Текст книги "Ракетчик"

Автор книги: Константин Козлов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 18.
ШТОРМ.

Сидение у воды не пошло летчику на пользу. Вечером у него снова поднялась температура, и опять он слег. Все заботы легли на плечи Давыдова. Лебедева приходилось кормить чуть ли не с ложечки. Они уже начали терять надежду, что их вообще когда-нибудь кто-нибудь найдет. Аккумуляторы садились, и станцию теперь включали всего на несколько минут, в полдень. Ни кораблей, ни лодок на горизонте не наблюдалось. Давыдов, предположив, что их самолет, должно быть, плохо заметен с воды на фоне берега, натаскал на ближайший утес кучу хвороста, чтобы быстро развести большой огонь. Теперь все свое свободное время он проводил на утесе, осматривая горизонт при помощи объектива прибора управления ракетами. Медведь их не беспокоил. То ли испугался выстрела, то ли решил заняться более безопасным промыслом. Во избежание внезапного нападения каждый раз перед выходом на берег Давыдов осматривал окрестности в инфракрасном режиме при помощи все того же прибора. Так в объективе были видны все живые существа, от чаек и синиц до зайцев и осторожных лис. Силуэты живности ярко выделялись на любом фоне. От инфракрасного глаза не спасали ни кусты, ни редкие елки.

Через несколько дней состояние Лебедева стало стабильным, ему не становилось лучше, но и не делалось хуже. Пилот уже мог понемногу дежурить у радио. Давыдов позволял себе небольшие экскурсии в окрестностях, но далеко не уходил, опасался за раненого. Обычно, отойдя на несколько километров, он забирался на какую-нибудь возвышенность и разглядывал все вокруг. Результаты рекогносцировок не радовали, места были дикие. Болотистая лесотундра, никаких следов пребывания человека. Везде скалы, песчаные дюны, на горизонте какие-то сопки. Ходьба по лесу и лазание по окрестным скалам изматывали. От всего этого впору было впасть в отчаяние. «Уныние – тяжкий грех», – упрямо твердил себе Давыдов, когда от усталости валился с ног. Вечерами капитан обычно запасал дрова и готовил еду впрок. Продукты были на исходе: последние три банки консервов и чуть больше половины бутылки спирта Давыдов берег как НЗ. Питаться приходилось рыбой. Давыдов терпеть ее не мог еще с училищных времен. Жареная или вареная, она составляла основную часть курсантского рациона, а теперь капитан просто возненавидел ее. Но голод не тетка. Все его попытки разнообразить меню обычно сводились лишь к новому способу приготовления очередного улова. Или варить, или печь. Со временем он наловчился готовить что-то вроде шашлыка, но все равно и это блюдо было из рыбы. Капитану начали сниться всякие ужасы. Например, он приходил в шикарный ресторан, его провожали к столику и подавали меню. Он делал заказ, терпеливо ждал, пока будет готово, наконец ему приносили накрытое крышкой блюдо. Давыдов снимал крышку, из-под нее нахально ухмылялась рыбья голова. Всякий раз рыба была разная, но объявляла она всегда одно и то же: «У нас сегодня рыбный день, товарищ». И начинала мерзко хихикать. Капитан запускал в рыбу чем придется и просыпался в поту.

Второй составляющей их рациона стали ягоды: уже потемневшая, осыпающаяся при малейшем прикосновении прошлогодняя брусника и голубика, которую не успели зимой объесть мыши и зайцы. Охотиться у Давыдова не получалось, зайцы на пистолетный выстрел не подпускали. А стрелять чаек он не хотел, хотя они и были легкой мишенью. Давыдов не был уверен в том, что их едят. Один раз им повезло: на воду опустилась стая уток, и одну Давыдов подстрелил. Стрелять еще он не отважился, до птиц было далеко, а патронов всего две обоймы. Раздевшись, он долго плескал на себя водой, пока не привык к ее холоду. В конце концов отважился залезть в воду и доплыть до подстреленной утки. Потом он долго бегал по берегу, пытаясь согреться. Еще дольше общипывал утку. К концу этого процесса Анатолий весь покрылся перьями, как пингвин. Кое-как опалив птицу на огне, выпотрошил ее и сварил. Той ночью рыба ему не снилась.

В этот день Давыдов решил остаться в лагере. Идти было некуда, он уже ходил в лес на север и вдоль берега на запад и восток, а на юге было озеро. Вооружившись пистолетом и ставшим незаменимым прибором, он отправился на утес. На обратном пути капитан надумал набрать голубики. У подножия утеса росла малина, ягод не было, но несколько раз у границ малинника Анатолий натыкался на медвежьи следы. Сегодня он снова увидел свежий след, значит, косолапый не ушел, просто обходил людей стороной. На утесе Давыдов сидел не дольше обычного. Горизонт был пуст. Над безбрежной водной равниной клубились облака. Он собрался было спускаться, но обратил внимание на одно из них. Странное облако черточкой тянулось вдоль горизонта. Давыдов не помнил, какие облака какую погоду предвещают. В голову не приходили даже основные типы в их классификации. Когда-то это старательно вдалбливали ему в голову, но человек имеет обыкновение забывать то, что не требуется в повседневной жизни. Облако перемещалось как-то уж слишком быстро. Капитан включил прибор и поднес видоискатель к глазам. Утопил кнопку максимального увеличения, и облако вытянулось через весь экран. Давыдов повел объектив по траектории движения облака и чуть не заорал от радости. Продолговатое облако наконец-то стало тем, чем являлось на самом деле. Это был размытый инверсионный след! А тянулся след за каким-то самолетом. Расстояние до него было весьма приличным, но Давыдов был готов побиться об заклад, что это «Ан-26». Капитан зажег припасенную бересту, ткнул ею в кучу дров, и сухой хворост весело затрещал. Убедившись, что пламя не погаснет, он рванул на берег. Австралийский кенгуру мог бы позавидовать прыжкам капитана. Оглашая окрестности радостными воплями, Давыдов влетел в салон самолета. Задыхаясь, плюхнулся на пол у ложа пилота.

– Леха, включайся, у горизонта какой-то борт идет! Курсом, скорее всего, на северо-запад, параллельно берегу.

Летчик не стал дожидаться вторичного приглашения и сразу поспешил в кабину. Он раз за разом повторял сигнал бедствия и свои позывные. В ответ – молчание. В окошко было видно, что самолет удаляется. Лебедев в отчаянии сорвал с головы наушники и швырнул их на пол.

– Не слышит, нас никто не слышит! Наверное, аккумуляторы совсем сели. У, чертово железо! – Алексей пнул рифленый кожух станции.

Давыдов задумался. Догадка молнией сверкнула в мозгу.

– Ты их на каком канале вызываешь?

– На каком, на каком? На том, на котором положено, на ПСС.

– Этот борт сейчас должен с диспетчером работать, с которым вы связывались перед взрывом, ведь так? Если он нас не ищет на канале ПСС, то он и не может услышать? Верно?

– Черт! Ну конечно же, – сразу догадался летчик. – Это же просто. Он повернул ручку переключателя каналов радиостанции. Зажужжал, защелкал привод настройки. В наушниках раздался голос. Сигнал был сильный, качество приема отменное. Трассовый борт запрашивал эшелон у диспетчера.

– Давай, давай же, – суетливо зашептал Давыдов, – а то уйдет.

– Погоди, – осадил его Лебедев. – Дай послушаю, какие у него позывные. – Наконец Алексей прижал ларингофоны к горлу. Давыдов вывернул один наушник телефоном наружу и прильнул к нему ухом.

– 23 678, я 74 211. Полюс. Повторяю, Полюс, – торопливо произнес Лебедев, еще боясь поверить в происходящее. Голос в наушниках замолчал.

– Слышит! Черт возьми, он нас слышит!

Пилот трассового ответил после секундного замешательства.

– Ребята, кончайте дурить, эта частота занята. Вы мне мешаете и угрожаете безопасности полетов.

– Он нас за хулиганов принимает! – Леха был готов зарыдать. – Неужто вот так просто уйдет?

– Повтори! Скажи, что нас ищут, про этот треклятый комплекс скажи! Скажи ему, если он сейчас же не доложит о нас диспетчеру, я его собью к чертовой матери! – взъярился Давыдов.

– Слышь, ты, на борту, нас уже неделю ищут, мы пропавший транспортный, у которого был взрыв на борту! Какие тут шутки! Имеем одного трехсотого и четырех двухсотых! Аккумуляторы садятся! С минуты на минуту останемся без связи. Прием!

Голос в наушниках попросил повторить. Лебедев повторил. Услышал, как пилот запрашивает землю о потерпевших аварию самолетах.

– Поверил, ей-богу, поверил, – напрягся летчик и заговорил, вновь прижав ларингофоны к шее: – Я 74 211, совершил вынужденную. На берег озера. Повторяю…

Ответы диспетчера Давыдов и Лебедев не слышали, в эфире была только станция трассового. Ничего не поделаешь, таковы условия распространения волн на УКВ. Давыдов метнулся к окну, раздуваемый поднявшимся ветром костер на утесе полыхал вовсю. Погода стремительно менялась.

– Про огонь, про огонь ему скажи!

Летчик кивнул.

– Обозначил свое местоположение костром.

– Скажи, сейчас из ракетницы стрельну! – крикнул Давыдов, бросаясь к выходу.

Ярко-красная звездочка вспыхнула высоко над головой.

– Он засек направление, просит дать еще ракету, когда будет поближе. Идет к нам.

Самолет рос в размерах, наконец его уже можно было различить невооруженным взглядом. Анатолий не ошибся, это действительно был «Ан-26». Машина снизилась и шла к ним. Давыдов высунул руку в выбитый иллюминатор и пальнул из ракетницы.

– Они нас видят, – крикнул Лебедев.

– Спроси их, где мы находимся, – попросил летчика Давыдов. – Интересно все-таки, куда нас занесло?

Лебедев спросил, выслушал ответ и крикнул капитану:

– Пятьдесят километров в сторону от восточного коридора к Мурманской трассе! Проведи перпендикуляр к маяку Тюлений, на пересечении с берегом мы и лежим.

Давыдов развернул карту и свистнул – они находились совсем не там, где он предполагал. По всему выходило, что он не просто уронил самолет, а пролетел намного дальше к востоку.

– Ну все, гуляем. – Алексей полез за бутылкой со спиртом. – Открывай последнюю банку консервов.

– А когда спасатели будут? – поинтересовался Давыдов.

– А я знаю? Со мной такое впервые, прежде мы всегда сами на базу прилетали.

По случаю спасения устроили пир. Давыдов открыл консервы, развел огонь и поставил греться чай. Спирт пили, как положено в авиации: каждый сам себе наливает и разводит, как сочтет нужным. Никаких упреков и наездов, вроде: «Ты меня уважаешь?» Это у летунов не принято, каждый сам знает свою норму и сам должен вовремя остановиться. На радостях обменялись адресами. Авиаполк, в котором служил Лебедев, стоял где-то в районе Кеми. Во время службы на Севере Давыдов был в тех местах проездом. Потом пели и снова пили. Закончили ужин травлей баек.

Оглушительный раскат грома внес элемент романтики. По дюралю фюзеляжа забарабанили капли дождя. Теперь налетевшая непогода была не страшна. О них знали, и к ним уже спешила помощь. Ветер стал задувать в выбитый иллюминатор, и Давыдов заткнул его летной курткой. Поднимался шторм. До сих пор стояла тихая погода, и они совсем забыли о том, что шторм на таком большом озере сродни морскому. Небо потемнело, низкие тучи то и дело освещали сполохи молний. Поначалу Давыдов засекал время от вспышки молнии до удара грома – определял расстояние до грозы. Буря шла прямо на них. Теперь сверкало и гремело почти одновременно. Beтер бросал пену в стекла иллюминаторов. Стало ясно, что в такую погоду никакие спасатели не прибудут. Оставалось только ложиться спать. Давыдов подошел к грузовому люку и выглянул наружу. Гигантские валы бились о берег. Анатолий порадовался своей предусмотрительности – не оставил пеналы с ракетами на берегу, а оттащил их повыше на площадку, примерно на середину склона. Буря усиливалась, волны гулко били по фюзеляжу, направление ветра изменилось, и вода стала заплескивать через открытый люк внутрь. Чертыхаясь, Давыдов стал строить у люка дамбу из мешков с вещевым имуществом.

Первое движение корпуса самолета они почувствовали поздним вечером. Должно быть, из-под фюзеляжа вымыло песок и самолет стал сползать с переката, на который Давыдов совершил посадку. Начался крен на нос. Волны все били и били по фюзеляжу. Самолет раскачивался, и под брюхом машины скрипел песок. С грохотом сорвало аппарель. Корпус вздрогнул и еще больше наклонился. Гроза и дождь закончились, но шторм не утих. Напротив, ветер завыл еще сильней и пронзительней. К полуночи самолет пополз. Нос машины развернуло к берегу и стащило с косы. Волны стали перехлестывать через крышу кабины, из щелей форточек начала сочиться вода. Оставаться на борту стало опасно. Пол накренился так, что передвигаться по салону можно было лишь, хватаясь руками за сиденья. Плотина из промокших мешков рухнула, и потоки воды хлынули в кабину. Быстро протрезвевшие Давыдов и Лебедев стали готовиться к эвакуации. Анатолий собрал все документы в «дипломат», туда же бросил уже безопасную мину и ТТ. Прибор для управления стрельбой комплекса он решил унести в его штатной упаковке. Футляр был герметичным. Изрезав сеть для крепления грузов, Давыдов, соорудил лямки к футляру, как у спасательного круга. «Дипломат» обернул куском полиэтилена и положил в брезентовый мешок. Затянув горловину мешка концом веревки, получил еще одно плавсредство. Второй коней веревки привязал у среза грузового люка. Первым в воду предстояло лезть Давыдову. Он решил плыть в одежде и обуви. Так меньше шансов быстро переохладиться, и ноги будут хоть как-то защищены от камней. Конечно, плыть таким образом тяжело, но капитан надеялся на плавучесть свертка с «дипломатом», да и расстояние до берега было плевым – метров тридцать. Главную угрозу представляли волны и прибрежные валуны.

– Я мигом! Закреплю на берегу веревку и вернусь за тобой. Ты пока к футляру привяжись.

Давыдов выглянул из люка. До воды было метра два. Отмели, на которой он сооружал мост из стоек, не осталось и в помине. Очертания всей бухты изменились. Ветер нагнал воды, и там, где еще вчера Давыдов собирал плавник для костра, хозяйничали волны. Вокруг валунов, где рыбачил летчик, кипел пенный водоворот. Над озером неслись тяжелые черные тучи, предвещая новый шквал.

Набрав полную грудь воздуха, Анатолий обхватил обеими руками «дипломат» и прыгнул. Его тут же подхватила волна. Следующая ударила в спину и швырнула к берегу. Поток закружил, завертел. Одежда мигом промокла, на пронизывающий удар холода тело немедленно отреагировало пронизывающей болью. За перекатом волнение было тише. Держа сверток перед собой, Давыдов заработал ногами.

В детстве и юности Анатолий часто бывал в Крыму. Мать была потомственной крымчанкой, поэтому обычно в каждый свой отпуск она отправлялась с сыном на Черное море. Он полюбил воду и научился плавать и нырять не хуже местных пацанов. Со временем стал неплохим пловцом. С передышками, отдыхая на воде, мог проплыть километра два. Одним из любимых развлечений Анатолия было купание в шторм. Ему нравилось резвиться в волнах, уклоняясь от их ударов, нырять под водяные горы и оседлывать их вершины. От всего этого он испытывал ощущение дикого восторга. Но сейчас все было иначе. От холода он не чувствовал рук. Ледяная вода плескала в лицо. Ветер хлестал тысячей пронизывающих иголок, сбивал дыхание. Из всех чувств осталось только ощущение холода. Из всех эмоций – жуткий, леденящий душу страх. Капитан приметил большой валун на берегу и плыл к нему. Лебедев с тревогой наблюдал за мелькающим в воде товарищем.

Давыдов ударился коленями о дно и не почувствовал боли. Дождавшись очередной волны, он бросился к берегу, моля Бога о том, чтобы ноги не попали между валунов. На берегу ветер пронизывал до костей. Давыдов, продолжая обнимать свой мешок, сделал несколько шагов и упал. Попытки отвязать тюк долго ни к чему не приводили. Пальцы не слушались, были как чужие. Наконец Давыдов управился с лямкой, поднял тюк и пошел к груде валунов. Тюк он перебросил за камни и пропустил веревку через расщелину. Для проверки прочности ее пришлось обмотать вокруг рук, пальцы отказывались удерживать что-либо. При мысли об обратном пути его охватил запредельный ужас. Но плыть назад необходимо, раненый не может добраться сюда без помощи. Давыдов принялся размахивать руками и бить ладонями по бедрам, пытаясь разогнать кровь. Постепенно к пальцам вернулась чувствительность, и Давыдов снова вошел в эту проклятую воду.

Перебирая веревку, он добрался до самолета. Самым сложным оказалось взобраться по склону и удержаться на перекате. Волны вымывали песок из-под ног, били по телу, стремясь сбросить в пенящуюся круговерть. Возникло новое препятствие: он никак не мог взобраться в самолет. После нескольких неудачных попыток Анатолий повис у люка, злясь на себя за собственное бессилие. Он понимал, что так, держась за веревку, ему не удастся ни отдохнуть для рывка вверх, ни продержаться сколь-нибудь продолжительное время. Лебедев попытался тянуть его одной рукой. Приподнял товарища над водой, но тут же упустил, и Давыдов плюхнулся обратно. С каждой секундой положение обострялось. У капитана снова начали неметь руки. Ног он уже давно не чувствовал. Решение нашел Лебедев. Обмотав веревку вокруг туловища, он съехал по наклонному полу вниз. Более легкий Давыдов, как вытянутая за леску рыба, взлетел вверх. Тяжело дыша и трясясь от холода, он перевалился внутрь и подполз к товарищу. В самолете ему показалось теплее. Сюда ветер добраться не мог. Лебедев помог капитану снять одежду и принялся растирать его мешковиной.

– Ты прям морж, – пошутил он невесело.

– Сейчас обратно дернем.

– Погоди-ка, – Лебедев протянул Анатолию бутылку, на дне еще оставалось на полпальца спирта. – На-ка глотни, согрейся.

– Сам грейся, тебе предстоит такое же.

– Пей ты, тебе меня тащить. Я сейчас далеко не уплыву.

Давыдов не стал спорить и проглотил жидкость, даже не почувствовав градусов. Самолет вздрогнул и накренился на левое крыло. Стихия стремилась довершить начатое. Давыдов пробрался по салону к мешкам. Кряхтя, напялил на себя сухой комплект формы. Привязал товарища к футляру и задумался.

– Ты чего, пошли, – торопил его Лебедев. – Пока эта подводная лодка совсем не затонула.

– Подождем, там на берегу еще хуже. Надо еще кое-чего взять.

Давыдов стал отбирать сухие вещи и увязывать их в новый тюк. Для герметичности он вложил несколько мешков один в другой. Набив мешок зимним и летним обмундированием, бросил туда же несколько пар обуви своего размера.

– У тебя какой номер?

– Сорок три.

Давыдов забросил в мешок еще несколько пар ботинок. Выловил из воды свою фуражку и, усмехнувшись, положил ее сверху. Потом отвязал веревку от люка и перетянул ею горловину мешка. Оглянувшись – не забыл ли чего – кивнул товарищу.

– Теперь пошли.

Мешок с барахлом они оставили у люка и прыгнули в воду. Плавучесть у футляра оказалась не хуже, чем у спасательного крута. Цепляясь за веревку, Давыдов погреб к берегу, буксируя летчика за собой. Второй заплыв показался легче. Добравшись до берега и вытащив товарища, он чувствовал себя совсем неплохо. Главным образом оттого, что оба были на берегу и оба были живы. Освободив Лебедева от лямок футляра, Анатолий потянул веревку. Тюк вывалился из отверстия люка, и волны понесли его к берегу. Вдвоем они выволокли мешок из воды и потащили вверх по склону. Там ветер был еще сильнее. Укрылись за дюной. Но ветер поднимал песок и больно хлестал им по лицу. Друзья стали стаскивать с себя мокрую одежду. Переодевшись во все сухое, Давыдов сходил за «дипломатом», соорудил из него и футляра подобие кресла и усадил на него Лебедева. Потом решил построить шалаш. Приволок пеналы с ракетами и четыре штуки поставил вертикально. Получилось четыре столба. Срубил несколько елочек. Из них сделал каркас крыши и накрыл это убогое строение мешковиной. Скат получился пологим, и он набросал поверх брезента еловых лап. Внутрь сооружения он втащил пятый пенал и, сложив на него оставшееся барахло, помог раненому перебраться на импровизированную кровать. Для себя Анатолий устроил сиденье из футляра и «дипломата». Щели в стенах завесил мокрой одеждой и отправился на берег.

Самолет совсем сполз с косы. Люк уже не был виден. Над водой торчали только хвост, крыша и лопасти одного из моторов. Волны вымывали из чрева машины оставшийся груз. На поверхности бухты там и сям виднелись коробки, банки и мешки.

По воде расплывалось масляно-радужное пятно керосина. Начался мелкий дождик. Пытаться разжечь костер нечего было и думать. На всем берегу ни одной сухой щепки. Давыдов застегнул «молнию» комбинезона, забрался в хижину и, навалив на себя сразу три меховые куртки, попытался заснуть.

Глава 19.
ДРАГУНСКИЙ ИДЕТ ПО СЛЕДУ.

Как только стало известно о том, что обнаружен пропавший самолет, «зверскую группу» в полном составе вызвали на службу. Сведения о нем были далеко не полными. Пилот «Ан-26» не знал, находится ли «Акинак» на борту. Говорил только, что есть жертвы среди экипажа и пассажиров. Нужно было срочно вылетать на место аварии вместе со спасателями. Несмотря на спешку, Воробьев все-таки успел предупредить Драгунского о своем отъезде и велел не проявлять излишней инициативы. Дежурная машина доставила следователей прямо на аэродром, где уже грел двигатели транспортник, выделенный окружным начальством. В салон набилась уйма народу: вооруженцы, врачи, офицеры службы безопасности полетов. Самолет пробежал по бетонке и тяжело прыгнул в темноту. Сразу началась болтанка. Надвигался грозовой фронт, и «добро» на полет начальство дало только ввиду исключительности ситуации. На полосу аэродрома в Лодейном Поле, где их ждали вертолеты, садились уже при первых каплях дождя. Когда самолет подрулил к диспетчерской, хлынул ливень. Люди бросились под крышу. Погода испортилась надолго, и все полеты строго-настрого были запрещены. Медведев с досады матерился.

– Теперь ни на место аварии, ни домой не добраться, – бурчал Зубров.

Поговорив с диспетчером, пришел Воробьев.

– И когда это светопреставление кончится?

– Грозят, что дня через три. Обещали вылет при первой возможности.

Через час прибывший на автобусе дежурный по части отвез всех гостей в гарнизонную гостиницу.

Лейтенант Драгунский впервые оказался предоставлен самому себе. До этого ему приходилось бегать по поручениям Воробьева, собирать интересующую начальника информацию и набираться опыта. Дмитрий Ильич спуску не давал, решив превратить Сашу Драгунского в трудоголика. За информацией нужно было мотаться по всей области. Порой для уточнения одного и того же фактика приходилось утром быть в Сестрорецке, а вечером заканчивать сбор данных в районе Ижорского завода.

Теперь Драгунский в полной мере ощутил прелесть свободы. Ночью Воробьев улетел по вызову. Остальное начальство считало Сашу пристегнутым к поискам «Акинака» и не трогало. Поручений от улетевшего шефа не было – сиди наслаждайся жизнью. Не надо никуда бежать, чего-то искать, кого-то ловить, чтобы подписать справку. Или уточнять, не видел ли кто чего-нибудь странного в позапрошлый вторник на территории автобусной остановки у станции метро «Площадь Мужества». Лейтенант сварил кофе и наслаждался покоем в опустевшем кабинете.

Приятное времяпрепровождение прервал, звонок внутреннего телефона. Начальник экспертного отдела простуженным голосом интересовался, кому нужны результаты экспертизы по контейнеру. Старик давно уже заработал пенсию, но начальство всякий раз, когда он начинал поговаривать об уходе на заслуженный отдых, просило поработать еще годик. Пенсионер терпеть не мог, когда оперативники не спешили забирать свои заказы.

– Вы, что ли, контейнером занимаетесь?

– Мы.

– Ну и что?

– Как что? – не понял лейтенант. – А что, уже готово?

– Уже готово, – передразнил его великий шаман от экспертизы и вдруг рявкнул прокуренным басом: – Что, обормоты, ждете, пока мы к вам на четвертый этаж прискачем с депешей в зубах? Позавчера запрягли, поставили лабораторию на уши, и что, теперь все это уже никому не надо? Люди двое суток не спали. В следующий раз ваши заявки в последнюю очередь запущу, даже не в последнюю, мать вашу, а…

– А-а-а мне можно? – Драгунский решил прервать шефа экспертов, пока тот не успел придумать какой-нибудь более страшной кары нерадивым работодателям.

– Можно, если сумеешь расписаться в получении.

– За шефа?

– За себя, – взревела трубка, готовая взорваться от лейтенантской бестолковости. – Какая, к чертям, разница, кто из вашей шайки отметку сделает? Давай-ка рысью сюда! Тебя Татьяна Владимировна ждет не дождется, домой уйти не может из-за вашего долбаного контейнера. В следующий раз, вместо того чтобы людей гонять хрен знает куда, сюда объект принесете, пусть хоть панамский танкер. Запряжетесь, как бурлаки на Волге, и попрете своим ходом.

Драгунский сгонял в лабораторию и вернулся с несколькими листиками текста. Воткнул в розетку штепсель электрочайника и занялся изучением анализов проб из пустого контейнера. Черным по белому было написано, что в контейнере возили все что угодно, но только не оружие. Мусор из контейнера состоял из микрочастиц сахара, порошка стирального, кондитерских изделий, чая, кофе, пиломатериалов и фанеры. В резюме твердым круглым женским почерком значилось издевательское: «Тов. Воробьев! Вероятнее всего, Ваш контейнер еще неделю назад эксплуатировался на одном из рынков города в качестве торговой точки. Оружия и наркотиков не выявлено. С чекистским приветом Т. В. Зорина». Александр долил себе в чашку кипятку, прибавил кофе и начал размышлять. В качестве оппонента своих гипотез представил себе Д. И. Воробьева. Шефа с его иезуитской ухмылочкой заменила его фуражка, пылившаяся на вешалке. Все следователи ходили в гражданке, надевая военное только на День Советской Армии или по случаю каких-нибудь других официальных торжеств. Изображая елейно-издевательский баритон начальника, Александр задал себе первый вопрос:

– Ну, юноша, и что же вы по поводу всего этого думаете?

Отхлебнул кофе и сам же ответил:

– Пустым контейнер с завода уйти не мог? Не мог.

– А почему? – съехидничал виртуальный Д. И. Воробьев.

– Потому, что его проверяла железная дорога. Значит, в нем что-то было. Вряд ли с военного завода отправляли товары народного потребления. Значит…

– И что же это значит? – Воображаемый шеф мог наслаждаться, лейтенант загнал себя в угол. – Пусть контейнер ушел не пустым и его где-то разгрузили; но по материалам экспертизы в нем вообще никогда не перевозили оружие. А зачем его отправлять под видом техники, если можно было отправить просто так? И где же тогда его разгрузили? Как и когда?

Драгунского осенило:

– А нигде! Рынок, вот именно, рынок. В этом контейнере действительно никогда не возили ничего подобного «Акинаку». На рынке постоянно продаются одна-две торговые точки. Контейнер купили, сменили номера и заменили. Это быстрее. Но для того чтобы провернуть такую замену, требуется специальная техника.

Лейтенант долго ходил по кабинету, вспомнив об остывшем кофе, долил кипятка. Получилась теплая дрянь, и он выплеснул ее в горшок с кактусом. Привлечь постороннюю технику отправители не могли, замена контейнера дело явно криминальное, для этого нужны свои исполнители. Драгунский уселся в любимое кресло Дмитрия Ильича и положил фуражку перед собой на стол. Попытался представить, что мог бы сказать по этому повода шеф. Ничего не представлялось. Он тупо глядел на крышку воробьевского стола. Решение было где-то рядом. Стол у Воробьева был самый обыкновенный, инвентарный номер такой-то, и все. Одна тумбочка, три ящика. Столешница накрыта листом оргстекла. Под ним несколько семейных фотографий, служебное расписание, расписание электричек и несколько исписанных листков. Драгунский вспомнил, что уже видел эти бумажки, и не где-нибудь, а у себя дома, когда они вместе с шефом за бутылкой «Абсолюта» говорили об автомашинах «Прогресса». Лейтенант хлопнул себя по лбу. Ну конечно, все сходилось! Воробьев говорил, что чаще всего с завода выезжали панелевоз и кран. Средства есть, мотив ясен, но нет места. Драгунский решил действовать. Отец недавно подарил ему новенькую «девятку», цвет – мокрый асфальт. Узнав о наличии автомобиля у подчиненного, Воробьев нещадно эксплуатировал это транспортное средство. И все исключительно в служебных целях. Александр не помнил ни одного случая, когда шеф попросил бы его подбросить куда-нибудь или что-нибудь отвезти не по работе. В виде компенсации Дмитрий Ильич умудрялся выбивать деньги на бензин. Но все же машина-то личная, хотя протестовать лейтенант не отваживался, терпеливо снося такую дедовщину «старших товарищей». А сейчас он решил проехать вдоль всей линии ветки, на которой был найден пустой контейнер. Драгунский был абсолютно уверен, что разгадка тайны где-то там. Сообщив дежурному, что поехал по делам, Александр покинул здание управления на Литейном. С собой прихватил карту области. Крупные станции с товарными конторами, терминалами и большим количеством людей он сразу же исключил из списка проверяемых. Отбросил и станции в пригороде. Платформы с одной железнодорожной колеей тоже не годились. Через каждые полчаса в ту и другую сторону сновали электрички. Грузовые вагоны и платформы могли быть оставлены на длительное время только на станциях Борисова Грива, Рахья и Ладожское Озеро.

На станции Рахья он ничего не нашел, да и станция, как выяснилось, не подходила для операции с подменой. Место, удобное для установки крана, находилось как раз напротив отделения железнодорожной милиции. Станция располагалась практически в центре поселка. Рядом магазины, кинотеатр; постоянно ходят люди. Начнешь работу, сразу найдутся любопытные. Зато на следующей станции его ждала удача. Платформа Борисова Грива подходила по всем статьям. Две колеи и запасные пути, несколько частных домишек, да и те довольно далеко от железки, и главное – несколько удобных для работы крана мест. Кругом лес, хоть ядерные испытания проводи, хрен кто чего узнает. Проехав вдоль путей, Драгунский нашел то, что искал. На травянистой поляне вдали от станционного домика глубокие квадратные вмятины от упоров платформы крана и следы протектора большегрузного автомобиля. Колея, оставленная уехавшим грузовиком, была явно глубже подъездной. Видно даже невооруженным глазом. В глаза бросался большой прямоугольник примятой травы, не иначе сюда ставили контейнер. Лейтенант осмотрелся. Ближайший домик от места погрузки метрах в ста. Драгунский пошел туда. Покосившийся пятистенок с подслеповатыми окнами. Видать, срублен сразу после войны, потом хозяин или умер, или у кого-то руки не доходили до ремонта. У калитки следователь остановился, поглядывая на отверстие конуры приличных размеров.

– Входите-входите, собаки нет.

Драгунский не сразу увидел, кто его зовет, но потом разглядел за шторами-задергайками сморщенное личико. Старушенция – хозяйка дома – открыла форточку и снова позвала его. Александр старательно вытер ноги о цветастый половик и вошел. В прихожей – обычные для деревенского дома веники, ведра, полка для обуви с обязательными калошами и резиновыми сапогами. Из комнаты выглянула бабушка и предложила тапочки.