Текст книги "Еретик"

Автор книги: Константин Калбазов (Калбанов)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Что это? – все же решил поинтересоваться у сопровождавшего его Джефа.

– Земляное масло, милорд.

– А откуда у них земляное масло? Я раньше почему-то ничего о нем не слышал.

– Странно. Вообще-то о нем многие знают. Его применяют при обороне и при осаде крепостей и городов. Правда, при осаде только тогда, когда не боятся подпалить все на свете: его очень трудно потушить, а так как в пепелищах нет особого смысла, то при штурме крепостей и замков стараются его не использовать, а вот при обороне очень даже тратят. Мерзкая штука. Я однажды видел, как кувшин с этим маслом разбился посреди группы человек из пятнадцати: никто из них не выжил.

Андрей сначала удивился столь одностороннему использованию столь эффективной зажигательной смеси, но потом, припомнив особенности местных войн, решил, что все это не столь уж и лишено смысла. Какую добычу возьмешь на сгоревшем пепелище? Так что при штурме и вправду невыгодно использовать зажигательные снаряды – проще потерять чуть больше людей, да и доля добычи выживших будет только больше, а вот в обороне – дело совсем другое.

– А почему же я не видел это масло в Кристе?

– Так там же степь, милорд. Кто же будет баловаться с огнем в степи! Вы помните, какую погоню за нами устроили степняки, когда мы запалили ковыль? Так огонь-то не только к степнякам может повернуть, а и вовсе выжечь все поля маркграфства. – Андрей припомнил, что в степных районах, когда уже к концу июня трава по большому счету высыхала, и впрямь отношение к огню было особым. Одна искра – и от урожая могло ничего не остаться, а это голод. – А потом, и дорого оно стоит, – закончил Джеф.

– С чего бы это? – Андрей очень сомневался, что нефть здесь добывают методом бурения: скорее всего, есть какие-то места, где нефть выступает на поверхность.

– Дак нет его в людских землях. Я слышал, что озерцо с земляным маслом находится на орочьей стороне Яны. Только один купец и отваживается ее добывать и продавать в наших землях, при этом ему приходится содержать целую дружину. Редко когда поход за маслом обходится без доброй драки. Потому и цена высока.

– А как далеко это озеро?

– Не знаю. Я никогда не интересовался. Про озерцо и купца слышал от одного знакомца, еще в бытность лучником. А вы поспрашивайте Белтона, уж этот-то проныра все про это знает.

– Да, Эндрю, скорее всего, сможет более полно ответить на этот вопрос. Джеф, вот что. Я не знаю, как тут король распорядится трофеями, поэтому собери все земляное масло, какое найдется тут, и отправь его в Кроусмарш. У меня, кажется, появилась одна идея.

– Сделаю.

Знаменателен был этот день и тем, что к вечеру наконец появилось английское войско во главе с королем. Впрочем, встречей с ним Андрей остался недоволен. А как можно было быть довольным, если в благодарность за то, что ты преподносишь своему королю замок, который он сам пытался не раз отбить, ты получаешь полное его недовольство. Да-да, король был недоволен тем, что замок был под контролем его вассала. Едва поняв это, Андрей удивленно воззрился на его величество и опять не сдержался:

– Простите, ваше величество. Я правильно понял, что то, что я захватил замок во славу короля и Англии, есть поступок недостойный?

– Нет, ты понял это неправильно. То, что замок захвачен, это хорошо. Но вот то, как ты это сделал… Человеку чести не пристало выигрывать схватку обманом. Ты фактически украл замок у французов и, заманив барона Рупперта…

– Барона д’Ардре, – на автомате поправил он короля.

– Что? – Брови короля сошлись к переносице, а во взгляде, и без того мрачном, вдруг промелькнули злые огоньки.

– Я говорю, что бывшего владетеля замка звали барон д’Ардре, сир.

– Барон Кроусмарш, не смейте перебивать его величество, когда он говорит! – Гневная отповедь сэра Свенсона сбила уже готовое сорваться с уст короля куда более гневное высказывание.

– Не стоит, маркграф, – неожиданно встал на сторону Андрея король, впрочем, на нечто подобное маркграф Йоркский и рассчитывал, уже давно и хорошо знавший короля. – Барон прав, поправляя меня. Как бы мы ни называли это баронство, его хозяин, человек ЧЕСТИ, – здесь он сделал ударение, – достоин, чтобы его поминали его истинным именем. Так вот я считаю, что вы подло заманили барона д’Ардре в западню и подобно разбойнику убили его из засады. Действуя в составе войска, вы нанесли урон не только своему доброму имени, но невольно задели и мое имя.

«Я сплю или это все происходит наяву? Кретин, ты еще обвини меня и в оскорблении величества. Стоп, Андрей. Спокойно. Этак и до плахи договориться можно. Да что же это происходит-то? Ты что же, идиот, вообще о военной хитрости ничего не знаешь, или все это ниже твоего достоинства?»

– Прошу прощения, ваше величество, но мне казалось, что моя первостепенная обязанность как рыцаря Английской короны состоит в служении своей стране и королю. Если я имел возможность присоединить к Англии это баронство, то я просто решил воспользоваться этой возможностью.

– Не все возможности и не все методы приемлемы для рыцарей Англии. Вы поступили недостойно, и ваш поступок никак не может добавить мне славы.

«Немая сцена. Занавес. А может, этот идиот исходит тут желчью только по той причине, что ему неоднократно не удавалось добиться успеха под стенами замка с большим войском, а тут появляется выскочка, который с сотней воинов и сотней новиков проворачивает именно то, что не удавалось целому войску? Наверное, дело именно в этом. Ну и что теперь делать мне? Повеситься во славу короля? Так самоубийства не поощряются матерью-Церковью, опять получается недостойный поступок, только теперь уже даже не рыцаря, а христианина. Бред…»

– Ваше величество, быть может, меня все же оправдает то, что я неблагородного происхождения и был лишен воспитания, достойного рыцаря? Господь наш свидетель, я пытаюсь быть достойным этой чести, я всячески стараюсь поступать достойно, но, к сожалению, всякий раз попадаю впросак.

– Ваше величество, барон Кроусмарш имеет в виду то, что он был произведен в рыцари за личную доблесть, сразив лично двадцать орков и предоставив их браслеты. На деле он сын каменотеса, – тут же ухватился за спасительную соломинку маркграф.

– Ах, вот оно что. Это многое объясняет. – Как видно, король все же понял, что несколько перегибает палку, но так просто уступать своих позиций не собирался. – Но почему же вы, сэр Свенсон, не озаботились должным образом просветить вашего вассала относительно тех поступков, кои могут бросить тень на благородное сословие, к коему теперь он принадлежит?

– Я прошу у вас прощения, ваше величество, я действительно несколько упустил из виду барона Кроусмарша.

– Полноте, маркграф. Не стоит взваливать всю вину за своих непутевых вассалов на себя. Просто учтите это на будущее.

Король в своей обычной манере резко отвернулся от маркграфа и его вассала, после чего продолжил обход захваченного замка, подав им знак оставаться на месте. Остальная свита проследовала за ним, бросая недобрые взгляды на барона-выскочку. Впрочем, большинство из этих взглядов были завистливыми – ведь им уже было известно, что тот, помимо воинского снаряжения дружины барона, а барон заботился о своей дружине и доспехи у них были весьма хороши, уже заполучил и отправил к себе больше пятидесяти семей кабальных, а это тоже было немало.

– Милорд, может, нам стоит отдать замок французам, извинившись за столь дерзкий поступок, и попытаться захватить его вновь, теперь уже с соблюдением всех правил чести? – когда они остались вдвоем, обратился Андрей к маркграфу.

– Ха-ха-ха. Нет, барон, вы неисправимы. Но хорошо уже хоть то, что вы говорите это мне, а не высказываете свои мысли королю, значит, вы кое-чему все же научились.

Честно говоря, поведение маркграфа несколько озадачило Андрея, потому что по всему выходило, что он в очередной раз подставил своего сюзерена, которому даже не разрешили сопровождать короля, а это был плохой знак – ну, насколько понимал это Андрей. А маркграф в ответ на это только откровенно веселился, причем это была вовсе не игра: сейчас сэр Свенсон был совершенно откровенен:

– Вы удивлены моему неподдельному веселью? Не смущайтесь, просто я читаю вас как открытую книгу, потому что все это написано на вашем лице. Король, конечно, своеобразен, но только, к счастью, не поддержит вашей идеи. Он слишком долго лелеял мечту вернуть потерянное баронство, хотя оно и было потеряно еще до его рождения. Эти земли так же важны французам, как нам, в стратегическом плане. Посадив в Рупперте сильный гарнизон, Англия наглухо перекроет большой участок границы, обезопасив множество приграничных земель от набегов, в то же время для английских баронов появляется отличная возможность для подобных набегов на французские земли. Эти идиоты, владея десятки лет Руппертом, так и не удосужились построить замок на противоположном берегу, считая, что теперь они здесь на века, – непростительная ошибка, потому что теперь, как и раньше, мы им не позволим этого. Конечно, короля задевает в первую очередь то, что замком и баронством завладела не его армия, а барон-одиночка со своей дружиной, ну еще и пунктик по поводу честной схватки грудь в грудь, но отдавать замок французам он и не подумает.

– А как с добычей?

– А вот это еще один больной вопрос. Так как вы обошлись без какой бы то ни было поддержки со стороны королевского войска, несмотря на то что официально находились в его составе, баронство должно отойти вам. Вижу, что вы этого не знали. Но это так. Вот если бы в составе вашей дружины был бы хоть один воин из собранной армии, тогда могли возникнуть различные коллизии, но этого не было, а потому баронство ваше. Еще можно было бы придраться к статусу баронства, не выполни вы вашей основной задачи – разведки, но в вашем донесении есть исчерпывающий ответ и о расположении, и о составе французской армии, так что ситуация однозначная: баронство – ваше.

– Милорд, а могу я его предложить королю в знак верноподданничества и тому подобного?

– Я знал, что вы умный человек, – удовлетворенно кивнул маркграф. – Только примите мой совет. Перед тем как сделать это заявление, озаботьтесь тем, чтобы вывезти отсюда все ценное. Я уже знаю, кому было обещано это баронство за верную службу, так что не был бы против, если бы ему достался не столь уж богатый майорат.

– Я все понял, милорд.

– Ну вот и замечательно. А чтобы вы поняли все до конца, я буду просить от вашего имени позволить вам и вашим людям покинуть войско, а в качестве откупного предложу баронство. Не обижайтесь, но мне будет куда спокойнее, если вы будете подальше от короля: вы явно не нашли общего языка. Мне будет очень неприятно оказаться на пути его величества, когда он решит с вами расправиться.

– Но я и не рассчитывал на то, что вы станете за меня заступаться.

– Вы действительно решили, что я оставлю на произвол судьбы своего вассала? За кого вы меня принимаете, барон? Или вы думаете, что только вы способны рисковать своей жизнью ради спасения жизней своих вассалов? А может, вы думаете, что текст моей присяги как рыцаря Английской короны чем-то отличался от текста вашей присяги?

– Простите меня, милорд.

– Полноте, барон. Идите. И помните: у вас есть время только до утра. Утром я сообщу о вашем решении королю.

– Последний вопрос, милорд.

– Говорите.

– Я могу снять с укреплений моих людей?

– Можете оставить только посты на стенах и у ворот, остальными распоряжайтесь по своему усмотрению.

– Благодарю вас, милорд.

Караван двигался очень медленно. Скорость передвижения была ниже скорости пешехода. Оно и понятно: лошади и быки едва волокли груженные доверху повозки, на которых с возможным удобством были устроены и раненые французские воины, бывшие дружинники барона д’Ардре. Рядом с ними брели понурые и усталые люди. Чуть в стороне гнали скотину. Вокруг с деловым видом сновали всадники, которые то ли охраняли караван от нападения, то ли следили за тем, чтобы люди из каравана не разбежались. Иными словами, караван представлял собой захваченный в набеге полон – а чем еще он мог быть? Барон Кроусмарш перегонял в свои владения свою военную добычу.

Воспользовавшись тем, что у него было несколько часов, Андрей объехал поселения арендаторов, где не скупясь закупил весь транспорт. Конечно, крестьяне могли и отказаться продавать свое имущество, да вот только прикинув, что цена как минимум в полтора раза превышает стоимость и повозок, и тягловых животных, решили все же продавать. Тем более что крестьяне, продавшие свои повозки барону еще до боя с их бывшим бароном, уже успели закупить и новых лошадей, и смастерить новые повозки, при этом оставшись в значительном барыше. Так что когда барон среди ночи, собрав жителей, предложил арендаторам продать свой транспорт, эти были первыми, что решили вновь нажиться на столь эксцентричном рыцаре.

Теперь Андрей уводил с войны, обернувшейся для него столь прибыльным делом, самое дорогое: более трех сотен мужчин, женщин, детей и стариков. Конечно, ценность последних была под вопросом, но оставить одних стариков было равносильно тому, чтобы обречь их на смерть, а это, как говорится, плохая реклама. Да, в экономическом плане это было невыгодно, но в морально-психологическом ценность этого поступка переоценить было трудно. Это в том, оставленном Андреем мире нередки были случаи, когда стариков чуть не выбрасывали на помойку, и таким удивить окружающих было трудно. Здесь такого не встретишь. Даже в голодные годы, когда продуктов вовсе не оставалось, стариков никогда не обделяли едой. Другое дело, что старики сами отрывали от себя последние крохи и отдавали их внукам, но делали это строго втайне от своих детей, угасали и уходили из жизни, выполнив свой последний долг перед своими потомками. Но чтобы обделить старика специально, руководствуясь даже желанием отдать больший кусок своим детям, – такого не было. Не те люди. Да, Андрей фактически вешал себе на шею бесполезный груз, но этот поступок должен был о многом сказать тем, кто теперь фактически ему принадлежал. Да и не мог он объективно поступить иначе: он так и не смог примкнуть к тому стаду, которое, позабыв обо всем, фактически поклонялось только зеленому богу Федеральной резервной системы США.

Переход дался тяжело. Люди были изнурены, хотя караван и двигался очень медленно, проходя в день едва ли пять-шесть миль, но тем не менее походная жизнь – это не прогулка перед сном.

Пограничное встретило своего барона ликованием, полоняне же восприняли поначалу это по-иному. А как они должны были воспринять воцарившуюся радость, если сами являлись лишь частью добычи, которую с таким ликованием сейчас встречали люди? Только позже, когда людей разобрали по домам, чтобы дать им отдохнуть, перевести дух и привести себя в порядок, им стало ясно, что радовались люди вовсе не полону, а именно возвращению барона, о тяжелом ранении которого все уже знали, и просто обрадовались, когда он въехал в село, самостоятельно восседая на своем коне, хоть и с перевязанной рукой, но все же со здоровым румянцем на лице.

Известно стало новым кабальным и о том, что сейчас спешно строились для них новые дома, ничем не уступавшие тем хоромам, в которые их привели местные жители. О том, что кабальные также жили весьма неплохо, а даже и куда лучше, нежели свободные арендаторы в других землях. Другое дело, что они все едино оставались кабальными, но небывалое дело: те, кто хорошо трудился, имели все шансы обрести свободу, и такие были – немного, но были. Одним словом, в конце тяжелого перехода, полного неизвестности, их ждали приятные вести – их новый хозяин был человеком строгим, но справедливым и заботливым.

Едва соскочив с коня посреди площади перед церковью, Андрей тут же попал в объятия жены. Увидев Анну, которая, будучи в интересном положении, преодолела неблизкий путь, чтобы встретить своего мужа, Андрей даже и не знал, радоваться этому обстоятельству или строго указать супруге на недопустимость подобного поведения.

– Анна…

– Все знаю. Виновата. Извини, больше не буду. Я просто по тебе соскучилась.

– Бог мой, я тоже по тебе скучал. Но нельзя же… – Не договорив, он осекся и опустил взгляд на свою руку, безвольно висящую на перевязи, к которой были прикованы вдруг наполнившиеся слезами глаза жены. – Вот так вот. Будешь ли ты теперь любить калеку? – попытался он пошутить.

– Дурак. Боже, какой же ты дурак. – Она сделала шаг к мужу и наконец, уткнувшись в его грудь, закованную в доспехи, разразилась плачем.

– Ну, это… Анна, люди вокруг.

– Ну и пусть.

– Ну, хватит. Вот проржавеют доспехи – потом замучаюсь их отчищать.

– Яков отчистит, – сквозь слезы парировала она.

– Забыла. Он сам ранен. – Андрей вдруг почувствовал, что ему и самому говорить трудно, так как к горлу подступил твердый комок, который никак не хотел уходить, сколько он ни сглатывал его. – Дети-то где?

– Здесь где-то, с деревенскими мальчишками убежали играть. Староста сказал, что за ними обязательно присмотрят. – Да, с этим ничего не поделаешь, сорванцы были еще теми непоседами, и Андрей не собирался ограничивать их. Чтобы стать хорошими хозяевами, нужно все самим облазить да шишек набить, а чтобы в людях видеть людей, а не быдло, нужно общаться с ними с самого детства.

Наконец им удалось совладать с собой и успокоиться. Оторвавшись от жены, он взглянул на остальных встречающих, которые деликатно стояли в сторонке, пока происходила сцена встречи.

Падре Патрик стоял рядом с падре Иоанном и с умилением наблюдал за сценой встречи своих прихожан. При этом его взор был сосредоточен не только на Андрее и Анне, но и на остальных дружинниках, которых также встречали домашние, – разумеется, тех, кто обзавелся семьями. Были здесь и несколько овдовевших женщин – что и говорить, поход без потерь не обошелся.

Оторвавшись от жены, Андрей, по уже заведенному обычаю, повинился перед вдовами за то, что не уберег кормильцев. Повинился искренне, от чистого сердца. Конечно, это уже вошло в обычай, да только отношение у Андрея было вовсе не обыденным, потому что он искренне сожалел и оплакивал каждую потерю. Перед этими же женщинами он и вовсе считал себя особо виноватым. Ведь не было острой надобности в этом походе, хотя, с другой стороны, как ни тренируйся, а боевой опыт – он нужен, а как его получить, не потеряв соратников? Не знал он иного пути, он и себя не жалел и за спинами не прятался. Рука, покоящаяся на перевязи, явственно указывала на это тем, кто остался без кормильцев, – вот только брошенными они не будут, в этом Андрей дал себе клятву и был намерен сдержать слово, данное самому себе, а обмануть себя куда труднее, чем окружающих.

Прошли в церковь, падре Патрик провел панихиду по павшим воинам. Отслужил службу и во здравие вернувшихся из похода воинов. На службу набилась полная церковь, хотя и не воскресенье, и время было горячим: урожай на полях еще не весь сжат, но люди оставили на время дела. Всем места не хватило, так как народу прибыло, – те, кто не уместился в церкви, стояли плотной толпой перед нею.

Когда они вновь оказались на улице, Анна, в очередной раз вытерев выступившие непрошеные слезы, взяла Андрея под руку и, прильнув головой к его плечу, проговорила:

– Андрэ, давай навестим местную лекарку.

– К чему? – удивился Андрей. Руку худо-бедно спасти удалось, на большее надеяться было просто бесполезно. Такие увечья нередко приводили к инвалидности даже в его мире, где медицина шагнула далеко вперед, чего уж ждать от средневековой лекарки.

– Про старуху Арию прямо чудеса рассказывают, – с жаром проговорила она.

– Пустое. Все, что можно было сделать, уже сделали.

– Ну ради меня. А вдруг она и впрямь на чудеса способна?

– Анна, она лекарка, а не колдунья и не волшебница.

– Ну прошу тебя.

Андрей хотел было упереться, но потом, взглянув во вновь наполнившиеся слезами глаза жены, махнул на все рукой и согласился. С другой стороны, в сердце закралась надежда, впрочем, угнездиться ей там он не дал: незачем – потом разочарований будет меньше.

Типовой домик старухи-лекарки встретил его стойким запахом разнотравья, от которого приятно закружилась голова. Ладно, попытка не пытка, как говаривал Иосиф Виссарионович в известном анекдоте.

Руку старуха осматривала долго и вдумчиво, не раз и не два заставляя искажаться его лицо от нестерпимой боли, пару раз срывая с его уст непроизвольные стоны, неконтролируемую брань и высекая из глаз слезы. Анна присела в сторонке и, прижав руки к груди, с надеждой взирала полными слез глазами на все манипуляции старухи.

– Пошто сразу-то не приехал, господин барон? Пошто целый месяц тянул?

– Какой месяц, бабушка? – искренне возмутился Андрей, но особо не удивился заявлению старухи.

– Дак нешто я не вижу, что ранению никак не меньше месяца?

– Ранили меня только девять дней назад, бабушка.

– Эка. Ну да, ну да, слышала я о таком, сама-то не видела, но слышать еще от моей бабки доводилось. Знать, царапины всякие не успевают появиться, как сразу и заживают?

– Есть такое дело, бабушка. – Андрей обратил внимание на то, что это его обращение «бабушка» сильно льстит старухе, настолько сильно, что она даже вся зарделась как девчушка молоденькая. Но вместе с тем от подобного обращения старуха стала вести себя как-то раскованно, более уверенно и по-деловому.

– Кабы сразу ко мне – так все могло быть и проще, а так… В общем, господин барон, дело тут такое. Нужно снова взрезать твою руку, чтобы до костей добраться, сызнова их сломать и сложить, а то эвон, мало того что локоть не гнется, так еще и рука кривая – что за коновал ее прилаживал, Господи прости?

– А с локтем что?

– Не знаю. Видеть надо. Чем тебя, господин барон?

– Копье.

– Худо. Одно скажу: хуже не будет точно, а выйдет – так слеплю все как новое, тело твое до жизни больно охочее, может, и воспротивится увечью, если помочь ему должным образом.

Андрей задумался, но ненадолго. Это не известная ему Земля и не российские врачи, которые, чтобы срубить лишнюю деньгу, начинают обнадеживать пациентов, а больше их родных, а как не выходит – так и разводят руками: мол, сделали все, что смогли, а деньги – какие деньги? – старались же, силы последние прикладывали, ну оказалась болезнь сильнее, так в том и не их вина, вот если бы… Да только здесь ситуация иная, да и статус его иной: не было бы надежды – так старуха и не обнадеживала бы, чревато, знаете ли, и никто ее по судам таскать не станет – он сам суд на этой земле. Знать, знает что-то старуха. А раз так…

– Ладно, бабушка. Режь и ломай. Только мне бы для храбрости на грудь принять.

– И не помышляй, – замахала старуха руками. – От вина, оно конечно, и польза бывает, если в меру, да только не сейчас. Дам я тебе сон-травы, уснешь как младенец, а проснешься – так я уже и управлюсь. А ты, госпожа, шла бы куда, неча тебе тут делать, не то испереживаешься и прямо тут сынишку и родишь.

– У меня дочка будет, – улыбнувшись сквозь слезы, возразила Анна.

– Ну, может, и будет когда, да только не в этот раз.

– Как же так, мне все говорили… – Она, не договорив, уставилась на старуху.

– Не знаю, кто и что тебе говорил, госпожа, да только родится у вас сынишка, будет рыцарем отцу на радость.

При этих словах Андрей разочарованно крякнул, а Анна метнула на него сожалеющий взгляд. Почему-то в диагноз старухи они поверили сразу.

– Опять, стало быть, меня обделили. Анна, а ты ведь обещала, – шутливо погрозил пальцем Андрей, дивясь про себя тому, что все-то у него не как у людей: в прошлой жизни страсть как хотел сына, да только дочек и народил, здесь до дрожи в коленях хочет дочь – ан нет, третий пацан.

– Никак дочку хотел, господин барон?

– Было дело.

– Ну так ваши годы-то молодые, народите и дочку. – Говоря это, старуха стала извлекать из отдельного сундучка различные приспособления, из которых нож, удивительно похожий на скальпель, только с куда более длинным лезвием, выглядел самым безобидным. Права старуха: нечего тут делать Анне. Подмигнув жене, он скосил глаза в сторону двери, и она, послушавшись мужа, направилась на выход.

– Надоело уже сидеть в этой дыре!

– Ну ты и сказал. Тоже мне дыру нашел – вот когда мы добивали Марук, вот там приходилось сиживать в куда худших местах. Гибр по сравнению с ними просто райское место.

– Не придирайся к словам, Глок, ты понял, о чем я. Вот уже год мы стоим лагерем близ этого города, солдаты уже осатанели от безделья, местные шлюхи уже приелись, местные трактиры стоят поперек глотки, еда невкусная, вино не пьянит. Мы – солдаты, и нам для полного счастья нужна добрая схватка. Император обещал нам походы, битвы, штурмы крепостей, засады и яростное сопротивление противника. И где это все?

– Всему свое время, Брон.

– Э-э, нет, Глок, ты меня не успокаивай. Мы прибыли сюда больше года назад, как раз по весне, все говорило о том, что мы немедленно отправимся в поход, армия полностью готова, тылы подтянуты, суда снаряжены – и вдруг мы становимся лагерем, и даже не на границе со степью, а в нескольких переходах от нее. Прошла еще одна весна, и пришло лето, время снова упущено, а значит, и в этом году не будет обещанного похода.

Гук, пригубив кружку с вином, недовольно скривился: вино не самое худшее, но доводилось ему пить и получше. После этого он скосил взгляд в сторону двоих сидящих в другом конце зала трактира, занимавшего весь первый этаж, – второй был предназначен для постояльцев, семья же хозяина занимала третий, впрочем, во время наплыва постояльцев половина комнат, предназначенных семье, тоже уходила внаем: ни один трактирщик не упустит возможности сбить лишнюю монету. Нет, он не пытался подслушивать разговор, никоим образом не предназначенный для его ушей, эти урукхай ему даже не были знакомы, вот только они, чувствуя себя совершенно раскрепощенно, даже и не думали говорить хотя бы вполтона – наоборот, говорили они нарочито громко. Такие субчики ему были хорошо знакомы – слишком высокого мнения о себе и низкого об окружающих. Судя по их словам, они участвовали в последней большой войне, а ветераны, прошедшие сквозь горнило войны, всегда взирали на окружающих свысока.

Беглого взгляда, брошенного в их сторону, было достаточно, чтобы оценить, кто именно сидит за тем столом. Шлемы с черными продольными гребнями безошибочно подсказали ему, что ведущие задушевную беседу состоят в низшем офицерском звании цербенов, командуют пехотным подразделением гестов и, судя по их возрасту и внешнему виду, поднялись они до этих званий из рядовых – это потолок, до которого вообще мог дослужиться безродный, впрочем, был один вояка, который сумел выслужиться аж до прайдера. С другой стороны, он мог посмотреть и на себя. Сам из простой семьи, но вот сидит здесь в звании ратона, которое он получил из рук префекта пограничной стражи буквально вчера. До этого он также был цербеном, правда, в кавалерии равнозначные звания считались на ступень выше, чем в пехоте, но тут объяснение было проще некуда. Поступил приказ императора увеличить в пограничных крепостях численность кавалерии от бата до эска, а где набрать командиров? Не так много благородных хочет служить в пограничной страже на границе с нищими степняками, не говоря об унылости и скуке. Хотя насчет скуки можно и поспорить – это как нести службу: его эску, например, скучать не приходится. Вот и пришлось префекту повышать в званиях неблагородных, благо закон это ему позволял. В принципе ограничений и потолков в званиях ни для кого не было, каждый мог подняться хоть до гебера, хоть до командующего армией, но то на бумаге, а жизнь вносила свои коррективы.

– И чего Всевластный разводит разговоры с этими степняками? Выдвинуться армией, пожечь их стойбища, перебить их, а оставшихся посадить на цепь – рабы Империи все еще нужны. А потом можно этих людишек брать голыми руками.

– Гхек. – Не выдержав бахвальных речей офицера, Гук едва не рассмеялся.

– Я сказал что-то смешное?! – заметив смешок Гука, взъярился один из офицеров – как понял ветеран, тот, которого звали Брон.

Гук ничуть не удивился подобной реакции. Да, на нем были кавалерийские доспехи, но также на нем был и серый плащ, безошибочно указывающий на принадлежность к пограничной страже, а как может относиться к подобным воякам ветеран, прошедший всю последнюю кампанию? Но все же зарвавшегося офицера нужно было поставить на место.

Гук поднялся из-за стола и сделал маленький шажок в сторону, ровно настолько, чтобы зарвавшийся пехотинец увидел его шлем. Доспехи во многом походили друг на друга, поэтому, чтобы выделить звания, использовались различные расцветки гребней, приведенные к единому образцу. И солдатам, и офицерам возбранялось покидать расположение без шлемов даже на территории лагеря. За появление вне расположения подразделения без шлема предусматривались самые различные наказания, и самое безобидное из них – это двадцать плетей, а можно было загреметь и в цербу смертников, существующую при каждой пикте. Ты мог не надевать шлема, но носить его должен был так, чтобы его было хорошо видно.

Увидев его шлем, цербен тут же дал задний ход. Нагрубив даже геберу, если от тебя скрыт его шлем, ты мог избегнуть наказания, впрочем, насчет гебера это явно перебор: офицера такого ранга можно безошибочно определить по доспеху, хотя тот и выполнен по общему образцу. Но если ты не остепенишься, когда тебе становится ясным, что перед тобой старший по званию, то это уже чревато.

– Прошу прощения, господин ратон.

– Тебе не за что извиняться. Я сам виноват, что загородил свой шлем. А что касается степняков, уж извините, парни, но вы так громко разговаривали, что только глухой мог не услышать. Так вот, что касается степняков, то кто вам сказал, что они будут спокойно сидеть и ждать, когда приблизятся наши пикты и сожгут их дома? Степняки – кочевники и быстро перемещаются по степи, а она большая, очень большая. Так что пока мы будем за ними гоняться, их воины собьются в орду и зададут нам жару.

– Господин ратон, вы хотите сказать, что наша армия, поставившая на колени весь цивилизованный мир, не сможет справиться с горсткой дикарей?

– Ну, во-первых, давайте, парни, без чинов – я вижу, что вы такие же ветераны, как и я. А во-вторых, не надо их недооценивать. Степняки очень неплохо воюют в степи, а вы собираетесь именно в степь. Нет, в итоге они, конечно, проиграют, но вот ты, Брон, готов положить половину своих людей ради сомнительной победы над нищими степняками? Вижу, что нет. Так почему же Всевластный должен иметь иное мнение? Его цель другая. Он хочет захватить богатые земли людей. Тут, кстати, тоже не все так просто. Люди – неплохие воины.