вернул его Фэйду. Тот положил его в сейф вместе со стодолларовым задатком и закрыл дверцу, даже не потрудившись ее запереть.

– А теперь выйдем на минутку за дверь, – позвал он. – Я тебе чего-то покажу.

В коридоре, остановившись между двумя телефонными кабинами, он сказал:

– Слушай внимательно и запоминай: ты платишь мне за это пять сотен. В мой кабинет можно попасть и выйти только со стороны бара, откуда ты и прошел ко мне. Здесь нет ни окон, ни дверей – в общем, ничего такого. Если ты вошел сюда, значит, ты тут, пока кто-нибудь не увидит, как ты отсюда выходишь. – Он подтолкнул Брэйнса локтем в ребра. – Так как же сможешь ты незаметно выйти от меня и потом вернуться, если тебе понадобится вдруг наведаться в другое место, чтобы с кем-то расквитаться?

Он снял с кабины табличку, на которой было написано: «Не работает», сунул ее под мышку и открыл застекленную дверцу.

– Входи, – пригласил он, – будто ты собираешься кому-то позвонить, и нажми посильнее на заднюю стенку кабины.

Брэйнс сделал, как ему было сказано, и чуть не упал, поскольку задняя стенка раскрылась, как дверь. Быстро оглядевшись, он понял, что очутился в заднем углу тускло освещенного гаража. Ближайшая электрическая лампочка находилась от него на расстоянии многих ярдов. Наружная сторона двери была побелена и не отличалась от оштукатуренной стены. Стоявший рядом автомобиль со снятыми колесами заслонял этот тайный выход.

Когда Брэйнс вернулся назад, дверь сама закрылась за ним. После того как он вышел из кабинки, Фэйд снова повесил на нее табличку.

– Гараж принадлежит мне, – заметил он. – Через эту дверь можно выйти и войти так, что никто из сидящих в баре, в том числе и бармен, ни о чем не узнает. Эту штуку я сделал лично для себя.

– А когда я вернусь обратно, ты сам откроешь мне эту дверь? – поинтересовался Брэйнс.

– Нет, для того чтобы вернуться через эту дверь, тебе следует, когда будешь уходить, подсунуть под нее картонный клинышек, но не очень толстый, чтобы из-под двери не пробивался свет. Когда ты думаешь уйти?

– В десять. Он всегда возвращается в одно и то же время, около десяти тридцати.

– О’кей, – живо отозвался Фэйд. – Ты спросишь меня там, в баре, как сегодня. Я выйду наружу, мы дружески похлопаем друг друга по спине и выпьем вместе. Потом пройдем сюда и сядем, чтобы перекинуться в покер. Я попрошу еще выпивки, бармен принесет ее и увидит нас обоих здесь, сидящих в рубашках с закатанными рукавами. Мы будем громко говорить друг с другом, чтобы все в баре нас слышали, – я позабочусь о том, чтобы радио не работало. Потом мы немного утихнем, и в этот момент ты смоешься. А я буду продолжать говорить, будто ты здесь. Когда ты вернешься, я выйду тебя проводить до двери. Тебе надо будет сделать вид, будто ты неплохо сыграл, и, чтобы все знали, что ты в выигрыше, поставь выпивку всем, кто окажется в баре, – они запомнят это, будь уверен. Вот это и будет твоим прикрытием.

Брэйнс с восхищением посмотрел на него:

– Ну, приятель, это стоит того, чтобы выложить пять сотен!

– Да, конечно, – мрачно ответил Фэйд. – Сам я мало что имею от этого, ты должен понимать. Одна установка этой фальшивой кабины обошлась мне в сто пятьдесят.

Он снова сел за стол, взял револьвер и замшу и продолжил свое занятие.

– Еще одно. Когда поедешь оттуда, поплутай побольше, почаще меняй такси, чтобы нельзя было выследить твой путь от отеля до гаража. Это мой гараж, как я уже сказал тебе.

Он заглянул в дуло револьвера, потом дунул туда.

– Осторожнее, ты же перезарядил его, – предостерег Фэйда Брэйнс. – В один прекрасный день ты снесешь себе полголовы, если будешь вот так забавляться. Ну, я пошел домой, мне надо сегодня хорошенько отдохнуть, чтобы как следует насладиться завтра ночью.

Он попрощался и удалился.

На следующий вечер, войдя в бар, Брэйнс услышал, как ночная бабочка спросила у бармена:

– Что случилось с радио, почему оно не работает?

Необычная тишина царила в «Оазисе», хотя люди, как всегда, в два ряда сидели вдоль стен.

– Пришлось отнести приемник в ремонтную мастерскую, – отрывисто ответил бармен.

Он увидел, как вошел Брэйнс, и, не дожидаясь, когда спросят Фэйда, нырнул под стойку и приник к переговорной трубе, которую хозяин заведения проложил между баром и своим кабинетом. Задняя дверь открылась, и вышел Фэйд, громко произнося на ходу сердечные приветствия. Все головы повернулись к нему.

Фэйд и Брэйнс похлопали по-дружески друг друга по плечам и подошли к стойке.

– Ну-ка, дай выпить моему приятелю Донливи, – распорядился Фэйд, обращаясь к бармену.

Брэйнс попытался было заплатить.

– Ну нет, ты у меня в гостях, – запротестовал Фэйд.

Через несколько минут бармен бросил перед ними на стойку пару игральных костей. Все от нечего делать внимательно следили за каждым ходом. Немного погодя Фэйд нетерпеливо отодвинул кости в сторону.

– Ты меня завел, – признался он. – Я знаю способ получше, чтобы вернуть свои деньги. Пойдем ко мне в кабинет и сыграем там в карты пару-другую партий.

Когда дверь за ними закрылась, бармен изрек со знанием дела:

– Теперь они там засели на всю ночь.

Как только приятели оказались за дверью, вся их наигранная сердечность улетучилась, и они, войдя в кабинет, сразу же приступили к осуществлению плана. Сорвав обертку с новой колоды, Фэйд бросил карты на стол. Потом снял пиджак и жилет и повесил их на гвоздь. Брэйнс сделал то же самое, так что теперь стал виден его револьвер в наплечной кобуре. Затем каждый взял наугад по пять карт, после чего они уселись за стол друг против друга.

– Делай ставку, – пробормотал Фэйд, постучав рукой по столу.

Брэйнс достал из кармана горсть мелочи и однодолларовых монет и швырнул все это на середину стола. И оба затихли, рассматривая свои карты.

– Играй тем, что у тебя на руках, – сказал Фэйд. – Он с минуты на минуту принесет выпивку.

Дверь в кабинет они оставили открытой. И как только Брэйнс, сбросив пару карт, потянулся за другими, дверь внезапно открылась и показался бармен с двумя стаканами и бутылкой на подносе. Поскольку он тоже не закрыл за собой дверь, они оказались на какое-то время на виду у всех, кто сидел в зале. Бармен, поставив бутылку и стаканы, задержался, чтобы взглянуть через плечо своему хозяину. И тут же вытаращил глаза: у Фэйда на руках был «ройал флеш», [7]7
  «Ройал флеш» – комбинация в покере – пять крупных карт одной масти.


[Закрыть]что случается так редко.

– Проваливай, – коротко приказал хозяин, – и не показывайся больше. Мне надо сосредоточиться.

Бармен вылетел из кабинета, закрыл за собой дверь и, вернувшись в зал, принялся рассказывать посетителям, как феноменально везет его боссу.

Фэйд тут же повернул руку так, чтобы Брэйнс мог видеть карты.

– Пошуми немного, – скомандовал он, – и вперед! Не забудь подсунуть картонку под дверь, иначе не войдешь обратно.

Брэйнс деловито натянул жилетку, пиджак и пальто и застегнулся. Потом стукнул кулаком по столу с такой силой, что он едва не развалился. Произведенный при этом оглушительный грохот был тут же сопровожден диким ревом Фэйда. Однако лица обоих партнеров хранили бесстрастное, холодное выражение.