Текст книги "Тайные практики ночных шаманов. Эргархия – Ночная группа"

Автор книги: Константин Ворон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Я рассказал ей все про нашу последнюю беседу и мои опасения в отношении правоты Локки.

– Ты знаешь, – сказала она после долгого молчания, – Локка говорил мне то же самое в прошлом году. Со всеми, кто начинает видеть что-то необычное, он ведет свои разъяснительные беседы. И знаешь, на многих это действует. Здесь нет и десятой части тех, кто что-то увидел в прошлом году. Они вернулись к обычной жизни, у них будут семьи, карьера, дети. А что будет со мной – я не знаю. Но я по эту сторону – с теми, кто работает с нами. А быть с ними – значит принять за правду то, о чем они говорят, и то, что они нам показывают. Даже если это и мистификация, то за ней стоит что-то очень большое. Представь, сколько сил нужно положить, чтобы все это устроить. Ведь это делается зачем-то.

Кобра замолчала. В ней чувствовалась какая-то опустошенность и вместе с тем внутренняя решимость. Потом она продолжила:

– У тебя нет оснований верить или не верить мне. У тебя есть только чувства ко мне, а это – не основания. Ты должен выбрать ту реальность, которая тебе подходит. А не ту, в которой ты можешь быть со мной. Локка тоже заставил меня задуматься. А после него я говорила с Толстяком. Он мне сказал – выбирай, девочка. Либо жизнь с риском проигрыша, либо жизнь со страхом. Я выбрала жизнь с риском и еще не разочаровалась в этом. Я ни в чем не обманывала тебя. Мне никто не давал заданий. Ты – такой же, как я год тому назад. Тебе выбирать, в какой реальности жить.

Я сжал ее руку. На секунду в моем сознании появилась яркая картина – Кобра, поставившая передо мной небольшое круглое зеркало, где отражаюсь я – смелый воин, идущий навстречу неведомому и защищающий свою прекрасную даму. Вот только неясно, был ли я этим зеркальным воином или бараном, которому показывали ложное изображение, чтобы утащить на скотобойню. Я остро почувствовал в себе два начала – барана, который хочет стать воином, и воина, который не хочет превратиться в барана. Как-то все складывалось в пользу воина…

Глава 6
Каникулы

Я забрался в свою палатку. Локки не было. Можно было составить план жизни на три дня «каникул». Я решил каждую бесцельную прогулку по лесу завершать «случайной» встречей с теми, кто не участвовал в решении отправить меня и Кобру на вынужденные трехдневные каникулы. Это были Упырь, Черногорец и Помощник. Скандинава и Толстяка я отложил на третий день.

День клонился к концу. Я уже третий час бродил кругами вокруг пристанища Упыря. Наконец, выйдя на тропинку, ведущую к нему, решительно направился в сторону шалаша.

Подходя к шалашу, я внезапно остановился – неподалеку от меня шел приглушенный разговор. Выглянув из-за деревьев, я к своему удивлению увидел Упыря, беседующего с невысоким незнакомым мужчиной, лет сорока пяти на вид. У него было спокойное волевое лицо. За эти дни я ни разу не встречал его в Бучаке, по крайней мере, в хате Барбароссы он не отмечался. Разобрать слова было почти невозможно. Вдруг я вздрогнул, мне показалось, что прозвучала моя фамилия.

Я напряг слух, но почти ничего не понял. Речь, однако, явно шла обо мне. Упыря я побаивался и, решив не искушать судьбу, попытался тихонько отойти к тропинке. Однако ветка под ногами треснула, и Упырь, быстро подняв голову, сразу отыскал место, где я стоял. Ничего не оставалось делать, как подойти к нему.

Упырь представил меня незнакомцу. Тот уставился на меня с интересом.

– Так это вы передали мне письмо из Москвы? – спросил он.

Я понял, что это и есть Генерал и честно сознался, что да, виноват, именно я. Поскольку за минуту до этого они наверняка обсуждали мои странные переживания, я решил, что рассказав о своих приключениях, не открою для них никакой тайны.

Я стал расспрашивать о Светящемся Змее, о Живом Лесе. Меня занимал один вопрос – все, что происходило со мной и Коброй, происходило в реальности или в моем воображении.

Генерал недовольно морщился, но Упырь ответил, на удивление мягко и без своей обычной грубости:

– Ты видел Змея, выползавшего из Каньона, не так ли?

– Да.

– Ты различал то, что ты видел глазами от того, что происходило в твоей голове?

– Да.

– А как?

– Не знаю.

Я действительно не мог объяснить, что значило «происходило в голове». Я просто чувствовал, что Змей вылеплен из моего сознания, он казался сгущением, уплотнением сознания, чем-то более плотным и реальным, чем сонный образ.

Уже в ходе разговора я внезапно понял, не логически, а всем своим телом: то, что я видел глазами, тоже было формой сознания. Формой привычно относимой к внешнему миру. Это простое открытие привело меня в едва скрываемое возбужденное состояние.

– А то, что ты видел в Каньоне, – чем оно отличалось от Змея? – настойчиво расспрашивал Упырь, не замечая моего возбуждения.

Я вдруг вспомнил, чем именно отличались ночной лес, склоны и ручей от Змея. Все, что вовне, было легким, невесомым, видимым. Змей же был плотным, тяжелым. Он «расталкивал» мое сознание, от него нельзя было избавиться. Он полз во мне и вместе с тем непостижимым образом был привязан к истоку ручья. Он был и в Каньоне, и во мне. Мне опять стало страшно.

– Ты, наверное, думаешь, что это гипноз или какой-нибудь психоделик?

После беседы с Локкой я действительно склонялся к этой мысли, хотя слова Кобры о свободе и реальности заставили меня сохранять и удерживать и вторую возможность – возможность соприкосновения с какой-то вдохновляющей тайной. Я кивнул.

– Если это даже был психоделик, тебе не кажется, что ты кое-что понял о природе сознания?

Я опять кивнул. Я действительно почувствовал нечто такое, о чем никогда не задумывался ранее.

– Так это был психоделик? Но когда мне успели его подмешать?

– Успокойся, это не был психоделик. Просто ты открыл в себе новое измерение сознания. Впрочем, я напрасно советую успокоиться. Лучше встревожься. Очень немногие люди видят в этом измерении. И притом, как говорит Доктор, только сегодня и только у нас. Боюсь, этот опыт необратим. Теперь ты знаешь, что сознание – реальность более мощная, чем то, что ты до сих пор называл реальностью.

Генерал внимательно слушал.

– А Змей, которого ты увидел во время занятия, был сделан из того же материала?

Действительно, красно-зеленый Змей был таким же плотным и тяжелым, как и Голубой Змей Каньона.

Что-то щелкнуло в моем сознании. Я отчетливо ощутил, что есть реальность видимого мира, легкая, но неподатливая, есть пластичная реальность воображения и реальность плотного сознания, формой которого и были оба Змея.

– А как Кобра? – внезапно спросил Генерал.

– Забилась в палатку и плачет.

– Приведи ее сюда.

Сначала я почувствовал раздражение. Эти сволочи, «колдуны проклятые», довели девушку до нервного срыва, а теперь, видите ли, и навестить ее не хотят!

Трудно, что ли пройти полтора километра к ее палатке? Но вдруг я понял, что Генерал не хочет, чтобы его кто-нибудь видел.

Наверное, мои чувства отразились на моем лице – Генерал сказал:

– Да. Я не хочу, чтобы меня здесь видели.

Я поплелся через лес к Кобре. Она действительно сидела в палатке и вытирала слезы.

– Я боюсь сойти с ума, – прошептала она.

Я обнял ее и повел к Упырю и Генералу. Она дрожала всю дорогу и прижималась ко мне при каждом шорохе.

Генерал уложил Кобру на пол шалаша спиной вверх, обнажил ее спину и прощупал позвоночник. Он произвел нечто вроде массажа, оттягивая кожу и разминая ее своими цепкими пальцами. Потом усадил Кобру перед собой, вытащил из кармана своей клетчатой рубашки пробирку с тонкими иголками, вынул иглу и медленным вкручивающим движением воткнул ее Кобре в переносицу. Кобра сидела неподвижно, потом глаза ее закрылись и через четверть часа она уже дремала, прислонившись к стенке шалаша.

– А ты выпей вот это.

Генерал извлек из лежавшего в углу рюкзака маленькую бутылочку, влил ее содержимое в чашку и вручил мне. Я выпил. Это был терпкий горький густой настой какой-то травы. Через некоторое время я почувствовал, как рассасывается лихорадочная тревога и приходит спокойствие.

– Тебе с Коброй действительно нужно отдохнуть пару деньков, – сказал Генерал, – пусть все уляжется в ваших умах.

Он повернулся к Кобре, вытащил иголку. Кобра проснулась. Она выглядела свежей и отдохнувшей. В ее теле опять появилась волнующая гибкость.

Мы разошлись по своим палаткам. Локка ушел на берег, а я вновь погрузился в переживания предыдущих дней.

Я не хотел быть обманутым, но и не хотел терять открывшийся мне мир. И мне совершенно не хотелось терять расположение Кобры. Она со страхом, но непреклонно шла в глубину новой реальности. Мое бегство выглядело бы непростительным малодушием, а я хотел нравиться. Какая-то часть меня принимала слова Локки, но другая была убеждена, что случившееся не было обманом.

Два дня я посвятил дальним прогулкам, купанию в Днепре, ночным свиданиям с Коброй, которая опять стала прежней, обольстительной и веселой. Я пытался заговорить с Толстяком и Помощником, но они уклонялись от бесед. Видимо, распоряжение о трехдневном карантине было доведено до всех инструкторов. Во всей их команде чувствовалась жесткая дисциплина, несмотря на внешнюю хаотичность и ненавязчивость.

Вечером второго дня ко мне подошел парень из Питера. Вид у него был крайне озабоченный. Он начал без предисловий.

– Я слышал, ты и Кобра видели Светящегося Змея.

– От кого же ты это слышал?

– От Барбароссы. Дело в том, что я тоже видел это чудовище.

– Когда?

– Этой ночью.

Парня била дрожь. Он судорожно сглатывал слюну. Я подумал, что еще недавно выглядел точно так же, и невольно засмеялся.

– Ничего в этом нет смешного, – с обидой произнес Питерец, – я не знаю, что это было. Я хочу обсудить с тобой наш общий опыт.

Он рассказал, как после ночной беседы за костром его пригласил на прогулку в Голубой Каньон Барбаросса.

Они выбрались на склон, сели. Барбаросса попросил его внимательно смотреть на исток ручья. Так они сидели часа два. Потом появилось голубое свечение, и из ручья выполз Светящийся Змей.

– Он вполз мне прямо в голову, – напряженно сказал Питерец и закашлялся. – Я не могу понять, влез ли он в меня, или это я расширился до размера Каньона.

– Ты чувствовал его плотность? – спросил я.

– Да-да, – судорожно глотая, ответил он, – ты это очень точно сказал, он был плотный, тяжелый и давящий. Я его не только видел, но чувствовал его тяжесть. Я не мог подобрать этого слова – плотность. И ты знаешь, я видел его со всех сторон сразу. Он был внутри меня, внутри моих глаз.

– А до этого Черногорец показывал тебе свои картинки?

– Да, и прошлым летом, и этим, дней десять тому назад.

– И какую картинку ты выбрал?

– Птицу с длинным клювом и свастикой на груди.

– Этим летом или прошлым?

– Этим. Прошлым я выбрал зеленого жука-скарабея с красным орнаментом по бокам.

– И что ты видел?

– С жуком было неинтересно. Он помахал крыльями, развернулся и улетел. Черногорец все посылал меня за ним вслед, но ничего у меня не получилось. А с птицей было интереснее. Она взлетела на высокую скалу. Там была пещера, светящаяся изнутри красным светом. Птица влетела в пещеру и обнаружила зеленого жука, почти такого же, как на прошлогоднем рисунке, тоже с орнаментом. Она склевала его, потом у нее раздулся живот, из клюва выползла зеленая змея, и у нее по краям был орнамент, такой же, как у жука – красные кубики и кольца между ними.

– А Светящийся Змей был такой же, как твоя зеленая змея?

– Ты знаешь, я об этом не подумал. Действительно, похож, но без орнамента.

– Помнишь, Барбаросса заставлял нас вынимать эйдос из зеленого змея и помещать его в красного?

– Это когда Кобра заорала?

– Да, тогда Змей вполз ей в голову, так же, как и тебе.

– Знаешь, нет. Я их совместил, но ничего подобного не было. Нарисованный змей и Змей в Каньоне – очень разные.

– И что ты об этом думаешь?

– Не знаю, наверное, Барбаросса меня загипнотизировал.

– Боюсь, что все гораздо сложнее. Я видел Светящегося Змея, когда Барбаросса водил вас к светящейся поляне. Тогда Кобра столкнулась с Ревой. В Кобру вполз Змей, когда она слила красного и зеленого змеев. Здесь что-то другое – не гипноз и не психоделики. Если я прав, и тут есть какая-то система, то завтра Барбаросса должен будет провести такое же занятие, и ты снова увидишь Светящегося Змея.

Почему я не догадался расспросить Кобру о Черногорце?

Впрочем, я и сам ничего не рассказывал ей про видение в его в шалаше. После ужина я увлек ее в темноту. Рассказал про картинки Черногорца и приключения Питерца. Попросил вспомнить, все, что происходило с Черногорцем прошлым летом и теперь, и что ей говорила Лань про Светящегося Змея.

Кобра рассказала сначала о карточках, которые ей показывал Черногорец прошлым летом. Тогда ничто не заинтересовало ее. Выяснилось, что она выбрала ту же карточку, что и я. Но никаких видений не было. А в этом году Черногорец пригласил ее к себе снова. Это случилось на второй день после ее приезда. Черногорец вновь разложил карты. На этот раз она почувствовала какой-то странный интерес к карточке с изображением ползущих по камням жуков. Она закрыла глаза, и вдруг картинка ожила. Жуки хаотично ползали перед ней. Ритм их движений завораживал. Трудно было сказать, к какому виду они относились. Их крылышки были полупрозрачны, и сквозь них просвечивала пульсирующая зеленоватая масса. Затем Кобра увидела, что движения жуков отнюдь не хаотичны. Жуки на самом деле никуда не ползли. Это по камням шли волны как на море, и жуки просто поднимались вверх по каменистым гребням и опускались вниз. Черногорец остался доволен.

Лань ей много рассказывала про встречу со Светящимся Змеем. К концу летних занятий ее пригласил погулять по ночному лесу Меченый. Лань подозревала, что прогулка будет совсем не учебной. Меченый часто посматривал на нее во время занятий, и было ясно, что она ему понравилась. В лагере однако действовал запрет на близкие отношения инструкторов и ребят из групп. Нарушение запрета вело к изгнанию инструктора. Меченый повел ее в Голубой Каньон.

Они еще только спускались по склонам, когда увидела свечение. Со дна Каньона на нее уставились глаза огромной светящейся змеи. Сначала она решила, что это фокус Меченого, но когда почувствовала его напряжение, то по-настоящему испугалась. Змея давила на нее своим взглядом, от нее исходила упругая сила. Меченый схватил ее за плечи и заставил сесть. Лань закрыла глаза и прикрыла лицо руками. И тогда она увидела змею прямо перед собой. Больше Лань ничего не помнила. Она несколько дней никому не говорила о своих переживаниях и только потом рассказала Кобре, что случилось с ней в Каньоне. Она добавила, что ей о подобном рассказывал и харьковчанин. Но он был убежден, что это была галлюцинация. Локка объяснил ему, что такое галлюциногены, и он принял такое объяснение.

Глава 7
Фундаментальная реальность

На следующий день я вернулся к программе. Утренние занятия вел Барбаросса. Он снова вывесил изображения красного и зеленого змеев. Кобра, пришедшая вместе со мной, вздрогнула.

На этот раз нужно было разделить изображения и их эйдосы, воспринимать красного змея как зеленого, и наоборот, и при этом, слегка сведя глаза к переносице, объединить изображения, а затем, закрыв глаза, сохранить их в своем воображении именно в том виде, в каком они станут восприниматься наяву. Кобра побледнела, но выполняла инструкцию. Я тоже делал все, что велел Барбаросса, но мое внимание было приковано к Питерцу. Он был погружен в себя. Вдруг он замотал головой и открыл глаза. Его пальцы судорожно сжались. Так он и сидел напряженный, сцепивший руки. Ни у меня, ни у Кобры не было никаких видений. Как только занятие закончилось, я подошел к нему. Я уже знал, что он мне расскажет. Подошла и Кобра.

То, что он пережил, совпадало с моим опытом. Различия были лишь в самом начале. Питерец переместил эйдосы, а затем, скосив глаза, соединил изображения змеев. Потом он закрыл глаза, пытаясь удержать картину в памяти, и тут изображение стало реальным. Красный и зеленый рисунки слились вместе. Перед Питерцем был толстый, светящийся голубым сиянием змей. Он вползал в его сознание, и в этом было что-то тошнотворное. Когда Питерец открыл глаза, змей никуда не исчез. Он полз, извиваясь в его сознании. Только к концу занятия змей стал бледнеть и постепенно растворился.

Мы стали горячо обсуждать случившееся. Во всем этом, конечно, была определенная система. Мы вспомнили случаи со светящейся поляной. Питерец, Кобра и я подскочили одновременно. Змей, поляна и Рева были явлениями одной природы. Они существовали в нашем сознании и лишь проецировались на внешний мир. Рева был ужасен не своим ревом и видом, а тем, что ломился не только через лес, но и через наши сознания. Просто тогда никто не обратил на это внимание. Более того, когда в Растворении я видел жизнь леса, все необычное – студень, заполнявший пространство между деревьями, плотный, как мышцы, ветер – все это происходило внутри меня. Но вызывалось-то оно действиями команды, работавшей с нами. Они какими-то неведомыми нам ухищрениями насылали на нас призраков.

Черногорец вызывал из нашего подсознания образы, Барбаросса и Доктор обращали на них наше внимание и тем самым укрепляли их, а Упырь с Доктором как-то ухитрялись выводить их наружу. В этот момент Барбаросса, Доктор и Упырь казались нам жуткими колдунами, экспериментирующими над своими жертвами. Симпатию вызывал лишь Толстяк. Он казался рассудительным и добрым.

Толстяк выслушал нас, покачал головой. Он сидел перед своей палаткой на цветастом коврике.

– Вы усвоили первый и самый главный урок, хотя и страшитесь его принять – сказал он. – Есть фундаментальная реальность, которая лежит в основе и того, что вы называете внешним миром, и того, что считаете внутренним. Из нее проистекает и то, что снаружи, и то, что внутри. Когда она пробуждается, вы видите ее и как то, что находится во внешнем мире, и одновременно как факт вашего собственного сознания. Эта реальность предстает и как предмет, и как мысль сразу. Неважно, каким языком вы описали проявления этой реальности – Светящимся Змеем, Живым Лесом или чувствованием дерева.

Тут он выразительно посмотрел на меня, напоминая о нашем совместном опыте.

– Если вы будете идти дальше по этому пути, то выучите этот язык. Но произойдет это или нет, зависит не от той части вашего существа, в которой рождаются желания, а от того, что лежит в основе всех ваших проявлений. Пока я могу сказать только одно: вы усвоили лишь первую букву алфавита нашей практики. Эта буква – ощущение потока, пронизывающего и сознание и то, что находится за его пределами. А все ваши страхи, опасения, представление о тайнах – второстепенные сопутствующие обстоятельства. Вы сейчас тратите на них свои основные силы и привязываетесь к ним, опасаясь сделать следующий шаг. Но его придется сделать. Или не сделать – но «не сделать» означает тоже «сделать», но только как противоположный шаг.

– Правильно я говорю? – обратился он вдруг к палатке.

– Правильно, – донесся из нее глухой голос.

И из палатки вылез Скандинав. Он сел напротив нас и изрек:

– Следующий шаг, или Вторая буква, – это различение я-действующего и я-страдающего. Но это различение производится не словами, а решениями и действиями. Если сделаете следующий шаг правильно – будете приезжать сюда с толком. А нет – будете развлекаться здесь так же, как и большинство наших гостей. Будете глазеть на наши занятия и рассказывать о них своим восхищенным подругам и друзьям.

Мы молчали. Скандинав продолжил:

– Не имеет никакого значения, где произошли события, и кто их придумал – зловредные инструкторы, ваше воспаленное воображение, лешие или природа. Все события придумываются кем-нибудь. Все они лишь относительно реальны. Воображение не столь реально, как сон. Сон менее реален, чем бодрствование. Бодрствование менее реально, чем состояние, что выше его. И то состояние, что выше бодрствования, тоже почти не реально по сравнению с более высоким. Реальны лишь решения и поступки.

Он замолчал. Мы долго сидели в тишине.

– Вам пора в лагерь, – вежливо сказал Толстяк. Мы встали и ушли.

Глава 8
Мастера иллюзии

Прошло несколько дней. Утром я проснулся и решил пропустить все занятия. Бегал я уже без одышки, РВ исправно превращало все, на что оно было направлено, в живой студень, эйдосы вынимались и переносились в другие предметы, изменяя их. После завтрака я подсел к Толстяку. Тут подошел Локка.

– Давай поговорим втроем, прямо и честно, – начал Локка. – Вы заманиваете в свои сети честного и наивного парня.

– Мы не заманиваем, – перебил его Толстяк, – мы выманиваем его из твоего бреда. Твой бред еще бредовее того, в котором живут почти все. Все видят еду, выпивку, развлечения, работу, больницу, тюрьму и ничего более. А ты добавляешь к этому свой бред – магические войны, заманивания, высасывания энергии и все такое. Мы же предлагаем увидеть другую сторону Вселенной.

Ну, скажи, что бредового в биополях, которые окружают деревья или в связности Вселенной, когда одно и то же событие отражается в сотнях своих проявлений?

– Вы выстраиваете спектакль по заранее разработанному сценарию. Вы же – ма-а-с-с-те-е-р-ра ил-лю-ю-зи-и, – протянул он, имитируя речь Барбароссы. – Из года в год – одно и то же – Растворение, светящиеся травы, таинственные карты, подставные фигуры. Вы провоцируете галлюцинации и заставляете таких ребят, как Костя, в них верить. Вы расширяете мир иллюзий вместо того, чтобы разоблачать иллюзии, которыми и так полна наша жизнь. И люди начинают жить в вашем спектакле, подчиняться его режиссуре.

– В спектакле находимся не мы, а ты, Локка. Только сценарист в нем – твои страхи, подозрения и желание первенствовать. Ты просто однажды испугался и вернулся в общепринятый бред.

Они пристально смотрели в глаза друг другу. Толстяк выглядел миролюбиво, речь его была спокойна. Локка был напряжен.

– Я живу в прозрачном и понятном мире, – сказал он. – Никаких чудес, которые выходят за пределы того, что я видел в своей жизни и видели другие нормальные люди, просто не существует. Вы ставите свой спектакль, втягиваете в него наиболее чувствительных людей, ломаете им жизнь.

– И кому же мы ее поломали? – голосом, полным нежности, спросил Толстяк.

– Себе, в первую очередь. У вас никогда не будет нормальной семьи и работы. А главное, вы убиваете в себе жизнь. Вся эта ваша рефлексия превращает вас в ходячих автоматов.

Они помолчали. Видно было, что это уже не первый их разговор. Потом Локка обратился ко мне.

– Ты должен выбрать прямо сейчас – ты с нами, нормальными людьми, или с ними, шарлатанами, – голос Локки звенел от напряжения. – Сейчас выбрать. Не выберешь, они выберут за тебя. Ты или кристалл, или глина.

– Да, – ласково сказал Толстяк, – ты или кристалл, или глина. Так что лучше выбрать. Но что ты выбираешь – отказ от нашей работы или участие в ней? Отказ плох своей окончательностью, а продолжая работать, ты сохраняешь возможность и продолжить, и послать все это на х…

Толстяк впервые употребил мат. До сих пор этим грешил только Упырь.

Я попал в какую-то глупую ситуацию. Я не хотел ссориться с Локкой, он был мне симпатичен, и выбор не в его пользу воспринимался мной как предательство наших задушевных бесед. Я посмотрел на себя его глазами: запуганный ловко подстроенными иллюзиями сопляк готов отдаться хитрым проходимцам. И понял, что именно так он и смотрит на меня. Тут я поймал себя на том, что хочу сохранить себя в его глазах как крепкого, скептичного, неуязвимого парня. Но ценой этого была потеря интригующего мира, который только что открылся мне, и, не в последнюю очередь, Кобры.

Я вдруг осознал свое качество, которое было до этого разговора скрыто от меня, – мою уступчивость, готовность сделать приятное другому человеку вопреки моим собственным интересам. Собственно, это качество и заставляло меня ходить по бесконечным кружкам экстрасенсов. Я хотел выглядеть в глазах моей мамы таким, каким она хотела видеть меня.

Я осознал свою автоматическую реакцию угождения приятным мне людям. Осознал то, что слова Скандинава о «я-действующем» и «я-страдающем» относились именно к этой беседе, когда мой выбор должен был определиться не тем, кому я хочу понравиться в большей степени – Толстяку или Локке, а тем, что мне самому нужно на самом деле. А я действительно хотел разобраться в тех тревожащих событиях, что случились со мной за последние две недели.

Принимая сторону Локки, я навсегда терял возможность прикоснуться к магическому миру, каким я представлял его тогда. Выбрав же продолжение работы с Толстяком, Черногорцем и даже с Упырем, я сохранял шанс прорваться к тому загадочному миру магии, который так манил меня. И даже если это окажется очередной иллюзией и обернется новым разочарованием, я буду сожалеть лишь о своей глупости, но не о трусости.

Внезапно в мое сознание вторгся еще один довод – Кобра. И он оказался решающим. Преодолевая внутреннюю неловкость, я все же сказал Локке, найдя, как мне показалось, подходящие слова:

– Я продолжу занятия и сам разберусь во всем.

Локка горько покачал головой:

– Это был твой последний шанс. Никогда и ни в чем ты больше не разберешься. Ты будешь глубже и глубже погружаться в галлюцинации.