332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Константин Соловьев » Господин мертвец. Том 1 » Текст книги (страница 2)
Господин мертвец. Том 1
  • Текст добавлен: 8 июня 2021, 12:02

Текст книги "Господин мертвец. Том 1"


Автор книги: Константин Соловьев






сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 9 страниц)

Лейтенант из двести четырнадцатого не собирался поддерживать эту добрую традицию. И Дирк, вынужденный разглядывать его крепкую спину, пришел к выводу, что лезть с расспросами бессмысленно.

От Дирка не укрылось, что лейтенант старался держаться подальше от него. Вполне понятное для всякого человека желание, видимо безотчетный страх заставлял считаться с собой даже такую выдержанную и дисциплинированную натуру, как этот лейтенант.

«Нельзя его винить, – подумал Дирк, соблюдая принятый лейтенантом интервал, – он еще неплохо держится. Были люди, которые при встрече со мной падали в обморок или мочились от страха. А он лишь скорчил такое лицо, словно ему подали на обед несвежую колбасу».

Они спустились в траншею, воспользовавшись замаскированной, почти незаметной со стороны лестницей, и продолжили путь уже в ней. Траншея была широкая, выкопанная в лучших традициях из имперского «Наставления по саперной службе». И даже без помощи линейки Дирк был готов поклясться в том, что ширина рва по дну составляет ровно два метра и ни одним миллиметром меньше. Достаточно просторная траншея, чтобы два человека могли идти бок о бок. Но лейтенант двигался впереди, точно посередке, и унтеру оставалось только следовать за ним.

Эти траншеи знавали и лучшие времена.

Со стороны этого не было заметно, но стоило оказаться внутри, чтобы сразу понять – здесь давно не было человека. В некоторых местах земля обвалилась, отчего траншея походила на небрежно выкопанную канаву для водопроводных труб, иные брустверы размыло практически под основание, некогда любовно выровненные бермы[4]4
  Берма – небольшая земляная полка в окопе, служившая упором для локтей стрелка, а также для хранения патронов и прочих вещей.


[Закрыть]
местами почти неразличимы. Конечно, дела у двести четырнадцатого пехотного полка в течение последнего года шли далеко не лучшим образом, но Дирк скорее поверил бы в то, что кайзер принял мусульманскую веру, чем в то, что оберст позволил траншеям прийти в подобное состояние. Нет, здесь явно не ступала нога человека на протяжении долгого времени. В некоторых местах пол траншеи успел прорасти травой и ржавым мхом. Пустующие канавы выдавали места, где прежде был телефонный кабель, от траверсов[5]5
  Траверс – поперечная перегородка в траншее, часто выполненная из набитых землей мешков.


[Закрыть]
осталось лишь по паре мешков. Несколько раз Дирк чуть не наступал на мертвых ежей.

«Унылая картина, – решил он, озираясь. – Точно идешь по брошенному дому, в котором уже оползли обои и протекла крыша».

Наконец им начали встречаться люди. Обычные пехотинцы в потрепанных серых кителях, «штейнграу»[6]6
  «Штейнграу» – принятый в немецкой армии серый цвет обмундирования, заменивший «фельдграу».


[Закрыть]
которых на фоне мундира самого Дирка казался бледно-серым, под цвет фландрийской грязи. При виде широко шагающего лейтенанта они вскакивали и отдавали честь, статуями замирая вдоль стен. Кажется, нынешней ночью они пережили нечто похуже, чем ледяная вода в траншее. У некоторых головы были обмотаны грязным бинтом из гофрированной бумаги, сквозь который проступили коричневые пятна, другие держали руки на перевязи. У некоторых угадывался пустой рукав. Но было еще что-то, указывавшее на то, что эти люди не так давно прошли сквозь тяжелое испытание. Особенное выражение их лиц, кажущееся одновременно забитым и ожесточившимся.

Лица солдат посерели и казались твердыми на ощупь, как маски из плотного, но подгнившего дерева. В глазах у многих плавал скользкий, как угорь, страх. Этот взгляд тоже был хорошо известен Дирку. Страх затаенный, тщательно прикрытый, но норовящий прыснуть из глаз, стоит лишь их обладателю встретить чей-то взгляд. Страх перед чем-то, что эти люди недавно пережили.

От них пахло тяжелым запахом пота, грязи и мочи. И еще здесь царил тошнотворный сладковатый запах, который был верным спутником гангрены. Дирк улыбнулся ему, как старому знакомому. Этот запах он знал в совершенстве, со всеми его тысячами оттенков.

Окопной блохой закопошилась в сознании мысль – вот он, Дирк, идет среди солдат, и на его фоне они кажутся не живыми людьми, а странными существами, явившимися с другой планеты, жалкими и уродливыми. Где в них прекрасная и гордая жизнь, чье совершенство принято воспевать? В гноящихся от газа глазах? В беззубых провалах ртов? В острых кадыках, торчащих из тощих грязных шей? Где след этой силы, которая сидит под пожелтевшей тонкой кожей и называется жизнью? Которая делает их выше солдат Чумного Легиона?

Но эти странные существа, оборванные, обессилевшие, черные от гари, истощенные до крайности, едва шевелящиеся в своих земляных норах, похожие скорее на озлобленных оборванцев, чем на армию кайзера, все еще оставались людьми. Свидетельства тому Дирк видел во множестве.

Блиндажи, мимо которых проходили Дирк с лейтенантом, в большинстве своем были затоплены, перекошены и производили впечатление скорее братских могил, чем убежищ. Внутри было по колено воды, из темных недр доносился тяжелый липкий запах разложения, перекрытия часто были разрушены прямым попаданием или развалились ворохом подгнивших бревен.

Но почти все блиндажи были подписаны, где углем или краской по дощечке, где гвоздем по металлу, и Дирк, идя импровизированной улицей, читал эти надписи: «Общежитие юных гимназисток № 3», «Швайнсбург»[7]7
  «Швайнсбург» – замок на воде в Саксонии, дословно можно перевести как «Город свиней».


[Закрыть]
, «Клоповница», «Трижды проклятое дважды обрушенное убежище имени Х.К.Б. фон Мольтке», снова «Клоповница», но под номером пятым, «Отель Фландрия», «Пивная «Свежий иприт», «Блошиная казарма», «Гороховая батарея», «Пансион для благородных особ всех полов», «Глист и свирель», «Сапожный взвод», «Вюрцбургская резиденция, вход платный»…

Нехитрый окопный юмор просачивался быстрее, чем масло из пробитой шрапнелью масленки, въедался в каждую пору этого сырого земляного города, в каждую складку кожи его обитателей. Жизнь была здесь, в этих раскисших земляных ущельях, полных едва шевелящихся в грязи человекоподобных существ, жизнь, не бьющая ключом, привычная, сытая, а другая: липким крысиным язычком прибирающая крохи тепла и выныривающая на поверхность то доносящимся издалека тягучим напевом гармоники, то прыскающая хриплым жутковатым смехом, то пляшущая в звоне невесть откуда здесь взявшегося бутылочного стекла. Эти люди, смотревшие на Дирка безумными глазами, были живы и, забыв про события последних дней, радовались тому, что могут дышать и видеть.

Обитатели траншей занимались кто чем горазд. Некоторые, расположившись на раскисших земляных приступках, играли в карты, другие спали, свернувшись в самых немыслимых позах и закутавшись в рванину, читали окопные листки или сворачивали папиросы – из них же. Кое-где слышался спор или сочные, с характерными выражениями, окопные анекдоты.

В соседней траншее дрались. Едва держащиеся на ногах пехотинцы в тишине, нарушаемой лишь хриплым дыханием, с ненавистью мутузили друг друга кулаками и подошвами сапог, сцепившись, как дряхлые бродячие псы в уличной драке.

Но когда офицеры проходили мимо них, Дирк ощущал чужое пристальное внимание, незримое, но скользящее по нему. Нехорошее, настороженное внимание, полное самой настоящей злобы. Дирк встречал солдатские глаза, и горящий в них огонек безошибочно выдавал их мысли. Обходя грязные тела, он ждал, когда первый из солдат произнесет это слово.

И это произошло довольно скоро.

Сперва слово шелестело где-то за их спинами, неуверенное, следующее за ними по пятам, как трусливая крыса, привлеченная запахом хлебных корок. Но чем дальше они продвигались, тем громче и звучнее оно становилось. Это слово набрало силу и теперь обернулось подобием ветра – того самого сквозняка, что дует иногда в глубоких окопах, гудящего, как вихрь в печной трубе. Теперь оно звучало не только сзади, но и впереди. И когда Дирк проходил мимо, чьи-то рты повторяли его снова и снова, почти беззвучно.

– Мертвец.

– Мертвец.

– Покойник.

– Тухлое мясо.

– Мертвец.

– Нежить.

– Мертвяк.

– Начинка для гроба…

Его появление встречали полные ненависти и страха глаза. Но выдержать его взгляд они не могли. Дирк чувствовал их спиной, как ранее ощущал невидимый прицел французской винтовки. Наверно, только из-за страха перед лейтенантом они могли выразить ненависть лишь в этом свистящем шепоте, который преследовал идущих по пятам. Страх перед офицером был обыденным, мелочным, но именно он сдерживал их. Дирк это знал.

– Надо было подождать тоттмейстера Бергера, командира нашей роты, – сказал он вслух, глядя на ровно подстриженный лейтенантский затылок под пикельхельмом. – Мое появление в расположении полка вряд ли принесет что-то хорошее. Вы знаете, как быстро распространяются в траншеях слухи.

– У меня приказ оберста – привести командира. И я собираюсь его выполнить, даже если вы сам Сатана в человеческом обличье.

– Едва ли мое появление хорошо скажется на моральном состоянии ваших солдат. Сейчас, полагаю, их настрой и так неважен после, – Дирк чуть не сказал «поражения», но вовремя исправился, – вашего недавнего отступления.

– А вы чего ожидали? – огрызнулся лейтенант на ходу. – Что они забросают вас цветами и оливковыми ветвями?

– Я служу императору во славу Германии, как и они. Как и вы.

Наверно, он зря это произнес. Дирк видел, как напряглась спина лейтенанта, имя которого он позабыл узнать.

– Не смейте так говорить!

– Почему же?

– Вы не имеете на это права! Мои солдаты с гордостью умрут за своего императора!

– Тогда отличие между нами только в том, что я уже это сделал, пока они собирались, – заметил Дирк, – и явился сюда, чтобы проделать этот номер во второй раз.

– И чего вы требуете на этом основании? – лейтенант смерил его тяжелым неприятным взглядом. Здесь, в окружении привычных траншей и знакомых лиц, он чувствовал себя увереннее. Но не лучше.

Лучше бы найти с ним общий язык, решил Дирк. Пока он способен говорить и смотреть в лицо, пока между ними остается тончайший мостик, под который уже заложена взрывчатка, мостик, который в любое мгновение может рассыпаться прахом, оставляя лишь два крутых берега и бездонную пропасть между ними.

– Я ничего не требую, лейтенант. Но я хочу, чтобы вы относились ко мне более спокойно. Я не говорю про солдат. Они часто верят во всякую ерунду, и дай бог, если один из тысячи видел Чумной Легион за работой. Но они знают слухи. Они нас боятся. И ненавидят. Поэтому никто и никогда не создавал смешанные части. То, что нас прислали сюда усилить ваш двести четырнадцатый полк, – вынужденная мера. Но вы, господин лейтенант… Я понимаю, что могу быть вам неприятен. Заверяю, это вполне естественно. Однако вы офицер. Если завтра начнется наступление на французский участок, мой взвод могут приписать к вашему отряду – и тогда нам придется работать вместе. Честно говоря, мне совершенно плевать, какие именно чувства я у вас вызываю. Мне это безразлично, как безразличны многие другие вещи. Но это не должно отразиться на наших взаимоотношениях по службе. Понимаете? Я не хочу терять своих солдат только лишь потому, что мы с вами не сошлись характерами. Это единственное, что меня сейчас волнует. А красную ковровую дорожку и оливковые ветви можете приберечь для другого случая.

Лейтенант остановился. Так внезапно, что Дирк врезался бы ему в спину, если бы обладал немногим менее развитой реакцией.

– Вы осмеливаетесь давать мне советы? – неожиданно хриплым голосом спросил лейтенант, словно в один миг подхватил жестокую простуду. – Вы даже не настоящий унтер, черт вас возьми!

– Просто я подумал, что иной возможности для разговора нам с вами может и не представиться, – как можно искренне произнес Дирк. – Возможно, нам с вами придется делить этот кусок земли на протяжении долгого времени. Может быть, нескольких месяцев. А может, нас обоих завтра ждет французская пуля. Война – довольно непредсказуемая штука. Именно поэтому я бы хотел быть уверенным в том, что могу полагаться на вас, когда здесь станет по-настоящему жарко.

– Замолчите! – рявкнул лейтенант. Даже глаза у него побелели от сдерживаемого гнева. – Вы не человек! Вы всего лишь покойник, мертвец, поднятое из могилы тоттмейстерскими чарами тело! Вы гниете, и от вас смердит, как от самого настоящего покойника! Если вы считаете… – он даже поперхнулся, видимо, не хватило воздуха на всю тираду, – если вы полагаете, что мы с вашими… вашими мертвецами будем действовать в едином строю, то я сразу могу сказать, что это невозможно! Живые не воюют вместе с мертвыми!

– Верно, хоть мертвым позволительно воевать против живых, – согласился Дирк, спокойно выдержав его взгляд. – Знаете, немногие любят нашу компанию. Но мы, мертвецы, лучшие солдаты среди всей германской армии. И если вы не согласны с этим, значит, ни разу не сталкивались с Чумным Легионом. Мы прибыли, чтобы спасти вас от разгрома. А раз так, вам, вероятно, стоит пересмотреть некоторые свои воззрения. Пока противоречия между нами не привели к чему-то, о чем кто-то из нас может пожалеть.

– Вы… Вы угрожаете мне? – взгляд лейтенанта сверкнул сталью. Не полированной сталью наградного оружия, а сталью, прошедшей несколько лет фронтовой закалки, тяжелой, грубой, которую тысячи рук сделали подобием матового зеркала.

«Не боится, – понял Дирк с иррациональным удовольствием. – Смелый парень. Но ненавидит изо всех сил, и искренне. С ним будет тяжело».

Еще он подумал о том, что они с лейтенантом остановились в удачном месте, вдалеке от чужих глаз. Стань эта сцена достоянием солдатских глаз и ушей, вряд ли она прибавила бы Чумному Легиону уважения среди пехоты.

– Не забывайтесь, унтер! – отчеканил лейтенант. Голос его лязгнул, как замок хорошо почищенной и смазанной гаубицы. – Какую бы форму ни напялил на вас ваш хозяин-тоттмейстер, вы здесь не более чем ряженый мертвец, ходячая кукла! И если вы позволите себе подобное отношение в дальнейшем, я обойдусь с вами соответственно!

Дирк мысленно улыбнулся. Кажется, этот парень еще не понял, с кем именно он связался.

«Лучше бы и дальше пребывал в неведении».

– Извините, можно вашу лопатку, лейтенант?

Наверно, это было слишком неожиданно для него.

– Что?

– Лопатку. Ту, что у вас на поясе.

– Какого дьявола вам нужна моя лопатка?

– Один маленький фокус. Обещаю, что верну ее вам сразу же. Это очень наглядный фокус, поясняющий различие между обычным человеком и солдатом Чумного Легиона.

– Я не собираюсь смотреть балаганные фокусы!

– Это сущая мелочь, уверяю вас. Но она облегчит жизнь и мне и вам.

Дирк протянул руку ладонью вверх, и лейтенант, поколебавшись, вытащил из хрустящего кожаного чехла на ремне саперную лопатку. Лопатка была хорошая, отслужившая не один год – отполированное до блеска древко, отточенные края, равно удобные как для рытья окопов, так и для рукопашной, прочный темляк. Дирку даже стало ее жаль. В конце концов, это всего лишь инструмент, верно и преданно служивший своему хозяину. Как и сам Дирк.

Но инструменты обычно живут меньше своих хозяев. Такова их природа.

Дирк взял протянутую ему лопатку, прижал набалдашником к груди и взялся обеими ладонями за плоский штык. Как и полагается хорошему инструменту, сталь не имела никаких признаков ржавчины. Когда она вдруг заскрипела, лейтенант едва не вскрикнул.

– Что вы делаете?

– Показываю наглядный пример, лейтенант.

Сталь под пальцами Дирка скрипела и сворачивалась. Закаленный стальной штык медленно заворачивался рулоном, как мягкая жестяная крышка на банке консервированных сардин. Дирк делал это пальцами одной руки, второй лишь немного помогая себе. Когда он добрался до середины, жалобно запели заклепки, выворачиваемые из своих привычных гнезд.

Он справился менее чем за полминуты.

– Держите, господин лейтенант, – вежливо сказал Дирк, подав то, что недавно было лопаткой, обратно.

Теперь это с трудом походило на инструмент. Весь штык до самого основания был свернут, как бумажная трубочка, и лейтенант, инстинктивно попытавшись распрямить его, лишь тяжело задышал.

– Вы намеренно сломали инструмент! Это армейское имущество. Я напишу рапорт о злонамеренной порче!

– Это было лишь наглядное пособие, господин лейтенант. Я бы советовал вам не выбрасывать ее, а хранить и время от времени вспоминать. Дело в том, что мы, мертвецы, куда сильнее обычных людей. Да, по нам этого обычно не скажешь. Мы выглядим в точности так, как выглядели при жизни. Но мы в несколько раз сильнее любого циркового силача, наши рефлексы и скорость также увеличены. Особенность нервной ткани, трудно объяснить, мы ведь оба не ученые, а солдаты. А еще, видите ли, нас очень сложно убить.

– Это угроза, – сказал лейтенант гораздо тише, но достаточно уверенно. – Вы пытаетесь запугать меня своими мертвецкими фокусами. Может, это хороший трюк на ярмарке, но я не барышня, а фронтовой офицер и мертвецов видел больше, чем…

– Нет, лейтенант, это не угроза, – аккуратно прервал его Дирк, наблюдая за тем, как глаза собеседника наполняются тревогой, как чернилами. – Это напоминание о том, что не стоит ссориться с мертвецами. Мы в большинстве своем спокойный народ. Горячая кровь располагает к поспешности и разного рода глупостям, но в нас она не течет. Мы созданы для войны и не любим, когда к нам относятся неподобающим образом. Мы не претендуем на то, чтобы называться людьми. Мы не станем хлебать с вами из одного котелка. В конце концов, мы давно мертвы, и это правда. И, верите ли, мои ребята с куда большим удовольствием спали бы сейчас под зеленой травкой, слушая разглагольствования о том, какую жертву они принесли ради своего Отечества. Но мы глотаем фландрийскую грязь наравне с вами. В этом мире нас держат только силы нашего тоттмейстера. И если кто-то намеренно старается нас обидеть… Рано или поздно у него это получается.

Лейтенант не ответил. Он еще раз посмотрел на изувеченную лопатку, сплюнул себе под ноги и отшвырнул бесполезный инструмент в сторону.

– Шевелитесь быстрее, унтер, – сухо сказал он, без всякой надобности поправляя шлем. – Если вы, конечно, собираетесь воевать, а не показывать балаганные фокусы целый день.

В штабной блиндаж они вошли в прежнем порядке – лейтенант впереди, Дирк сзади. Это оказалось достаточно просторное помещение, заглубленное метра на четыре, с осыпавшейся, но недавно подновленной земляной лестницей. Свидетельства того, что его только недавно начали вновь обживать, были очевидны. Кисло пахло плесенью – за месяцы запустения вода пробралась внутрь, и тут было сыро, как в старом погребе. Дирк мог только посочувствовать штабным офицерам двести четырнадцатого полка. Он сам не боялся холода или ревматизма, но для обычного человека постоянное пребывание в подобном помещении должно быть довольно неприятно, а то и чревато «траншейной лихорадкой».

Обстановка оказалась вполне рабочей. Сбитые из досок столы, гудящие электрические лампы над ними, крепкий запах табака, карты на стенах. Среди обилия офицеров можно было и запутаться, слишком уж многих вместил в себе гостеприимный штабной блиндаж.

Но оберста фон Мердера можно было узнать в группе штабных офицеров, даже не глядя на погоны. Синий мундир с эполетами и красным обшлагом сидел на нем безукоризненно, с той особой элегантностью, которая вырабатывается лишь долгой службой, и ничем кроме. Щурясь, чтобы привыкнуть к здешнему освещению, резкому и желтоватому, Дирк подумал о том, что на любом оберсте мундир сидит как влитой. И вряд ли от того, что его подгоняет по фигуре хороший портной, – скорее это фигура с годами меняется, подстраиваясь под каждую складку мундира. Если так, у оберста фон Мердера должен был уйти не один год для того, чтоб его не очень выдающийся, но ощутимый живот заполнил необходимый объем.

Лицо Дирку было незнакомо: немного отечное, с крупными чертами, свойственными дородным людям, оно хранило невозмутимое и величественное выражение, как у каменного льва, лежащего на ступенях какого-нибудь важного и большого здания. В густой ухоженной бороде в изобилии встречалась седина, а то, что еще не успело поседеть, было рыжеватым от табака. Глаза – пронзительные, острые, внимательные. Такие не шарят слепо по сторонами, а перескакивают с одной важной вещи на другую, и всякая вещь, оказавшаяся под таким взглядом, словно бы делается меньше в размерах.

И в самом деле, оберст. Такой выглядел бы оберстом даже в мундире рядового, слишком уж выдает стать и манера держать себя. Движения тяжелые, веские, просчитанные, ни одного лишнего шага, ни единого ненужного жеста. Не человек, а живое олицетворение стратегического потенциала, даже воздух в окружении которого должен делаться густым и пропитанным флюидами мощи германской армии.

Если бы оберст фон Мердер носил монокль, то был бы живой карикатурой на германских штабных офицеров – такой, какие обычно печатают в «Панче» и прочих английских газетах. Но оберст фон Мердер не носил монокля, обладая, по всей видимости, отличным зрением.

Когда Дирк вошел в блиндаж следом за лейтенантом, оберст изучал одну из карт, водя по ней невидимые линии коротким огрызком карандаша.

– Да? – спросил он требовательно, поднимая от стола голову. – Лейтенант! Вы привели командира роты? Давайте его немедленно сюда! Сюда его!

Сопровождающий Дирка пехотный лейтенант вытянулся по стойке «смирно», демонстрируя отлично сложенную фигуру, хоть и порядком отощавшую на траншейных харчах.

– Извините, господин оберст. Ротный хауптман еще не прибыл. Я привел старшего офицера, командира одного из взводов.

Оберст быстро нашел Дирка взглядом. Даже среди обилия штабных офицеров это было несложно – Дирк единственный из присутствующих носил не синий пехотный мундир, а серый, хоть и с унтер-офицерской галунной обшивкой. Там, где у обычного офицера на погонах располагался номер, указывающий на положение полка в дивизии, у Дирка было пусто, а сами погоны отличались глухим серым цветом.

– Унтер-офицер второго взвода штурмовой роты «Веселые Висельники». – Дирк вытянулся во весь рост и едва не задел головой качающуюся лампу. – Триста второй батальон Чумного Легиона. Временно замещаю командира роты, тоттмейстера Бергера.

Оберст уставился на него так, точно увидел перед собой француза в полном боевом облачении – и с извивающейся лягушкой во рту. Тишина, упавшая вслед за произнесенными словами, походила на тишину, которая обычно следует после разорвавшегося неподалеку тяжелого фугаса. Зловещая тишина, от которой воздух становится горячим и тяжелым, которая облепляет все живое и душит его.

Тяжелый и основательный взгляд оберста фон Мердера уперся в Дирка, едва не провертев в нем приличную дыру, и удивленно застыл, как бы наткнувшись на непонятное и досадное препятствие.

– Вы сказали «Чумной Легион», унтер?

– Так точно, господин оберст.

– Невероятно… – пробормотал оберст фон Мердер, зачем-то оглядываясь. – Господа, как вам это нравится? Что же это, издеваются они над нами? Унтер, вы хотите сказать, что нам прислали мертвецов?

– Так точно, господин оберст.

– Это ни в какие ворота… – забормотал фон Мердер, сердито глядя на Дирка. – Они там рехнулись у себя в штабе, вот что… За каким дьяволом нам нужны мертвецы? А? Чего молчите? Я сам этих мертвецов отгружать могу! Вагонами! Двести с лишком человек за вчерашний день. Первосортные! Не угодно ли?

– Я всего лишь командир штурмового взвода, – сказал Дирк, хоть и понимал, что вопрос к нему не относится.

– Штурмового взвода мертвецов!

– Так точно, господин оберст. Мертвецов.

– И сами мертвец?

– Так точно, господин оберст. Сам мертвец.

Оберст смотрел на него с отвращением и вместе с тем удивлением. Как смотрят на какую-то отвратительную и в то же время необычную находку вроде жутковатого идола каннибалов или пыточный инструмент.

Слово, преследовавшее Дирка в траншее, засунуло свою крысиную морду в штабной блиндаж, потом протиснулось целиком и заскользило из угла в угол, огибая столы с разложенными картами, отравляя воздух.

Мертвец.

Мертвец.

Мертвец.

Оберст фон Мердер вытер мощный покатый лоб тыльной стороной ладони. Демонстративно – несмотря на всю напряженность и необычность ситуации, на нем не было ни единой капли пота.

– Вы вообще знаете, что у нас здесь происходит? Знаете, где у нас лягушатники сидят? Здесь! – Оберст рванул себя за форменный ворот, на миг обнажив дряблую кожу шеи; ткань затрещала. – И что мы получаем? Тоттмейстерские игрушки? Отвратительно! Нам нужны полноценные солдаты, а не эти… этот… Марионетки эти! Двести четырнадцатый полк за всю свою историю никогда не сотрудничал с тоттмейстерами! Поганое племя… Известно вам это? Отвечайте, унтер!

– Известно, господин оберст. Как и то, что славная история вашего полка может закончиться в ближайшие дни, если вы не получите подкрепления.

Больше удивленный, чем разозленный этой дерзостью, фон Мердер даже крякнул от неожиданности.

– Вот это дело! Не слишком ли вы смелы для покойника, унтер?

– Если мне будет позволено заметить, меня и при жизни мало кто мог упрекнуть в трусости, господин оберст.

Этот ответ почему-то понравился оберсту. Дирк понял это по тому, как офицер запустил руку в свою основательную бороду и подергал ее, словно проверяя на прочность.

– За словом, значит, в карман не лезете? Мкхм. Хорошо. Хорошо! Значит, считаете, что ваши гниющие орды здесь нам нужны?

– Так точно. Насколько я знаю, третьего дня французы нанесли по вашему расположению серьезный удар. Полку удалось отойти на запасные позиции двухгодичной давности, но с большими потерями. Французы закрепятся на ваших прежних рубежах, после чего, несомненно, нанесут повторный удар. Это лишь вопрос времени. У сухопутного штаба нет резервов на этой части фронта, поскольку практически все боеспособные части заняты в южном контрнаступлении. Поэтому отправили нас. Мы – последний резерв.

– Вы? Резерв? – оберст немузыкально рассмеялся. – Очаровательно! Храни Бог Германию, если ее последняя надежда – мертвецы! Да на что же вы годитесь, покойники? Всякая дрянь, поднятая этими тоттмейстерами-гробокопателями из могил… Добропорядочному христианину не дело восставать из мертвых и брать в руки оружие. Это… богопротивно, наконец!

– Согласен с вами. – Дирку оставалось лишь кивнуть, – но иногда мертвым приходится защищать живых, а не наоборот. В Чумном Легионе служат мертвецы, это верно. Но никто не поднимал нас из могил… Разве что из мелких рвов, в которые иногда сбрасывают тела похоронные команды после боя. Мы все были солдатами. И мы готовы выполнить свой долг до конца… Во второй раз.

– Вряд ли из вас получится что-то большее, чем мишени для французских винтовок. Дьявол, хотел бы я сейчас иметь под началом роту штейнмейстеров… Или хотя бы отряд фойрмейстеров. Они бы быстро превратили позиции лягушатников в дымящиеся руины. А мертвецы?.. К чему они мне? Поверьте мне, это поле видело достаточно трупов, чтоб его требовалось удобрять еще раз, теперь уже ходячей мертвечиной.

– Мы не просто мертвецы, – твердо сказал Дирк. – Мы штурмовая рота «Веселые Висельники». Если вы собираетесь отбить назад свои позиции, для этого мы годимся наилучшим образом. Это наша работа. Думаю, у вас будет шанс проверить «висельников» в бою. И после этого вы перемените свое мнение о Чумном Легионе.

Оберст прищурился. Пусть первое произведенное им впечатление оказалось неважным, Дирк ощутил определенное уважение к этому стареющему грубияну. В конце концов, его рассудок был достаточно силен, чтобы сковать раскалившийся темперамент и не дать ему выхода. По своему опыту Дирк знал, что на это способны немногие. Человек, способный спрятать свой страх и свой гнев, может быть хорошим союзником. И опасным врагом.

Осталось выяснить, в каком качестве выступит фон Мердер.

– Оружия я вам не дам, уясните сразу, – сказал тот тем временем, сердито отдуваясь. – У меня слишком мало штыков и пулеметов, чтоб я одаривал ими мертвецкие части. Одних только винтовок – половинная норма…

– Этого не потребуется, полагаю.

– То есть ваш сброд покойников в достаточной мере вооружен?

– Как и положено по штату штурмовой роте. Быть может, немногим лучше. Специфика штурмовых действий требует хорошего снабжения. Кроме того, мертвецы куда легче управляются с тяжелым оружием.

– Структура?.. – быстро спросил фон Мердер.

– Четыре штурмовых взвода, по семь пулеметов в каждом. Противотанковое отделение с пятью тяжелыми ружьями модели «Т». Собственное минометное отделение с четырьмя легкими минометами «семь и пять». Рота полностью укомплектована, двести шестьдесят семь человек по штату.

– И сколько из них живых? – отрывисто спросил кто-то из-за спины фон Мердера.

– Четверо. Наш тоттмейстер, хауптман Бергер, офицер связи люфтмейстер Хаас, начальник интендантского отряда фельдфебель Брюннер и лейтенант отделения управления Зейдель.

– Недурно, – пробормотал кто-то из штабной свиты, Дирк разглядел погоны майора. – Двадцать четыре пулемета на роту да минометы… Сейчас живых так не комплектуют, как мертвецов!

– У меня на батарее меньше трети орудий в строю, – сказал на это какой-то седой хауптман-артиллерист, глядящий на Дирка с неприкрытым отвращением. – Видно, надо сдохнуть, чтоб наверху наконец вспомнили про тебя и прислали хоть ржавую дедушкину саблю…

– Помимо этого есть техника, – сказал Дирк, не обращая внимания на колючий шепот, пробежавший по углам. – Штабной танк «A7V», четыре броневика «Мариенваген», по одному на взвод, и собственный автопарк – трехтонки «Бенц» и тягач марки «Ланц».

– А аэропланов у вас нет? – спросил майор язвительно. – Или, может быть, дирижаблей?

– Нет. Они нам не требуются. «Веселые Висельники» – штурмовая рота. Мы захватываем укрепленные позиции. Для этого аэропланы не нужны.

– Хорошо… – оберст рассеянно побарабанил пальцами по столу. – Вы сказали про целый батальон. Где он?

– Триста второй батальон весь переброшен сюда. Но каждая рота сейчас действует обособленно от других. Мы получили приказ укрепить двести четырнадцатый пехотный полк и, по возможности, отбить захваченные у вас позиции. Кроме нас в батальоне еще три штурмовые роты – «Мертвая Стража», «Расколотые Черепа» и «Гангренозные Рыцари». Я не посвящен в их приказы, но уверен, что хауптман Бергер знает об этом больше меня. Предполагаю, что «Расколотые Черепа» находятся сейчас значительно севернее нас, а «Гангренозные Рыцари» – южнее. В совокупности мы можем создать надежный оборонительный район протяженностью до ста – ста пятидесяти…

– Какие отвратительные названия, – с чувством сказал оберст. – Они все такие?

– Специфика нашего Легиона, – кивнул Дирк. – Помимо четырех штурмовых рот в нашем батальоне существует разведывательная рота «Тифозные Крысы», а также артиллерийская батарея «Смрадные Ангелы». У меня нет информации о местонахождении этих частей в настоящий момент.

– Я всегда знал, что Чумной Легион – это дьявольское изобретение. Дьявола и его подручных-тоттмейстеров. Но, бога ради, хотя бы именовать это можно было как-то благозвучнее?.. А, черт с вами, унтер. Значит, вы уверены, что сможете нам помочь?


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю