Текст книги "Геносказка"

Автор книги: Константин Соловьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 48 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

Гензель ощутил, как что-то нехорошее закопошилось в животе. Как червячок в яблоке, беспокойный и скользкий.

– Даже если мы ее найдем… Я не смогу дать ребенку яд, сестрица.

– Она давно не ребенок. Ей семнадцать. Мы с тобой были куда моложе, когда оказались в Железном лесу. И когда убили геноведьму, собиравшуюся нас сожрать.

– Не суть важно. Нельзя отравить доверившегося тебе человека!

– Почему? – спросила Гретель. В ее голосе Гензелю послышалось вполне искреннее любопытство. От которого копошение в его собственном животе сделалось еще более неприятным.

– Я не смогу этого сделать, – произнес он тихо, разглядывая грязный, заляпанный соусом стол. – Не смогу дать ей отравленное яблоко. Можешь сказать, что это слабость моей человеческой природы. Слепота моих инстинктов. Плевать.

– Тебе не обязательно давать ей яблоко, – так же тихо сказала Гретель. – Я могу сделать это сама. Не все ли равно кто?

Он взглянул на нее так, точно впервые увидел.

Бесстрастное изваяние, замершее за приборами. Равнодушный взгляд мерцающих глаз. Сложные, непонятные, даже жуткие глаза. Они притягивают взгляд своим загадочным мерцанием, отсутствием цвета, но, как только присмотришься, инстинктивно хочется отвернуться. Потому что в этих глазах – пустота. Вечно спокойная, вечно чего-то ждущая пустота. А всякому человеку свойственно бояться истинной пустоты.

– Значит, ты…

Гретель легко коснулась бледным пальцем румяного яблока.

– Яд.

– Почему?

– Мой выбор легко объясним. Он объективен, логичен и при этом базируется на наших истинных биологических потребностях, а не фантазиях, психических комплексах и допущениях. Если мы сохраним принцессе жизнь, нас уничтожат слуги мачехи. Ты прекрасно об этом знаешь. В ее руках куда больше власти, чем в старых руках Тревирануса. И она ею воспользуется, если мы обманем ее ожидания.

– Король тоже не поскупится на чаевые палачу.

– С поддержкой королевы Лит мы без труда покинем королевство. И больше никогда сюда не вернемся. И не забывай про деньги.

– Золото? – спросил он, стараясь вложить в это единственное слово всю скопившуюся презрительность, едкую, как пчелиный яд. – Ты, великая геноведьма, кичащаяся своей несхожестью с примитивным человеческим родом, позволила купить себя за золото?

Разумеется, она не смутилась. Она забыла эту способность, отбросила, как отбросила в свое время множество других, бесполезных, нелепых, жалких, безосновательных и нелогичных. Проблема была в том, что все они когда-то составляли единое целое живое существо. То, что возникло на его месте, носило имя Гретель, но было совсем другим. Отрешенным, холодным и равнодушным. Иногда – загадочным. И еще реже, как в такой момент, пугающим.

– Золото – металл, – отозвалась Гретель, аккуратно собирая свою аппаратуру и бережно пряча в контейнер. – Ничем не лучше иных элементов. Я вижу не только его химические свойства, но и те возможности, которые оно может нам дать. Это объективные обстоятельства, братец. Возможность жить, не перебиваясь случайными контрактами. Возможность есть нормальную пищу. Дышать полноценным воздухом. Это возможности, которые дает золото. И я была бы неадекватной, если бы их не ценила…

– Ты не всегда была такой, – медленно сказал Гензель, глядя на нее с ужасом и удивлением. – Я же помню. Ты была человеком. А кем ты стала?..

В глазах Гретель что-то переменилось. Точно в этих прозрачных сферах, взирающих на человечество с равнодушием холодных газовых гигантов, на миг зажегся огонек. Но что это был за огонек? Сочувствие? Досада? Растерянность?

Иногда Гензелю казалось, что он совершенно не знает своей сестры.

– Я стала ученым, – тихо, но уверенно сказала Гретель. – А ты никогда не поймешь, братец, что это значит.

– Это значит – убивать без эмоций?

– Нет! – Она чуть рукой по столу не хлопнула – знать, проснулось и в ней что-то человеческое. Но все-таки не хлопнула. – Это значит – делать взвешенный вывод. Быть трезвым и объективным наблюдателем. Если я, препарируя хромосомы, начну думать, что они чувствуют при этом и какая хромосома достойна жить, на выходе у меня получится генетический кошмар. Который убьет того человека, которому я пыталась помочь. Мы не вправе делать выбор, руководствуясь лишь примитивным сочувствием. Мне жаль эту девушку, хоть я никогда ее не знала. Мне не хочется лишать ее жизни. Но я знаю, что ее смерть принесет нам пользу. Это – данность. Я всего лишь делаю обоснованный вывод.

– Как беспристрастный ученый, – с горечью сказал Гензель. – Как геномастер.

– Да, братец. Как геноведьма.

Хотелось что-то сказать, но слов не нашлось. Закончились. Гензель покосился на ждущие своего часа яблоки, которые вдруг показались ему снаряженными и готовыми ко взрыву гранатами.

– Ладно. – Он стиснул зубы. – Так мы ни до чего не договоримся, а время между тем идет. С утра надо приступать к поискам. Шансы и так призрачны, а если мы станем тянуть… Я предлагаю тебе уговор, сестрица.

В этот раз удивление в ее глазах было самым настоящим.

– Уговор?..

– Помнишь, в детстве мы иной раз заключали уговоры? Священный и нерушимый пакт между братом и сестрой.

– Когда-то мы заключили уговор, что будем держаться друг друга, когда отец отведет нас в лес.

– Да. Это был хороший уговор. Теперь мы заключим еще один.

– В чем его суть?

– Нас двое. И тут два яблока. Каждый из нас может взять то, что его устраивает, и дать принцессе. Но мы не станем так делать. Ни один из нас не предложит ей яблока, пока мы сообща не решим, что именно ей давать. Ни один из нас не решит за обоих. Если мы дадим ей яблоко, это будет нашим взаимным решением.

Он говорил медленно и отчетливо, загибая пальцы. Точно объяснял младшей сестре правила непривычной игры. Возможно, так оно отчасти и было. Возможно, многое из того, что прежде казалось Гретель естественным и очевидным, теперь в ее глазах выглядело путаными правилами какой-то игры. Одной из тех загадочных и бессмысленных игр, в которые с такой охотой играют люди.

И Гензель мысленно вздохнул с облегчением, когда Гретель протянула ему узкую бледную ладонь.

– Уговор, братец. Если она получит яблоко, то только от нас обоих.

– Идет. А теперь давай отправляться ко сну. С самого утра приступим к делу.

– Ты знаешь, с чего начинать?

– Есть одна мысль. Не уверен, что мне она нравится, но это единственное, что приходит в голову. Но такие вещи лучше обсуждать на свежую голову.

– Верно, – согласилась Гретель, укладываясь, не снимая верхней одежды, в скрипучую койку. – Завтра и начнем.

«Действительно, – подумал Гензель и стал расстилать на своей кровати ветхие несвежие простыни, от которых разило карболкой. – Только мы с тобой, сестрица, кажется, начали еще много лет назад…»

7

Пробуждение было странным.

Гензель открыл глаза. Легко – как будто и не спал вовсе. Он не мог понять, отчего проснулся, внутренний хронометр подсказывал ему, что на дворе стоит глубокая ночь. Скрипит внизу угомонившийся наконец постоялый двор, ворчат уставшими псами в своих комнатушках постояльцы, шипит остывающий камин…

Спал он обычно крепко, просыпаться среди ночи было не в его привычке. Клопы, что ли, заели? Но нет, тело вроде бы не жалуется.

Комнатушка была залита светом, неярким, немного мерцающим, как отблеск пылающего факела на полированной латунной пластине. Гензель удивленно заморгал, пытаясь сообразить, что происходит. Ночь-то безлунная, это он точно помнил. И плошку с жиром он перед сном погасил. Так откуда же свет?..

А потом от неожиданности едва не слетел с жесткой кровати. В комнате они с Гретель были не одни.

На единственном грубо сколоченном стуле посреди комнаты сидел человек.

Человек?

Гензель захотел сглотнуть ставшую вдруг очень густой слюну, но только бессильно задергался кадык.

Это не мог быть человек. Должно быть, это была статуя, но такая, каких Гензелю видеть никогда не доводилось. Она, кажется, была отлита из чистого звездного света, из небесного золота. Но не из того холодного блестящего металла, из которого чеканят монеты, а из какого-то совершенно особенного живого золота, чей свет мягко переливался, образуя на поверхности плывущие узоры невероятных контуров.

А еще статуя была совершенной. Гензелю приходилось видеть старинные гравюры и искусные картины, на которых было изображено человеческое тело таким, каким оно было до эпохи генетических потрясений, с почти идеальными пропорциями и чертами. По сравнению с таинственной статуей те изображения показались бы мазней ребенка, ничего не понимающего в прекрасном.

Идеальное сложение, такое, которого не добиться ни лучшему на свете скульптору, ни самому могущественному геномагу. Тело было обнажено, оттого можно было рассмотреть каждую складку на нем, каждую мельчайшую деталь, и рассеянное свечение, исходящее от статуи, позволяло сделать это даже в темноте. Ни единого грамма жировой ткани. Мощные мышцы, однако идеально гармонирующие друг с другом, мышцы не атлета, но молодого божества. Идеальным было и лицо. Раз взглянув на него, Гензель почувствовал, что не может оторвать взгляда – примагнитило. Не бывает столь прекрасных лиц. Не существует. Если бы Гензелю пришлось его описывать, он не смог бы отыскать ни единого слова – слова здесь были бессильны.

А потом статуя шевельнулась. И вдруг оказалось, что это не статуя, а обнаженный человек сидит на стуле в их комнате. И кожа у него не золотая, а самая обычная, человеческая, хоть и излучает слабое свечение. Но даже в таком облике человек оставался идеален.

Все, что только существует в человеке, в этом теле было доведено до своей наивысшей точки, до предела, до невозможности. Произведение искусства, которому кто-то из прихоти придал человекообразную форму. А еще ему показалось, что даже воздух вокруг фигуры тихонько гудит, как под напряжением.

Морок. Сон.

Гензель машинально приложил руку ко лбу, тот был мокрым от пота. И пот этот стал ледяным, когда пришелец взглянул на него. Глаза были мерцающими, лучистыми, немного насмешливыми.

– Пожалуйста, примите извинения за поздний визит. Насколько я помню, у вас считается неприличным навещать кого-то после заката. К сожалению, иной возможности у меня не было. Днем здесь толпится удивительно много людей…

Выдавить из легких хотя бы слово оказалось так же трудно, как из пустого меха воду. Гензель что-то нечленораздельно пробормотал. Возле кровати стоял мушкет. Возможно, ему удастся протянуть руку – и всадить в это наваждение все три пули… Но эту идею он отбросил, даже толком ее не рассмотрев. Несмотря на то что обнаженный незнакомец восседал на стуле неподвижно и даже как будто весьма расслабленно, Гензель отчего-то понял, что двигается тот со скоростью, с которой не способны соревноваться человеческие рефлексы и мышечные волокна. Скорее ему удалось бы всадить пулю в короткую летнюю молнию.

– Не надо, братец.

– Что?

Гретель уже сидела в своей постели. Сна ни в одном глазу, такое ощущение, будто и не ложилась спать. Она всегда просыпалась мгновенно, точно ее разум просто включался нажатием кнопки, а не искал пути к телу из мира сновидений.

– Тебе не нужен мушкет, братец.

– Это…

– Все в порядке. Он не причинит вреда.

Ну конечно же ведьма. В то время как он кровать чуть не обмочил…

Только тогда Гензель вдруг понял, что опасности в воздухе нет и им ничто не угрожает, он позволил себе расслабиться, забыть про оружие. И теперь ощутил, как было напряжено его тело: сухожилия аж звенели от натуги.

– Мне пришлось выбрать не самый обычный способ для нанесения визита. – Голос у гостя был тягучим, низким, удивительно приятного тембра. – Надеюсь, не испугал вас.

Только тут до Гензеля дошло взглянуть на дверь. Ну конечно, заперта изнутри на засов. Он сам же вечером и запирал. Окон в комнате не было – откуда им взяться на захудалом постоялом дворе? И все же человек сидел посреди комнаты, улыбаясь им обоим удивительно мягкой, хоть и печальной, улыбкой. Одна лишь эта улыбка рождала в груди Гензеля столько чувств, будто там располагалась целая арфа с множеством струн, и все они вдруг начали едва заметно вибрировать. Это было противоестественно. Это было странно. Это было пугающе. И ему пришлось смириться с тем, что все это происходит на самом деле.

– Вы не напугали нас, – сказала Гретель спокойно.

Сняв на ночь лишь дублет, ко сну она отправилась прямо в рубахе и не боялась предстать перед ночным гостем нагишом. Лишь затянула шнуровку на груди – дань не приличиям, а лишь царящей в каморке ночной прохладе.

– Это хорошо. Многие, увидев меня, впадают в ужас. Или лишаются чувств.

– Многие?..

Золотой человек одобрительно кивнул ей.

– Считайте, что поймали меня на слове, Гретель. На самом деле очень немногие видели меня. Я здесь не частый гость. Вы ведь уже догадались, кто я, не правда ли?

– Вы – альв, – сказала Гретель как нечто само собой разумеющееся.

– Альвов не существует, – выдавил из себя Гензель. – Это доказано. Альвы – выдумка.

Золотой человек развел руками. Грация движений гипнотизировала, завораживала. Молекулы его тела словно плыли в воздухе по невидимым силовым лучам.

– Неужели? А кем доказано?

– Ц-церковью…

– Ах, Церковью… Тогда, конечно, я выдумка, – легко согласился незнакомец. – Возможно, я иллюзия или галлюцинация. Не хотите ли попробовать скрутить пальцами фигуру спирали и именем Человечества, Извечного и Всеблагого, приказать мне убираться обратно в ад?..

Захотелось отвесить самому себе оплеуху, чтобы проснуться. Но это выглядело бы глупо. Гензель ограничился тем, что натянул на ноги снятые перед сном шоссы. И мир вдруг как-то сразу стал более привычным. По крайней мере, пропало желание воспринимать все происходящее как чудной и дикий сон.

Все это было жутким, невозможным, необъяснимым, но, увы, совершенно реальным.

– Церковь никогда нас не жаловала, – заметил несуществующий альв, непринужденно забрасывая ногу на ногу. – А ведь мы могли стать ее архангелами и святыми. Вы, наверно, сможете оценить парадокс.

Гретель отчего-то негромко фыркнула. Видимо, смогла. Гензелю же оставалось лишь глупо пялиться на незваного гостя, по-хозяйски усевшегося посреди комнаты.

– Святость человеческого генокода, подумать только. – Альв покачал златокудрой головой. – В сущности, что это, если не нитка, натянутая посреди бездонной пропасти? Достаточно сделать полшага по любую ее сторону – и готово: священники проклинают тебя с амвона, а при встрече норовят осенить знамением Двойной Спирали. А ведь если разобраться, я куда ближе к тому, что они считают идеалом, чем они сами. Разве не вселенская ирония?

Альв разглагольствовал с самым непринужденным видом, так, словно сидел в трактире с кружкой мутного гидропонного пива в руке. Он выглядел обаятельным и добродушным, и сам воздух вокруг него, казалось, теплел, вбирая излучение золоченого тела.

– Парадокс красавицы и чудовища, – произнесла Гретель, украдкой зевая. – Есть предел, за которым красота начинает казаться неестественной и, в конце концов, пугающей.

– Верно, – легко согласился альв. – Вот почему в ваших историях так часто встречаются красавица и чудовище как извечные антитезы и лирические персонажи. Ах, классическая диалектика, сейчас про нее забывают даже отцы Церкви!.. А ведь это, если разобраться, всего лишь две стороны одной монеты. Любое чудовище может быть красавицей, как верно и обратное – нет такой красавицы, которая бы не была отчасти и чудовищем.

«Он умен, – подумал Гензель, отчаянно пытаясь оторвать взгляд от золоченой фигуры. – И определенно опасен. Но Гретель, похоже, совершенно не переживает. Надеюсь, у нее есть на то основания…»

Копошилась на дне сознания еще одна неприятная мысль – окажись сейчас в комнатушке его величество Тревиранус Первый, король Лаленбурга, на фоне распространяющего живое сияние гостя он выглядел бы уродливым стариком.

Альв не был человеком, он был чем-то совершенно противоположным человеку, но в знакомой оболочке. Словно кто-то взял сверхновую, сжал ее и вылил в человекоподобную форму. И в этой форме, подумалось Гензелю, тот выглядел воплощенной иронией над самим Человечеством.

– Я не сильна в церковной риторике, – заметила Гретель. – Мой брат более сведущ в этой части.

Альв добродушно рассмеялся.

– Однажды, когда меня увидел архиепископ Вальтербургский, его разбил инсульт. Кажется, мозг оставался единственной его органической частью, которую он не успел заменить. С тех пор я стараюсь не вести бесед на столь серьезные темы. И явился я сюда не за этим.

Альв еще улыбался, но Гензель вдруг ощутил, что настроение гостя переменилось. Стало серьезнее. Это отозвалось во всем, что его окружало. Будто изменилось напряжение тока, пронизывающего воздух в комнате.

– А для чего вы явились? – спросил он через силу.

– Думаю, вы уже все поняли. Квартероны всегда сообразительны и практичны, вот за что я люблю гибридные виды. Это мне в вас всегда нравится. Скажем так, я присутствую здесь как частное лицо. И желаю заключить с вами контракт. Вас ведь это не смущает?

– Нет, – сказала Гретель спокойно, точно каждый день заключала контракты с существами из жидкого золота. – В чем его суть?

– Мне кажется, вы и так знаете.

– Принцесса, – тихо сказала Гретель.

– Принцесса, – согласился альв.

Гензель почувствовал неприятное головокружение, как если бы постоялый двор обернулся кораблем, переваливающимся меж огромных волн.

– Мы временно прекратили работу в Лаленбурге! – твердо сказал он, хоть твердость эта под взглядом альва норовила сделаться жидкой и стечь, как расплавленная медь. – Ведь правда, сестрица?

Гретель промолчала, словно и не услышала вопроса.

– Думаю, вы заинтересованы в моем контракте. – Улыбка альва осветила даже самые темные закутки комнаты. – Тем более что вы, так или иначе, уже отчасти с ним связаны. Скажем так, он касается одной уже известной вам особы.

– Принцесса Бланко, – утвердительно произнес Гензель. Сам не заметил, как эти слова сорвались с его губ. Должно быть, какое-то воздействие излучения альва…

– Вы совершенно правы, сударь квартерон. Приятно говорить с тем, кто понимает тебя с полуслова.

– Почему мы? – требовательно спросила Гретель.

– Какая разница? – легкомысленно отозвался альв.

– Почему сейчас?

– А почему бы и нет?

– Откуда вы узнали про то, что нас наняли?

– Не все ли равно?

Он точно подыгрывал ей на золотой скрипке, одновременно насмехаясь и ободряя. Наверно, требуется иметь вольфрамовые нервы, чтобы вести беседу с подобным существом. Поэтому Гензель даже не стал пытаться влезть в их разговор. Только зачарованно слушал.

– Чего вы хотите от нас?

– Наконец вы нашли верный вопрос, Гретель. – От улыбки альва могла выгореть сетчатка в глазах. – Мне не требуется ничего… особенного. Найдите принцессу.

– Она жива?

– Какая разница?

– Где она?

– Где-то. Или нигде.

– Вы можете ее найти?

– Иногда я даже сам не знаю, что могу.

– Зачем вам принцесса?

– Второй верный вопрос. – Альв удовлетворенно кивнул, перестав откровенно забавляться. – Скажем так, я хочу, чтобы вы ей кое-что передали. От меня. Своего рода гостинец. Подарок.

Гензель прищурился, стараясь отсечь ресницами хотя бы часть спектра этого проклятого золотого излучения. Во всех историях, что ему приходилось слышать, подарок альва никогда не был просто подарком. И тем, кто опрометчиво его принимал, зачастую приходилось сыграть в кости с судьбой. Иногда подарок оборачивался смертоносным проклятием, иногда – благословенным даром. Или же представлял собой какую-нибудь шутку, смысл которой не всегда был понятен человеку. Если верить историям, альвы были теми еще шутниками. Только с чувством юмора, отличным от человеческого на многие десятки хромосом…

– Что это за подарок? – спросила Гретель.

В ее голосе не было настороженности, лишь обычная отстраненность. Но Гензель знал, что вопрос не был праздным. В подобных делах геноведьма никогда не отличалась легкомыслием. Напротив, Гензель был уверен, что мысль о подарке альва заставила сестру внутренне напрячься еще сильнее, чем его самого.

– О, ничего особенного. – Альв помахал рукой перед лицом. Удивительно, у него, как и у людей, на руках было по пять пальцев. – Просто… один препарат. Необходимо, чтобы принцесса Бланко приняла его. Ввела в организм, как принято у вас выражаться. По доброй воле или нет, мне безразлично – этот момент не имеет значения для нашего контракта.

Эти слова – «нашего контракта» – резанули Гензеля, как горгульи когти. Альв говорил так, будто контракт этот и в самом деле был уже заключен. Возможно, так оно и было. Возможно, контракт был заключен еще до того, как Гензель понял, что происходит. Трудно, это понять, когда имеешь дело с альвом.

– Какое действие у этого… препарата? – напрямую спросила Гретель. – Что произойдет с принцессой после того, как она его введет?

Альв грациозно развел руками.

– Все что угодно.

– Мы должны выполнять контракт, не зная даже его условий?

– Это основное условие контракта – не знать условий. Контракт, условия которого известны, скучен, как единожды прочитанная книга. Так гораздо интереснее, разве не так?

Гензель пожалел, что не дотянулся до мушкета, когда была возможность. Ему казалось, что альв насмехается над ними. Да так оно, в сущности, и было. Нарочно явился из своего небесного царства, чтоб всласть поиздеваться над парочкой квартеронов, упиваясь собственным превосходством.

– Вам нужно, чтоб мы с Гензелем нашли принцессу и ввели ей неизвестное вещество?

– Да, – легко согласился альв. – В этом и заключается контракт. Все остальные подробности не представляют интереса.

– Мне надо знать хотя бы что-то, чтобы взяться за контракт, – твердо сказала Гретель. – Работая вслепую, многого не добиться.

– Именно вслепую работать интереснее всего, – легкомысленно заметил альв, откровенно ухмыляясь. – Не так отвлекают источники света.

– Ответьте хотя бы на один вопрос. Иначе я не приму контракта. Это мое право.

Альв задумался. Потер пальцем идеально очерченный подбородок. Не было никакой возможности понять, о чем он думает и какие чувства испытывает. Все человеческое, что осталось в нем, роднило его с Гензелем и Гретель не больше, чем пыль на подошвах. Он давно уже не был человеком, хотя старательно копировал человеческие жесты, мимику и интонации. Это существо было чем-то большим, чем человек. Чем-то совершенно иным. И столь же далеким, как звезды в ночном небе далеки от поверхности земли, хоть их свет и падает на нее.

– Ну что ж, – наконец сказал альв, – пусть будет один вопрос. Думаю, это вполне справедливое требование.

У Гензеля вопросов было множество. Почему альв явился именно к ним? Жива ли принцесса, а если да, то где находится? Ее похитили или она сбежала сама? Что за препарат надо ей ввести? Что случится после того, как они это сделают? Какое отношение к этому имеют альвы? Что случится, если они с Гретель не смогут выполнить контракта?

Но он предусмотрительно промолчал. Подобный разговор лучше доверить Гретель. Ее трезвый мозг найдет нужный вопрос.

– Отчего именно принцесса Бланко?

Гензель чуть не застонал. Почему из всех возможных вопросов Гретель выбрала наименее полезный?..

Но альв удовлетворенно кивнул геноведьме, как бы одобряя молчаливо ее выбор.

– Принцесса Бланко представляет для нас своеобразный интерес.

– Вас – альвов?

– Нас – альвов, – вибрирующим эхом отозвался собеседник. – Она особенная.

– Чего в ней особенного?

– Извините, Гретель, но ваш пытливый ум порождает слишком много вопросов.

– Больше, чем у вас есть ответов?

– Нет. – Альв мгновенно стал серьезным. – Больше, чем вам необходимо знать.

– Дело ведь в ее генетическом материале? Чем он ценен?

Альв вздохнул.

– Слишком много вопросов. Это не по условиям контракта.

– Хорошо. – Плечи Гретель опустились на полдюйма. Кажется, она наконец смирилась с тем, что альва ей не переиграть. Не на его ноле. – Где этот препарат, который надо ввести принцессе?

– Здесь. – Альв протянул ей пустую, издающую завораживающее свечение ладонь.

– В какой он форме?

– В любой, которая вас удовлетворит. Что вы предпочитаете? Жидкость? Газ? Может, мазь?

Гретель задумалась. И, увидев на ее лице скользнувшую лунным призраком улыбку, Гензель в миг сообразил, что ответит геноведьма. И успел об этом пожалеть.

– Яблоко, – сказала Гретель. – Вы можете сделать его в форме яблока?

– Конечно, – легко сказал альв. – Это совершенный пустяк.

Его ладонь, обращенная к геноведьме, оставалась пуста. Идеальные пальцы, каких не бывает у человека, все ровные, крепкие, по-мужски изящные. И Гензель ничуть не удивился, когда над этой ладонью в воздухе вдруг возникло слабое свечение.

Оно делалось все более концентрированным и ярким. Короткая вспышка – Гензель автоматически прикрыл глаза, – и оно растаяло. На ладони альва осталось лежать яблоко.

Необычное яблоко. Оно было равномерно-золотистым, но от этого отчего-то не выглядело менее съедобным. Словно кто-то окунул самое обычное яблоко в раствор из расплавленных звезд. Таких яблок не было в Лаленбурге и, если на то пошло, вообще нигде не было. Такое яблоко не могло вызреть на обычном дереве, разве что в безмолвной космической ночи.

Яблоко легко упало в ладонь Гретель.

– Вы не спросили про цену, – усмехнулся альв, поднимаясь со стула. – Но это как раз самый простой вопрос.

– Какова цена?

– Цена соответствует контракту. – В этот раз даже Гензель не смог понять, чего в улыбке альва было больше – насмешки или сочувствия. – Вы останетесь довольны.

– И все же я привыкла работать с известными величинами.

– Очень по-человечески. Что ж, вы вправе знать, что получаете. Цена этого контракта – ваше желание, Гретель. Любое ваше желание.

Гензелю вдруг показалось, что в комнате удивительно душно, точно отсутствие окон сказалось только сейчас. Прозрачные глаза Гретель висели в полумраке двумя сферами, горящими жидким неярким огнем. Они даже не моргнули.

– Любое мое желание? – переспросила она ровным голосом.

Альв кивнул с серьезным видом.

– Ограничения есть, но они весьма несущественны. Ну как? Я же говорил, что мое предложение покажется вам интересным.

Гретель молча перекатывала золотое яблоко из одной руки в другую. Как будто оно было раскалено и жгло кожу.

– Наверно, это самый необычный контракт за всю мою практику, – произнесла она. – И, откровенно говоря, я не понимаю его смысла. Вы легко нашли нас с братом. Вы знаете о всех наших прочих контрактах. Вы многое знаете о самой принцессе Бланко. То, как вы управляетесь с пространством и материей, говорит о том, что вы сами могли бы куда быстрее найти пропавшую девушку, где бы она ни скрывалась. Так зачем вам нужна геноведьма?

Альв молча разглядывал Гретель, и в этот раз его лицо было пусто – всякое подобие выражения ушло с него, даже насмешливость.

– В мире должна оставаться загадка, – сказал он. – Разве не так? Вы ищете разгадки геномагии, задавая вопросы, которые нам, альвам, кажутся смехотворными и детскими. А если вопрос зададим мы, вы, скорее всего, его даже не поймете. Некоторые вопросы существуют не для того, чтобы получать на них ответы. Они просто есть. Этот вопрос пусть лучше останется с вами. Прощайте.

Гензель думал, что альв просто исчезнет, как это бывает в сказках. Раз – и нету. Но тот стал медленно таять, словно растворяясь в воздухе. Свечение, которое окутывало его прежде, стало размытым, потеряло форму, начало тускнеть. Альв как будто превратился в облако медленно оседающей золотистой пыльцы. Гензель на всякий случай поморгал, но заработал лишь резь под веками. Альва больше не было в комнате.

Гретель задумчиво разглядывала золотое яблоко, которое осталось после исчезновения таинственного гостя, более того, выглядело совершенно вещественным.

– Превосходный день, – констатировал Гензель, чувствуя себя безмерно уставшим, выпотрошенным и обессилевшим. – А теперь я все-таки попытаюсь уснуть. Сестрица, если этой ночью у нас будут еще гости, будь добра, попроси их складывать яблоки сразу в котомку…

8

Город они покинули лишь к полудню следующего дня.

Гензель предпочел бы выйти с рассветом, но он понимал, что путь их, скорее всего, ждет неблизкий, а значит, надо своевременно подготовиться ко всем возможным неприятностям. Людей, покидающих город накануне зимы, несомненно, ждет в пути множество неприятностей. Но хотя бы некоторые из них можно предусмотреть.

Первым делом он купил лошадь.

В этом году цены на лошадей в Лаленбурге значительно упали, так что это приобретение не так сильно ударило по кошелю, как он опасался. Лошадь была старой, видавшей виды клячей, но достаточно бодрой, хоть и подволакивающей ногу. Гензель, не располагая богатой фантазией по части лошадиных кличек, нарек ее Хромой. Впрочем, Гретель почти сразу же окрестила ее Хромонёмой, что, на взгляд Гензеля, было безвкусно и отдавало чем-то геномагическим. Впрочем, спорить он не стал – слишком мало оставалось времени.

Гензель весьма посредственно разбирался в лошадях, но перед покупкой сделал все то, что обыкновенно делают торгующие лошадьми рыночные барышники, – осмотрел все пять пар ног (хромой оказалась только одна), придирчиво заглянул в пасть и даже ощупал лошадиные рога. Не скакун из королевских конюшен, конечно, но хватит, чтобы тащить припасы, а большего и не требуется.

Припасов оказалось с избытком. Сушеное и вяленое мясо, запаянные контейнеры с белковыми смесями и микроэлементами, даже старые армейские консервы. Помимо того, пришлось запасти обеззараживающие таблетки для воды, сухое горючее, несколько ампул с эфедрином и кофеином, лекарства…

Траты оказались весомыми. Гензель рассчитывал, что в Лаленбурге они сумеют за зиму подправить свое финансовое положение, но вместо этого вышло наоборот – его кошель пустел с пугающей скоростью. Под конец там осталось несколько жалобно звякающих медяков.

Были и другие заботы. Старый походный шатер пришлось подклеить и местами заштопать, обувь – подбить новыми гвоздями, а порох хорошенько высушить. Зато совесть чиста, и можно не волноваться из-за мелочей. Все эти заботы Гензель взял на себя – Гретель в подобных вещах ничего не понимала, да и куда ей…

– Яблоки, – сердито бормотал он, увязывая все припасы в тюки и водружая их на узкую костистую спину Хромонемы. – Куда ни плюнь, кругом яблоки… Еще немного, и я их возненавижу.

Гретель рассеянно наблюдала за сборами. Свой контейнер с инструментами она упаковала первым делом. Вот для того геноведьмам и нужны старшие братья, подумал Гензель, затягивая на лошади старую потрепанную сбрую. Если бы Гретель потребовалось пуститься в долгий путь, она бы и не подумала озаботиться всем необходимым. Одеждой, провиантом и всем прочим, без чего дальний переход – самоубийство. Так бы и пошла вперед, прихватив лишь контейнер со своими образцами. У всех геноведьм – ветер в голове. Совершенно не приспособлены к обычным жизненным трудностям. И скорее всего, даже не подозревают об их наличии.