355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Константин Стогний » Позывной «Крест» » Текст книги (страница 1)
Позывной «Крест»
  • Текст добавлен: 28 сентября 2020, 18:30

Текст книги "Позывной «Крест»"


Автор книги: Константин Стогний


Жанр:

   

Боевики


сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 8 страниц)

Константин Стогний
Позывной «Крест»

© Стогний К. П., 2020

© Depositphotos.com / unsplash / jonathan-borba, 2020

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2020

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2020

Глава 1
Монастырь

1

Любопытный голубь-рябок безо всякой опаски плавно снижался с небес прямо на Орлиную гору, где шумно играли черногорскую свадьбу. Здесь раскинулись самая высокая в Цетине обзорная площадка и мавзолей Владыки Данилы[1]1
  Даниило Петрович Негош (ок. 1670–1735) – церковный и государственный деятель, митрополит Черногории, основатель правящей династии Негошей. (Здесь и далее примеч. ред., если не указано иное.)


[Закрыть]
. Прохладный, слегка жестковатый вольный ветер гулял среди дорогих каждому потомку «диких горцев» белых холмов с редкими вкраплениями зелени.

И конечно, любой истинный бокелец[2]2
  Так черногорцы называют сами себя. (Примеч. авт.)


[Закрыть]
не сыскал бы более живописного места для того, чтобы разбить свадебный бивуак…

Зорица – юная красавица в восхитительном белом платье – плавно двигалась по кругу, слегка приподняв пышные кружевные края своего наряда. Ее суженый Милош в черном фраке с бабочкой, взятом напрокат за баснословные деньги, в кипенно-белой рубашке, кружился, воздев руки и пританцовывая возле своей любимой, и, казалось, никого не видел, кроме нее.

Музыкант в вороненом картузе с золотыми вензелями, в таком же праздничном жилете поверх национальной белой вышиванки, наяривал на кленовой скрипке-гусле зажигательный коло. Гусле – грушевидной формы, обтянутая сверху кроличьей кожей с проделанными в ней отверстиями – звучала очень по-турецки. Две струны, сплетенные из тридцати конских волос каждая, пронзительно пищали. Изогнутый в дугу смычок музыканта больше напоминал лук с натянутой тетивой. А вот гриф инструмента являл собой произведение искусства. Вверху, где колки закручивают струны, была вырезана фигурка национального героя балканской республики Ивана Черноевича[3]3
  Иван I Черноевич (? —1490) – господарь княжества Зета в 1465–1490 годах из династии Черноевичей, государственный и культурный деятель, основатель города Цетине – одной из столиц Черногории.


[Закрыть]
. Гости свадьбы – молодые и не очень, – взявшись за руки, двигались в такт вокруг молодоженов, улыбаясь виновникам торжества и друг другу.

Кроме гусле мелодию поддерживала гайда, похожая на набор кельтских волынок: трубы из кизилового дерева, козий мех и удивительные звуки, превосходно ложащиеся на основную музыкальную тему танца. Мастерство того, кто дул в эти многочисленные трубки, не вызывало сомнений.

Но все же играющий на гусле был заводилой – подсказывал танцующим движения старинного коло, который они явно подзабыли. Незаурядное воображение музыканта, его яркая и живая мимика зажигали веселье гостей и захватывали их целиком. Сочетание струнных и духовых инструментов рождало мелодию и динамичную, и чувственную одновременно.

Наконец мастер игры на гусле завершил свой пассаж виртуозной кодой.

– Браво! – кричали гости, впечатленные игрой балканской скрипки.

– Молодцы! – вторили им сквозь шквал аплодисментов танцоры.

Музыканты взяли граненые фужеры со сливовицей и отсалютовали ими всей свадьбе, весело раскланиваясь.

Подружка невесты заметила, что музыканты утомились, а молодежь еще не наплясалась. Лукаво прищурившись, она прикусила ноготок, а затем проскользнула к диджею, заскучавшему за современной аппаратурой в сторонке, и что-то шепнула ему на ухо. Паренек с роскошной курчавой шевелюрой – видимо, ее старинный приятель, а то и родственник – понимающе кивнул головой и привычным движением вздернул большие наушники с шеи на голову.

 
Я пiду до рiченьки стрiчати зiрочки,
Зазирать, як падають, ловити їх жменями, —
 

раздалась над округой задорная песня украинской группы «Воплi Вiдоплясова».

– Очень модная в Европе! – запыхавшись, заговорщически сообщила подружка невесте и жениху, когда подбежала к ним. Они только радостно кивнули в ответ.

 
Наберу у пазуху оцих бризок-вогникiв,
Затанцюю радiсний, зрадiю до смертi…
 

Новая песня понравилась всем, никто не захотел уходить со смотровой площадки, превращенной в танцевальную, – ни местные гости, ни приезжие. Диджей, довольный произведенным эффектом, махал руками, приветствуя танцующих.

 
Поженусь за райдугой, злечу попiд хмарами,
Передам по радiо: «Прощай, рiдна Батькiвщино!» —
 

несся голос Олега Скрипки над балканскими горами.

Сельские музыканты громко смеялись, внимая популярной украинской музыке, сменившей черногорскую народную. Они снова салютовали ополовиненными фужерами сливовицы исполнителю – теперь невидимому, но очень хорошо слышному.

 
Весна, весна, весна, весна прийде,
Весна, весна, весна, весна вгамує?
 

Старики, которые до того невдалеке о чем-то беседовали с монахом – братом Павлом, приглашенным из Цетинского монастыря, расположенного у подножия горы, – прервали свой разговор и прислушались к напеву далекой славянской страны.

– Добро… Одлично… Фино… – хвалили веселье пожилые черногорцы.

Всеобщая радость достигала апогея, когда внезапно раздался первый громкий хлопок. Взрывная волна смела со специального стола старинные бутылки с домашней сливовицей. Раззадоренные гости шумно зааплодировали, выкрикивая обычные здравицы молодоженам.

– Рановато палите, братишки! – сказал кто-то из стариков.

Есть такой старинный черногорский обычай: стрелять на свадьбе, да так, что власти даже штрафуют за нарушение гражданского спокойствия.

Ах, если бы это была праздничная канонада…

Второй взрыв накрыл диджея вместе с его аппаратурой. Песня прервалась на полуслове, раздавались лишь звон бьющейся посуды да женские вопли ужаса. Несчастного диджея буквально разорвало пополам, его голова в наушниках выглядывала из-за упавших колонок, и на лице с открытыми глазами будто застыла гримаса крайнего удивления: «Как так?..»

Легкий тент, закрывавший свадьбу от палящего солнца, обрушился на людей, когда раздался следующий взрыв. Уже никто не сомневался – это не свадебная канонада, а самая настоящая, боевая. Людей обстреливали из гранатометов. Бездыханные тела нескольких юношей и девушек остались на танцполе. Уже лежали мертвые – в обнимку, словно братья, – музыканты-виртуозы Дражен и Божен.

Последнее, что успел сделать в жизни молодой муж Милош – это закрыть собой самое главное сокровище, свою красавицу Зорицу. Он навалился на нее сверху, густо залив подвенечное платье горячей ярко-красной кровью.

Несчастные гости в ужасе разбегались, не разбирая дороги: падали, поднимались, срывались с обрыва, бежали по узкой дороге вниз, ломая ноги и крича, крича…

Они все еще не могли поверить в то, что эта жуткая трагедия происходит именно с ними…

Богослужебное всенощное бдение в Цетинском монастыре было прервано, когда сразу после полуночи в столицу привезли убитых и раненых гостей злополучной свадьбы.

2

Ты опять спешишь на работу. Интересную. Захватывающую. Надоевшую до чертиков. Та же машина, тот же руль. Или новая машина, новый руль. Без разницы. Выпрыгнуть и пойти пешком. Но идти далеко. А может, и не далеко? Так в чем же дело? «Просто не хочу! И на машине не хочу, и пешком не хочу!»

Суета, как капля воды, стучащая в макушку связанного по рукам и ногам, когда-нибудь сведет с ума. Суета…

Удрать отсюда? Из этого города, страны? Не поймут. И сам себя не поймешь. Взять отпуск?

Не обольщайся! Достанут и в отпуске, и в санатории. Выброси свой смартфон! Перестань платить за интернет! Отключи кабельное телевидение. Уволься отовсюду! Наконец, закройся дома и зашторь все окна. Услышишь вой автомобильных сигнализаций на улице, лай собак, детский плач… а соседи, как назло, начнут стучать по батареям. Не тебе стучать. Мимо тебя. Зарвавшемуся несовершеннолетнему подростку, который врубил музыку на полную громкость. Но ты все равно это услышишь! От себя не уйдешь. От такого умного, глупого, взрывного, спокойного, от везучего или неудачника, отца-одиночки или многоженца. Не уйдешь!

«Все не так! – однажды решишь ты. – Все должно быть совсем не так… А как?»

Я спокоен, совершенно спокоен! Настолько спокоен, что сейчас разобью голову этому экстрасенсу. Достал…

«Да ты зажрался!» – скажет случайный или неслучайный знакомый. Почему многие судят о жизни через еду? Позвольте, нельзя же все время только жрать!

«Я тебя люблю!» – скажет та, что рядом. «Или делаю вид, что люблю…» – мысленно добавишь ты.

Не чувствуешь? Не веришь? Не знаешь…

Чем спасти себя от этого равнодушия, суеты, подчас глупой и бессмысленной? Покоем. Раздумьем о вечном, глубоким познанием самого себя. Беседой с тем, кто услышит. А может, молитвой?..

* * *

Монастырь Святого Иоанна Русского был основан в Бериславе в первые годы независимости Украины. Этот праведник родился в землях Войска Запорожского, воевал за крепость Азов в армии Петра I. Попал в плен и до самой смерти в турецком городе Ургюпе работал конюхом. Почитали и по сей день почитают его как святого и православные греки, и турки-мусульмане.

У монастыря были свои виноградники, в основном ради того, чтобы иметь свое вино для таинства евхаристии. Ведь такое вино должно быть изготовлено только из чистого виноградного сока, без примесей, ароматизаторов и иных веществ. Именно на таком вине совершил Вечерю Господню сам Спаситель. Как известно, первым чудом, явленным Иисусом миру, стало обращение воды в вино. Не исцеление больного, не воскрешение умершего – это все было потом, – а обращение воды в вино на свадьбе в Кане.

Впрочем, основной доход община получала от разведения лошадей гуцульской породы – небольших выносливых лошадок, так необходимых в наше время в крестьянских хозяйствах. Была у обители и своя ветлечебница имени святого Антония, где монахи за мзду невеликую лечили крестьянам скотину, а горожанам – домашних питомцев. Так и стоял храм над могучим Днепром, во славу Господа и на радость прихожанам.

Перед вечерней службой настоятель монастыря отец Емельян через служку Захара попросил инока Ермолая, приставленного к конюшне, зайти к нему.

Наскоро обмывшись и переодевшись в чистую рясу, Ермолай отправился из своей отдаленной кельи к центру обители, где бывал нечасто, предпочитая келейную молитву.

Громадный, широкоплечий, недюжинной силы, ровный, как башня собора, он сторонился общения, и за глаза его здесь прозвали Ермола Нелюдим. И правда, чтобы быть отшельником среди отшельников, надо обладать поистине особым даром. Нет, он никогда не отказывался от беседы, но и не искал ее. А если говорил, то непременно попадал в точку. И его ирония, хоть и справедливая, очень не нравилась начальствующим священнослужителям.

– В тебе говорит гордыня! – шипели монахи, приближенные к настоятелю.

– Нет в мире греха, который нельзя искупить молитвой и покаянием! Молитесь, братья мои, – смиренно отвечал инок, чем совершенно обезоруживал злопыхателей.

Да, Ермолай всегда приходил на помощь, если был рядом. Но рядом он практически не бывал: обретался или на конюшне, или в келье. Даже в трапезной он появлялся, когда все уже откушали. Словом, Нелюдим и есть Нелюдим.

«С чего это я понадобился отцу Емельяну?» – думал инок, мерно ступая своими огромными ногами в тяжелых яловых сапогах по мощеной дорожке монастыря, машинально и молча кивая братьям-монахам в знак приветствия.

Ермолая одолевали плохие предчувствия. За последние два года настоятель вызывал его к себе в кабинет дважды: один раз – когда инок отхлестал крапивой мальчишек, которые с забора конюшни бросали в лошадей зеленые абрикосы; другой – когда Ермолай, не дождавшись ветеринара, подсел под больную кобылу и понес ее в келью нерадивого монаха-скотоврача. И вот его вызвали к Емельяну в третий раз.

В обители иерея, прямо у входа, настоятеля дожидалась среднего роста девушка. Она, закинув голову, увлеченно рассматривала большое панно со святым Власием, изображенным в окружении домашних животных.

Прямая и в то же время свободная, нескованная осанка девушки наводила на мысль о долгой дружбе с гимнастикой или акробатикой. Простое темно-коричневое платье, как у дореволюционных гимназисток, и большую белую косынку она, разумеется, надела для того, чтобы выглядеть в храме Божьем подобающе.

Большие черные глаза нежданной гостьи с белками яркими, как у детей, вдруг встретились с глазами инока. Гостья едва заметно улыбнулась ему и извечным девичьим жестом поправила свою косынку, устраняя какие-то невидимые мужскому глазу дефекты. Но могучий светлобородый инок лет сорока пяти, в черной рясе и такого же цвета камилавке, не повел и бровью, будто перед ним стояла не девушка, а пустой буфет.

– Здравствуйте! – весело и открыто сказала прихожанка.

– Спаси вас Господи! – откликнулся мужчина, отметив у девушки еле уловимую нотку нездешнего произношения, и тут же представился: – Инок Ермолай.

– Светлана, Светлана Соломина, – поспешила ответить гостья, а про себя подумала: «Странно. Вроде все в нем говорит о послушании, а так посмотришь – будто и не монах вовсе…»

Сделав ладонью у лба козырек от солнца, Ермолай посмотрел вдаль, на фигурку отца Емельяна, показавшегося где-то у келий, и почувствовал на себе пристальный взгляд черноглазой незнакомки, назвавшейся Светланой.

Действительно, могучий торс священнослужителя угадывался даже под пространным, скрадывающим формы монашеским одеянием. Высокий рост и жилистая шея. Ухоженные, но, похоже, очень сильные пальцы рук, будто созданные держать булаву или меч. Может, такими и были наши предки – Ратибор, Пересвет? Или…

– А вы давно служите? – полюбопытствовала девушка.

– Всю жизнь! Ибо жизнь обрел, найдя покой, смирение и благодать Божью.

– Вот как! – улыбнулась Светлана. – И хорошо кормят?

Этот неожиданный вопрос заставил инока обернуться и уставиться на девушку, будто спрашивая: «Откуда ты свалилась на мою голову?»

– Плоть и кровь Господня, святое причастие, пища духовная – разве этого мало?

– Видать, много нагрешил, батюшка? – продолжала провоцировать Ермолая девушка, видимо, мечтая вывести его на чистую воду.

– Сказано: что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь? – смиренно отвечал инок.

Странная гостья надулась и уже была готова сказать что-то хлесткое и обидное, как подошел отец Емельян, грузный шестидесятилетний мужчина с глубокими морщинами на красном лбу и бородой, некогда рыжей, а теперь полностью поседевшей.

– Рад вас видеть, – сказал он и по-отечески дважды поцеловал гостью в щеки. – Разрешите вам представить… – Священник оглянулся на Ермолая.

– Спасибо. Мы уже познакомились, – недовольно ответила девушка.

– Что ж, тогда прошу!

Настоятель распахнул дверь своего кабинета, жестом приглашая Светлану войти – вопреки храмовому этикету. За спиной у гостьи отец Емельян взял инока за предплечье и забормотал почти шепотом:

– Брат мой Ермолай! Только прошу тебя – без твоего сарказма. Дело-то предстоит Божье.

– Не тревожься, отче, – с тем же смирением ответил инок, – имеющий уши да услышит.

– Смутьян, – недовольно буркнул вдогонку строптивому подданному настоятель и засеменил в кабинет вслед за ним.

Отец Емельян вошел и посмотрел на стоящий в стороне мягкий контейнер для игрушек, приготовленных для детского дома.

– Вот, пожалуйте. Игрушки для деток собрали, – как бы представил свои деяния настоятель и легонько пнул контейнер ногой. Из его недр донеслось: «Fuck!»[4]4
  Нецензурное ругательство (англ.).


[Закрыть]
Инок и гостья переглянулись. Девушка не сдержалась и прыснула в кулак.

– Случайно попал в игрушку, где на кнопочках нарисованы зверушки, а при нажатии звучит по-английски ее название, – объяснился отец Емельян, смущаясь.

– Но почему-то frog[5]5
  Лягушка (англ.).


[Закрыть]
звучит как fuck, – возразила прихожанка, однако это было излишне. На ее циничную для обители фразу никто не обратил внимания.

Ермолай наконец-то распознал ее акцент – балканский. Так говорят сербы и хорваты. Девушка заняла стул напротив стола иерея у окна. Сам инок сел ближе к двери.

– Итак, я весь внимание, сестра Светлана!

Девушка вынула из сумки большой плотный конверт с эмблемой Цетинского монастыря, с вощеным шнурочком на клапане, который был обмотан вокруг медного брадса круглой формы, и протянула священнику.

Настоятель костяным ножом разломал сургучную печать. Девушка без любопытства наблюдала за его манипуляциями. Правда, наметанный глаз засек бы некоторое напряжение. Но наметанных глаз здесь, скорее всего, и не было. Она оглянулась. За спиной на иконе святой Вит с бесстрастным лицом держал в руках пальмовую ветвь и двух собачек на цепочках.

– Существует поверье, по которому можно обрести здоровье, танцуя перед иконой святого Вита в день его именин. Для некоторых прихожан эти танцы стали настоящей манией, поэтому я забрал икону к себе в кабинет, – пояснил Емельян Светлане, давая понять, что отвлекаться не стоит. – Послание настоятеля Цетинского монастыря брата нашего во Христе Луки, – наконец объявил он, глядя на собеседников, – вскрывается в присутствии нарочной Светланы Соломиной, а также инока Ермолая.

Настоятель надел маленькие очки с квадратными линзами без оправы и начал чтение:

– «Согласно договору между Цетинским монастырем и монастырем Святого Иоанна Русского, а также нашей братской любви, в препровождение нашей недавней беседы, я, брат Лука, прошу тебя, брат Емельян, о помощи и присылаю это письмо со своей доверенной нарочной сестрой Светланой Соломиной…» Тут я должен сказать, что просьба эта будет касаться тебя, Ермак. – Отец Емельян прекратил чтение и посмотрел на Ермолая из-под очков. – Лично я возражал по телефону, но брат Лука настоял.

– Угу, – тихо пробубнил Ермолай, – маршал Жуков настаивал на капитуляции. Ох, и крепкая получилась, зараза…

– Что? – переспросил Емельян.

– Нет-нет, ничего, отче. Раз его преподобие Лука настоял, то-о-о… – насмешливо протянул инок.

– Да-да, именно так! – поддержал иерей, сделав вид, что не заметил издевки.

Светлана же обиженно закусила губу:

– А что, есть какие-то сомнения по поводу его преподобия Луки?

– Вы знаете, – с чувством молвил отец Емельян, не обращая внимания на реплику Светланы, – брат Лука мне больше, чем брат во Христе. Мы учились вместе в семинарии. Обитали в одной келье. И я не могу ему отказать…

Девушка же смотрела на инока, который сидел молча, уставившись на свои четки сандалового дерева. Пальцы его быстро перебирали костяшки.

Иерей еще немного помялся, покашлял, не дождавшись ответа от инока Ермолая, и продолжил чтение письма, в котором говорилось, что во время нападения на свадьбу вместе с ранеными и убитыми в монастырь проникли злоумышленники и украли реликвию Мальтийского ордена – десницу Иоанна Крестителя, которую тот возложил на голову Сыну Божьему во время Крещения.

Светлана согласно кивала, то и дело бросая взгляды на Ермолая, которому, казалось, было все равно. Наконец она опять не выдержала:

– Вы считаете, отец Емельян, что ваш инок имеет право…

– Я знаю, отче, что десница успела побывать в Антиохии, Халкидоне, Константинополе, на острове Родос, пока в 1522 году не попала на Мальту, – перебил гостью инок. – В 1799 году глава ордена мальтийских рыцарей подарил святыню российскому императору Павлу I, который незадолго до этого принял титул великого магистра ордена…

– Отче! – перебила Светлана, перекрикивая дерзкого инока, которого, видимо, уже по-настоящему записала если не во враги, то в серьезные противники. – Отец Лука говорил, что у вас есть специалист, за которым я, собственно, и приехала…

– Об этом чуть позже, сестра, – мягко откликнулся иерей. – Продолжай, брат Ермак.

– Десница Иоанна Крестителя хранилась в Зимнем дворце до 1917 года, а незадолго до социалистической революции по просьбе матери Николая Второго Марии Федоровны была вывезена митрополитом Антонием в Копенгаген, – продолжал чеканить инок. – Затем некоторое время святыня хранилась в одной из православных церквей Берлина, а впоследствии попала в Белград.

– Ну, историки трактуют по-разному… – опять вклинилась Светлана, по-детски пытаясь соревноваться с «этим несносным дылдой», как его называла про себя.

– Я знаю, – спокойно ответил Ермолай. – Я изучал работы англичан, немцев, французов, евреев, греков… Изучал в подлиннике.

Далее инок принялся скороговоркой тараторить, называя годы, месяцы, дни, места сохранения десницы, цитируя историков на английском, немецком, французском и испанском языках, чем немало удивил даже настоятеля.

– Я провел некоторый анализ и изложил обобщенный вариант истории, – закончил по-русски монах-полиглот.

Светлана смотрела на Ермолая, беспрестанно хлопая глазами, теперь уже точно понимая, с кем имеет дело. Тягаться с человеком энциклопедических знаний глупо и бесполезно, но строптивый характер взял свое.

– Похвалился! Круто! – выкрикнула девушка.

Но и эта реплика словно бы осталась незамеченной священнослужителями монастыря.

– В 1951 году югославские коммунисты реквизировали длань вместе со многими другими ценностями, а в 1993 году реликвия была передана в монастырь в Цетине в Черногории. Десница Иоанна Крестителя хранилась в бывшей опочивальне святого Петра Негоша, в скромном монастырском музее…

– А теперь ее украли! Ты представляешь?! – отчаянно возопил Емельян, давая понять, что ликбез по истории и языкознанию завершен. – Вот такие новости.

– Да… Не новости, а ненависти какие-то, – заключил Ермолай, шумно выдохнул через нос и сжал пальцами переносицу.

– «Выплеснулось наше счастье, потому что слишком было его, и монастырь наш переполнился выше крыши. Вытекло счастье и убежало куда-то. И никто не успел подставить посуду, чтобы себе немного набрать», – продолжил чтение письма Емельян, немного сбиваясь.

По лицу Соломиной было видно, как она взволновалась, снова слушая эти заведомо ей знакомые плохие вести. В ее глазах блеснули слезы, а иерей продолжал:

– «Светлана, отец Емельян даст тебе конверт, откроешь его в том случае, если все сложится так, как я тебе говорил».

С этими словами настоятель показал простой белый конверт и положил его на столешницу напротив девушки, продолжая смотреть в письмо.

– «Виктор Петрович, отец Емельян передаст тебе конверт…»

– Виктор Петрович? Это кто? – удивленно спросила девушка.

– Мирское имя, – прокомментировал Емельян, кивнув головой в сторону инока.

– Так… Я все понял! – стиснув зубы, выдавил Ермолай.

– Я еще не закончил!

Настоятель окинул долгим тяжелым взглядом инока своего монастыря. Однако Ермолай ничуть не испугался. Более того, через полминуты старый иерей сдался и отвел взгляд в сторону, слегка постукивая перстами о столешницу.

– Продолжайте, пожалуйста, отец Емельян! – тихо попросила девушка, пытаясь разрядить обстановку.

– «Виктор Петрович, отец Емельян передаст тебе конверт, – повторил настоятель. – В этом конверте все, что мы знаем о тех, кто украл десницу Иоанна Крестителя. Верни ее для христианского мира».

Иерей положил еще один белый конверт с печатью игумена Луки на столешницу рядом с первым. Затем свернул бумагу, которую читал, снял очки, сцепил кисти своих больших рук в замок и опустил их перед собой.

– Вот, сестра Светлана, кстати, познакомьтесь. Это не просто инок Ермолай. Это Виктор Петрович Лавров. Журналист, следопыт, фотограф, боевик, разведчик… Кто еще?

– Грешник, – потупил взор Виктор, – грешник, искавший прощения и смирения. Но, видимо, мне его никогда не найти.

– Признаю, что ты пришел к нам в монастырь совсем за другим, Ермак, – пошел напролом настоятель. – Но ты ведь… веруешь?

Повисла пауза. Это был запрещенный прием. Да, Виктор веровал. Бывший октябренок, пионер, комсомолец, воспитанный в духе атеизма, нашел свою веру, пройдя тяжелейший жизненный путь. Он отказался от мирской жизни, пришел в Храм. И упреки в неверии, проверки на «веруешь – не веруешь» были для него очень болезненными и несправедливыми.

– Я должен где-то расписаться? – спросил разоблаченный журналист, тяжело переведя дыхание и первым нарушив тишину.

– Нет, – покачал головой иерей.

– Хорошо, – кивнул Лавров и привстал со стула. – Я пойду?

– Так ты не ответил ни да, ни нет! – возмутился Емельян.

– Ну… Если как журналист Виктор Лавров, то нет… А если как инок Ермолай при монастырской конюшне, куда ж я от вас денусь?

Отец Емельян с облегчением вздохнул и, не говоря больше ни слова, достал из ящика стола еще один конверт – из серого картона с красным шнуром, обмотанным вокруг брадса.

Он протянул его иноку, но Ермолай не взял, прекрасно зная, что находится внутри. Когда-то он сам отдал это отцу Емельяну. Светлана позволила себе перехватить протянутый конверт.

– Можно?

– Пожалуйста, мадемуазель. Сколько угодно! Не привлекался, в порочащих связях не замечен, и даже в детскую комнату милиции не приводили! – с иронией, совсем как мирянин, произнес Виктор-Ермолай и поймал на себе взгляд настоятеля, полный укора.

Нарочная игумена Луки размотала красный шнур и достала паспорт на имя Виктора Петровича Лаврова в аккуратной кожаной обложке.

Афганистан, Ирак, Папуа – Новая Гвинея, Непал, Бутан, Мексика, Чили, Аргентина, Сомали, Эфиопия… Все эти визовые отметки настолько впечатлили Светлану, что она в очередной раз потеряла дар речи.

– Мне надо на конюшню, – сообщил Виктор-Ермак. – У меня лошади не кормлены.

– Вот и хорошо, брат! – примирительно воскликнул отец Емельян. – Отслужим вечерю, переспим ночь, а там…

Но Лавров его уже не слышал. Не попрощавшись, он вышел из кабинета и зашагал прочь.

Настоятель монастыря молча проводил его взглядом. Затем кашлянул и посмотрел на Соломину. Та продолжала рассматривать паспорт Виктора. Со страницы на нее взглянула официальная фотография Лаврова – безбородого, сероглазого и с волосами то ли сплошь седыми, то ли просто очень светлыми.

– Он хороший человек, Светлана, – тем же примирительным тоном произнес настоятель. – Зря ты не хочешь ехать с ним.

– Я?!

* * *

Погода совершенно испортилась. Осеннее солнце плавало в небе, как лимонная долька в кипяченой воде, – почти бесцветное, безвкусное и, казалось, бесполезное. Хотелось выжать его и выбросить в помойное ведро. Теплый низовой ветерок нанес плотные тучи, небо стало оловянно-тусклым, брызнуло мелким, похожим на туман дождем. Пространство за левадами расплылось в слякотной завесе. Судя по пейзажу, Бог давно уже пребывал в депрессии. И вот-вот уничтожит тут все. Потому что очень плохо получилось.

«Не кощунствуй, Лавров! – одернул себя инок. – Не упоминай имя Господа всуе».

Ноги экс-журналиста скользили по унавоженной глине. Он в раздражении шлепал по лужам, не задумываясь о чистоте.

«Зачем ты пришел сюда, Лавров? Для чего?

Очистить душу… Но от чего? От того, что она болит за эту землю, за этих людей, за то, что утрачена вера в справедливость? Очистить душу от того, что в самых жарких спорах – до сжатых кулаков, до крови на деснах… до войны – стирается грань между злом и добром? Перестать это чувствовать? Уйти? Спрятаться? Ты жил как жил. Растил детей, кого-то любил, кого-то ненавидел. Срывался в пропасть, терял друзей и снова находил, несся вперед напролом несмотря ни на что, несмотря на титулы, звания, грамоты, награды. И сейчас твоя судьба настигла тебя! Даже здесь, где смиряются души, тебе непременно нужно кого-то спасать. Вывернуться наизнанку. Перевоплотиться. Пойти против всех и вся ради заветной цели и спасти. Может быть, это единственное в жизни, что ты умеешь лучше других? Может быть, кому-то следует молиться, а кому-то спешить туда, где ждут помощи? Вернись, Лавров. Вернись. От себя не убежишь…»

Виктор, брат Ермолай, или Ермола Нелюдим, шел в денник своей любимой чагравой кобылы гуцульской породы. Эти лошади еще в кавалерии Австро-Венгрии славились своей выносливостью. В степях Херсонской области их копыта, маленькие и очень твердые, не требовали подков, что особенно ценили крестьяне, экономившие всякую копеечку.

Светлана только что обогнула монастырский фруктовый сад и вышла к конюшням, огороженным частоколом. Не жалея своих замшевых сапожек, она шла по той же навозной жиже, где несколько минут назад проходил инок. Загон пустовал – видимо, все монастырские лошади были на пастбище. Она осторожно приблизилась к маленькому строению, больше похожему на домик сторожа, чем на конюшню.

– Стой! – услышала она окрик инока.

Невысокая Мелари – так звали лошадь – не отличалась красотой: с длинной «щучьей» головой и маленькими подвижными ушами. У кобылы были длинные передние бабки и вислый зад. Это, конечно, означало мягкую для всадника переступь, но на Мелари никто не ездил верхом. Во-первых, она была заводской маткой, а во-вторых, ее даже не использовали как упряжную. Мелькание белков в углах глаз – знак редкого для гуцулов недоброго нрава – отпугивало желающих запрячь Мелари. Ермаку нравилась диковатая «гуцулка», и Мелари, похоже, распознала в иноке ту спокойную и покоряющую добрую волю, к которой так чувствительны лошади и особенно женщины. Они сразу нашли общий язык. Виктор разговаривал с ней как с человеком, и Мелари, строптивая, но умная, понимала это: водила своими маленькими ушками и позволяла ухаживать за собой только ему одному.

– Стой! – крикнул Виктор маленькой кобылке и взял щетку для мытья. Перед тем он включил воду, чтобы набрать ее из технического крана в тазик.

Светлана несколько секунд стояла как вкопанная после выкрика «Стой!» и испытывала неловкое чувство, как будто попала в чужой дом, где хозяин чем-то занят за стенкой.

– Вы извините, – заикаясь, пробормотала девушка, – я все же о нашей с вами поездке. Вы отправитесь со мной?

– Ты что же, думаешь, я за тобой бегать буду? – донесся строгий глас Лаврова, который пытался усмирить кобылу, чтобы поскрести ее.

– Да, – еще больше смутилась Светлана, – я понимаю, повела себя несколько фамильярно по отношению к вам и хотела извиниться…

– Успокойся! Успокойся, я тебе говорю! – опять не выдержал инок, слегка шлепнув Мелари по широкому крупу своей огромной ладонью.

– Так что же мы будем делать? – после паузы продолжила Светлана.

– Ну, не нервничай, милая, иди сюда! – уже спокойнее проговорил Виктор, одной рукой намыливая бок лошадки, а другой обнимая ее за шею. Мелари одобрительно фыркала.

– Спасибо! – поблагодарила Светлана и вошла в строение. – А то я уже, признаться, и замерзла.

– Ноги поднимай! – в очередной раз крикнул Виктор кобыле, как вдруг услышал сзади шорох и оглянулся.

Перед ним стояла Светлана с согнутой в колене ногой. Она тоже не ожидала увидеть инока, который разговаривал совсем не с ней.

Громкий хохот разнесся над монастырскими конюшнями. Смеялись двое – Виктор и Светлана. Такого веселья эти строения не слышали, пожалуй, с момента возведения. А потом обрывки фраз стали прорываться сквозь смех.

– А я слышу – «Стой!». Подумала, что сюда вообще нельзя. Стала извиняться, мол… – раскраснелась от смеха Светлана.

– А у меня же вода бежит. Я и не слышал вас. Вон, с Мелари разговариваю, – отвечал Виктор, поглаживая свою любимицу по холке.

Звуки разговора и смеха летели над конюшнями, растворяясь в опускающейся на обитель ночи.

И, конечно, уже было ясно, что трения между новыми знакомыми закончились…

3

– Верую в единого Бога Отца, Вседержителя, Творца неба и земли, всего видимого и невидимого…


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю